Мастер Грёз

Малыш Карло всегда вспоминал о нём, когда тайком пробирался по протоптанным им тропинкам в лесу фей. И вот теперь он вновь шёл по тому же пути, видел те же укутанные снежной бахромой ёлочные ветви, потрескавшуюся старую древесину многовековых дубов, и чувствовал то же хвойное благоухание, растекающееся по тропинкам леса тягучим пряным сиропом, и манящий, сладковато-терпкий запах диких ягод. Следуя за ароматами, малыш Карло ступил на хрустящий белый снег и вышел к ручью, текущему с чистейшего, как хрусталь, родника в горах. По обе стороны от ручья стлались берега, обсаженные дикой черникой. Но всякий раз, когда он срывал себе пару ягодок и вкушал их, они были настолько кислыми, что у него сводило скулы. Сам не зная почему, он всё равно продолжал каждый раз снова и снова её срывать. Просто это тоже представляло из себя некоторый запрет, а раз уж он уже бессовестно ступал по заповедной земле фей, то и пару ягод мог себе присвоить; гулять так гулять.

Так, снабдив себя кислыми ягодами и начинив карманы шишками, он вышел к чаще леса, где росли орешники. Именно там, как говаривал старший братец-сказочник, проживала одна из самых важных фей. Он даже однажды сказал, что видел её. Конечно, он не мог её не видеть. По его словам, это была крошечная женщина со смуглой кожей в платье из листьев и трав, она жила под орешником. Сколько раз Карло ни заглядывал под ореховые деревья в чаще, ничего кроме орехов не находил.

«О чём я думал! – разочарованно думал он про себя. – Меньше верить надо было тому болтуну». И всё равно, время от времени приходя к орешнику, неволею так и засматривался. Как бы он ни старался быть благоразумнее, путеводный голос того болтуна был слишком громок в его душе, и иногда он просто не мог ему не подчиниться.

Затем он вышел по тропинке из леса прямо на опушку, с которой открывался вид на предгорья, сплошь выстланные цветами; расцвеченные нежно-зеленым нефритом трав, лиловыми аметистами горного вереска и жемчугом подснежников. На предшествующих горам холмах раскинулись тут и там ветряные мельницы, чьи тяжелые крылья рассекали прохладный воздух, идущий с горных вершин, а сами горы, облаченные в снежно-туманные накидки, напоминали малышу Карло пастухов в их наплечных накидках из белоснежной овечьей шерсти. Эти пастухи сторожили путь к небесным чертогам, и это была ещё одна сказка старшего братца, о которой Карло всегда вспоминал, когда засматривался на плавающие по бескрайнему небу облака. Это были истории о заоблачных пирах: о том, как сказочные герои, герои легенд, отправившиеся после гибели на небеса, пировали в тамошних чертогах, услащаясь снежинками как сахарными леденцами, а мякотью облаков – как вкуснейшими сливками. Эти сказки несомненно будоражили воображение Карло, но он также помнил, при каких обстоятельствах старший братец однажды поведал ему об этих чудесных историях: как раз в тот день он подрался с мальчишками в приюте и вместе с Карло, который не мог сделать ничего, кроме как заплакать от сочувствия, вышел прогуляться к опушке леса. Всё лицо братца покрывали синяки и ссадины, его шляпа была истоптана, а рукава порваны. И тем не менее, устремляя взгляд заплывших глаз вдаль, к горным долинам, он всё равно улыбался.

«Послушай, Карло, – говорил он ему. – Вот мне накостыляли за мою болтливость, но ты же не заткнешь меня? Моя болтовня ведь тебе не мешает, ты её не слышишь?»

Карло счел вопрос по его губам и робко покивал.

«Вот спасибо тебе. Это так здорово, что ты не слышишь меня, но всегда слушаешь! Ты такой милашка! Я тебе рассказывал про пиры в облаках? Ах-ха-ха, а я тебе пел песню про облачные страны? Ты не слышишь, а я попробую громко, подставляй ухо давай! Аха-ха-ха, шучу. Ты немного же слышишь? Так вот слушай…»

И Карло вслушивался. Не различая некоторых звуков, он слышал отголоски пения братца как эхо в глубине пещеры, но это нисколько не мешало ему поистине наслаждаться этими простыми, шутливыми, незамысловатыми песнями, пропетыми ему на ухо сипловатым мальчишеским голосом. Больше ему никто так не пел. Колыбельные синьорины Вероники, хоть и обладали немалой ценностью для всех детей, для Карло не имели звучания. Как и народные песни, которые горланили мальчики, как и девчачьи частушки, как и мелодии, которые остальные дети разучивали на уроках музыки, когда к ним в приют приходил их учитель, сельский музыкант Бернардо. На этих уроках ему, впрочем, делать было совершенно нечего.

Вовремя вспомнив о своих других братья и сёстрах, малыш Карло встрепенулся: он так загулялся, что и забыл о своих обязанностях. Он должен был уже бежать обратно в приют. Едва он опомнился, сразу же побежал обратно по той же тропинке через лес. В конце концов выйдя из священной рощи фей, он очутился на главной, самой широкой дороге в Санта-Марции, по которой поспешил к приюту.

Сиротский приют синьорины Вероники представлял из себя вполне обычную сколоченную из брёвен и досок лесных деревьев деревенскую избушку, с двором, где дети играли в снежки и где стояли снеговики, и садом, где цвели под снегами розы, за которыми синьорина Вероника столь рачительно ухаживала. Малыш Карло вошёл в избу, сразу стряхнул с себя снег и снял свои валенки и шапку. Он пробежал на кухню, к каменной печке, откуда струился тёплый ароматный дым. Как раз там он застал за готовкой воспитательницу и девочек. Восьмилетние Лючия и София помогали печь хлеб, а десятилетняя Флора чистила тыкву, морковь и грибы для супа. Увидев Карло, они дружно помахали ему.

– С возвращением, малыш.

Он помахал им в ответ и огляделся. Вокруг них стояло множество кувшинов и глиняных кастрюль, везде лежали деревянные ложки, черпаки и поварешки, и везде что-то дымилось, варилось, парилось или жарилось. В старом закопченном очаге, над пылающим огнём, уже грелся весь почерневший от золы котелок, а под буфетом, влекущим запрятанным в нём льняными мешочками с печеньями, прибереженными на Новый год, уже стояли приоткрытые пузатые глиняные горшочки с мёдом и вареньем для чаепития после ужина. Но перед этим, детям ещё следовало выполнить много разных поручений. Синьорина Вероника поручила одним мальчикам сбегать на ферму недалеко от приюта за картофелем, другим – за молоком и сыром, а третьим – к дровосеку за дровами. Взамен она дала им корзинки собранных ею лесных грибов, как подарок фермерам. Все уже отправились выполнять свои небольшие поручения, и вот только Карло ещё не получил своего. Он только вернулся домой, и синьорина Вероника по его виноватому лицу тотчас же догадалась, в чём дело.

– Опять ходил к роще? – спросила она, поставив руки в боки и направив на Карло свой корящий и тем не менее заботливый, отчасти обеспокоенный взор. – Сколько ещё раз нужно надрать тебе уши, чтобы ты понял, что нельзя? Ведь это не только святые земли, но и очень опасные, ты мог заблудиться и замёрзнуть! Ах, ну право слово, без толку с тобой об этом говорить. Ты последнее время сам не свой. Иди к пастуху. Попроси у него шерсти, я сошью из них новые варежки к Новому году.

Карло изобразил на лице недовольство и показал жестами, что не хочет.

– Не капризничай, Карло, ты ведь уже взрослый, – назидательно ответила она. – Ступай, пока не стемнело.

Только он смирился и, вздохнув, собрался было уйти, как на плечо ему легла теплая рука синьорины Вероники. Он обернулся и увидел, что теперь она слегка изменилась в лице. В её глазах мелькнула снисходительная нежность.

– Веселее, ведь скоро праздник.

Карло безутешно улыбнулся и вышел во двор, вновь надев шапку и валенки.

Он побежал вверх по склону к пастушьей хижине, примостившийся на одном поросшим ледяно-лиловыми цветами холме. Малыш Карло хорошо знал местного пастуха, у которого синьорина Вероника всегда занимала овечью шерсть. Это был живший в своей хлипкой хижине одинокий, угрюмый, молчаливый старик, пасший овец в горах каждое утро и всегда носивший с собой деревянный посох с колокольчиками и маленькую корзинку, куда собирал травы да корешки. Похожий на обтянутого морщинами лешего, пастух всегда хмурился, никогда не говорил ни единого доброго – или даже хотя бы какого-нибудь слова, и порой Карло казалось, что он тоже глух. Он был глух к людям вокруг, будь то дети или взрослые, и был благосклонен только к своим безмолвным овечкам. И к малышу Карло – поскольку тот тоже никогда с ним не разговаривал. Сам Карло крайне не любил пастуха за его вечную хмурость, сам всегда хмурился, когда его принуждали идти к нему за шерстью, но не мог отрицать того, что среди всех деревенских Санта-Марции только с ним он был незримым образом связан.

Когда Карло прибежал к нему, старик уже гнал овец с дальнего холма и медленно подбирался к своей хижине. Как и обычно, Карло молча поприветствовал его, помахав ладошкой, пастух молча взглянул на него исподлобья – даже не кивнул, – но это значило не иначе как его ответное приветствие. Они прошли в пронизанную горным морозом хижину, где старик вручил малышу Карло набитую шерстью корзину, однако перед тем, как отпустить его обратно, что-то пробурчал себе под нос, отдал мальчику свой деревянный посох с колокольчиками и указал на овец, плутовавших по полю. Карло был, пожалуй, единственным, кто мог как нельзя лучше истолковывать бессловесность пастуха и его просьбы, которые при его невзрачном выражении лица больше походили на указания. Сколько бы Карло ни задевало это, он на самом деле ничего не имел против того, чтобы помочь старику загнать овец обратно в хлев. Он, конечно, выполнил просьбу пастуха и загнал каждую овечку под крышу, после чего вернул посох и водрузил себе на спину корзину, полную овечьей шерсти. Только возвращался он обратно в приют, полный той самой обиды, которая так часто наполняла его сердце последнее время. Он никуда не мог от неё деться, она преследовала его и туманила душу.

Затуманенный этими обидами, он совсем погрузился в себя и по дороге в приют не заметил, как вышел на просёлочную дорогу. Обычно ему не приходилось напоминать себе о собственной глухоте и о том, что ему надо держаться у обочины. Но на сей раз он брёл домой в такой глубокой задумчивости, что не проследил за собой, и когда он оказался на дороге, на него неожиданно наехала мчащаяся со стороны севера карета. Изящная, с великолепным крепом, изысканными серебряными завитушками, запряженная статными бурыми лошадьми и ведомая наряженным в расписной мундир кучером – она появилась как будто бы из ниоткуда и столь быстро пронеслась, что Карло едва успел отступить в сторону. От перепуга он споткнулся, упал, и вся шерсть повалилась из корзин прямо в снег. Кучер тем временем что-то грозно и предупредительно прокричал: Карло не составило труда понять, что он выругался на него. Так или иначе, он не остановил карету и продолжил неумолимо гнать лошадей вперёд, и вскоре карета, столь неожиданно появившаяся на дороге, так же быстро скрылась за поворотом, а сбитый с ног Карло так и остался сидеть в снегу. Он и не думал, что за сегодняшний день сможет ещё больше разобидеться на этот мир.

Но он не мог дольше просиживать на обочине. Пыхтя, он поднялся, собрал разбросанную шерсть, взвалил корзину себе на спину и поглядел вслед умчавшейся неведомо куда карете. Он почувствовал, что в нём вот-вот загорится нечто большее, чем обида, но как обычно и бывало с ним, он заблаговременно утихомиривал в себе любой негодный порыв и силился привести себя в состояние смирение тем, что вспоминал сказанные когда-то давно слова старшего братца.

«Эгеее, не унывай, Карло! – говорил он, игриво теребя малыша за плечи. – Лучше погляди, как я кувыркаюсь. Смотри как я хожу на руках, как циркач! Гляди как я могу свернуть язык в трубочку. Ты так можешь? Ну-ка, покажи!» – Он, как и всегда, никогда не гнушался дурачеств и всегда был только рад лишний раз покривляться или вовлечь в свои шальные дурачества кого-нибудь ещё. По сравнению с тихим, покорным маленьким Карло старший братец был самым настоящим непоседой. Но всякое его баловство даже таких, как Карло, понуждало смеяться. Теперь же о тех былых мгновеньях увеселения можно было только вспоминать. И тем не менее именно вспоминая о них, Карло учился брать себя в руки. Он повторял у себя в голове голосом братца: «Не унывай, Карло!» и, прихрамывая, шёл вперёд.

Во дворе приюта мальчишки Ченни, Петруччо и Альберто играли в снежки. Все окрестности могли слышать их развеселый хохот. Все, но не Карло. Он отворил калитку, вошёл во двор, глядя себе под ноги, и не углядел, как один плотный снежок прилетел ему в грудь. Он тут же поднял глаза и увидел, как Ченни неподалёку отпустил руку, которой секунду назад замахнулся. Он проказливо заулыбался:

– Ох, извини, малыш, – сказал он. Карло прочитал его сомнительное извинение по губам. – Мы случайно в тебя попали. Мы бы тебя окликнули, да ты бы всё равно не услыхал.

Карло только и мог, что насупиться. Что толку обижаться на балующихся мальчишек? Они всегда такими были, никогда не звали его играть с ними, и Карло, хотя и понимал их нежелание вовлекать его в их игры, видя, как им весело, всегда вешал нос. Порой ему также хотелось порезвиться. Желание этого простого детского раздолья, с беготнёй и громким хохотом, было бессмысленным, как и многие другие желания, которые просто не могли быть исполнены для малыша Карло. С детства он мог играть только в шашки и карты, в кубики и солдатиков, а когда все остальные ребята резвились вместе во дворе, то играя в снежки, то в прятки, то в догонялки, он лишь сидел у окна и читал книжки, рисовал или помогал синьорине Веронике с домашними делами. Душою он тянулся к остальным ребятам, и иногда ему даже казалось, что они зовут его: «Малыш Карло! Малыш Карло! Айда с нами!», но тотчас же он развеивал все эти бесплодные фантазии: таких, как он, никогда не зовут поиграть, такова его судьба. В очередной раз почувствовав себя одиноко, он вновь смирился с этой судьбой. Ченни, Петруччо и Альберто уже убежали, а Карло вернулся обратно в приют.

В приюте было хорошо натоплено, вкусно пахло огнём, теплящимся в печи, и уже готовым ржаным хлебом с подгоревшей корочкой. Синьорина Вероника зажгла повсюду свечи, и весь большой стол поодаль от кухни уже был накрыт к ужину, уставлен горшочками с запеченной тыквой, кастрюлями с горячим сытным супом. Войдя в избу, Карло оттаял. Он вручил синьорине Веронике корзину с шерстью и получил благодарственную ласку в виде мягкого поглаживания по голове.

– Вот спасибо тебе, малыш, – поблагодарила Вероника. – Всё прошло хорошо? Старик пастух не ругался?

Карло кивнул в ответ на первый вопрос, покачал головой в ответ на второй. Больше ничем он не мог поделиться с синьориной. Впрочем, он бы и рад хоть о чём-нибудь ей когда-нибудь рассказать, но он в конце концов даже не умел делиться своими переживаниями. Потому он только кивнул, после чего молча уселся за ужинный стол. Синьорина Вероника попросила Лючию сбегать за мальчишками и позвать их на ужин, а Флору – собрать и усадить за стол младших ребят. Совсем скоро вернулись мальчики, и все – и старшие дети, и младшие, и синьорина Вероника – все уселись одной большой компанией и принялись ужинать. Как и обычно, Карло чувствовал, что было шумно, он ощущал это и по непрекращающимся колебаниям отовсюду: стучали ложки и вилки, все разговаривали, смеялись и неряшливо черпали суп; старшие кормили самых маленьких с ложки, а синьорина Вероника пыталась урезонить ребят, взявшихся толкаться за столом и сыпать крошками на пол. Карло мог только наблюдать за всей этой суматошной картиной, и пока он наблюдал, аккуратно и медленно хлебал свой суп.

После ужина, к чаю каждому досталось по ломтику румяного поджаристого сухарика, и дети с удовольствием намазывали на него варенье или мёд. Затем, вдоволь насладившись горячим чаем и сластями, все ребята расселись в гостиной, и как только каждый занял своё место возле очага, присев на старую подушку и завернувшись в плед, начался блаженный час вдохновения: игр, вязания, рисования и сказок, когда за морозным окном шёл вечерний снегопад, а огонь игриво светил в очаге. Младшеньким детям синьорина достала игрушки из общего сундука, а старшие же развлекали себя самостоятельно. В тот вечер они решили смастерить несколько ёлочных игрушек на ёлку. Из чего попало: из деревяшек, из тканей, из пуха, из оставшегося войлока, из пряжи, из остатков глины. Карло же, уединившись с самим собой, сел поодаль от огня, поджав под себя колени. После удара кареты у него ещё ныла нога и он, морщась, поглаживал её, надеясь, что боль скоро стихнет.

Тем временем, пока малыш тоскливо посиживал в стороне, остальные дети в этот вечер были, напротив, полны воодушевления. Близился Новый год, и каждого увлекали приятные предпраздничные хлопоты, мечты и грёзы. Дети верили, что и в этот год святые волшебники порадуют их новогодними подарками и исполнят все их самые заветные желания, загаданные в ночь перед наступлением праздника. Увлеченные своими ёлочными игрушками, они делились друг с другом своими чаяниями перед грядущими временами чудес. Первая начала Лючия:

– Я весь год подметала в кладовке и собирала из прутьев новые веники. Я это делала, конечно, не для награды, а просто так, но святые волшебники всегда наблюдают за нами, поэтому в Новом году я, может быть, получу новые туфли. Кожаные, с блестящей застежкой. – Последнее она произнесла, на всякий случай скрестив пальцы в молитвенном жесте и прикрыв глаза: видимо, исподволь напоминая святым о своих трепетных намерениях. Ведь наблюдая за другими детьми, они вполне могли и позабыть, ради чего Лючия весь год ходила с веником в руках.

– Я весь год колол дрова у дровосека Петро, – продолжал Марко. – Теперь у меня все пальцы в занозах. Но это пустяк! Я бы хотел на Новый год от святых волшебников получить лайковые перчатки, как у графов в Чарманто!

– В этом году я каждый день прибирался в нашем классе, когда уходили учителя, – подхватил Ченни. – Я очень надеюсь, что волшебники подарят мне за это флейту, чтобы она была моя собственная, а не учителя Бернардо. Хочу играть на флейте, когда захочу, а не только на уроках музыки.

– А я весь год сама пробыла учителем. Учила младшеньких правописанию; это на самом деле сложно, они никогда не слушаются! – София грозно, по-учительски взглянула на младших ребят, сидящих у камина с игрушками. Они не уловили её негодования и продолжили мирно играть фигурками лошадок. София же вздохнула, смирившись. – Вот бы святые волшебники за мои труды подарили мне набор красок. Я хочу создать большую картину нашей деревни. Санта-Марция такая чудная зимой!

Следом своими желаниями поделилась Флора, скромно и застенчиво:

– Я весь год помогала синьорине Веронике на кухне, научилась готовить грибной суп и похлебку из тыквы. Это совсем пустяк, но… вот бы святые волшебники подарили мне за это какой-нибудь красивый платок, какие носят примадонны где-нибудь в королевстве.

– А я весь год шила куклы для маленьких, – тотчас же ответила Кьяра, гораздо более уверенно. – Но у меня уже кончились нитки и ткани, в следующем году придется шить из остатков. Ах, только бы святые волшебники подарили мне немного новых тканей!..

– Я весь год убирал снег с крыльца и протаптывал дорожку от калитки к двери, – уже продолжал Альберто. – Вот бы в Новом году мне подарили какую-нибудь новую книгу; я уже прочитал все свои сборники рассказов по десять раз и уже знаю их наизусть.

Все засмеялись, ребята постучали ему с сожалением по плечу. Казалось, что почти все дети, сидящие в кругу, успели поделиться своими грёзами. Их мечтательность и надежды словно наполняли всю гостиную теплом и магией, верой в истинное новогоднее чудо. Каждый верил, что доброта их поступков ни коим образом не останется незамеченной и все желания непременно обратятся в явь. Только лишь малыш Карло, сидящий в стороне от остальных детей и молча наблюдающий за ними, не имел никаких особых мечтаний. По крайней мере, тех, коими мог бы поделиться. Тем не менее мальчишки в одночасье всё же решили поинтересоваться:

– А ты, малыш Карло? – Дабы привлечь его внимание, они подскочили к нему и сели рядом, касаясь его плеча. – Чего пожелаешь?

В прошлом году он, как всем было известно, желал новые карандаши и бумагу – для учёбы и рисования. В позапрошлом году было то же самое. Не уклоняясь от этой маленькой традиции, он пожелал то же самое и в этом году, отчего Петруччо нарочито закатил глаза.

– Какое скучное желание! – возмутился он. – Учителя нам всё равно раздают бумагу и карандаши, что же в этом такого примечательного? Вот я на Новый год хочу от волшебников двадцать золотых червонцев. Я сам распоряжусь ими как хочу. Вот захочу купить себе новых фишек – накуплю, и буду всегда вас всех выигрывать.

Мальчик Лука рядом с праведным возмущением толкнул его в бок.

– Эй, так нельзя! Нельзя ничего требовать от святых, особенно монеты. Это нехорошо, они тебя услышал и подумают, что ты жадный и любишь золото, а они таким детям ничего не дарят.

– А что не так? Я честно протрудился весь год и в ответ прошу всего двадцать крон. Это же всего ничего. Для волшебников это пустяк: чего им стоит наколдовать мне немножко денег?

– Негоже желать денег. Вот я весь год чистил печку от сажи, у меня все рубахи почернели даже. Но я ничего не хочу от святых волшебников. Это их воля, если они захотят мне что-нибудь подарить, я буду рад любому подарку.

– Да что ты говоришь? Слыхал я, как ты перед сном молился и просил всех святых, и фей, и богов, чтобы дочка синьорина Моро из деревни к тебе на руки бросилась! То же мне, святоша… – не успел договорить с язвительной насмешкой, как стеснительный Лука, покраснев с головы до пят, тотчас же заткнул ему рот ладонью, и пристыженно прошептал: «Молчи».

Тем временем младшая девочка Аньола смеялась, разукрашивая кисточкой свою ёлочную игрушку, похожую на прелестный имбирный пряник.

– А я вот сразу написала послание волшебникам на бумажке. Они знают, они видели, что я весь год ухаживала за своими грядками в саду, и я попросила их, чтобы в Новом году у нас было больше урожая. Пусть у нас будет больше моркови, тыквы будут покрупнее и послаще, и грибов в лесу будет больше, а не одни лисички и опята.

– Ну ты дуреха, – хохотнул Альберто, потешаясь над её легковерием. – Как тебе святые это подарят? Урожай не только для тебя растёт, и грибы в лесу такими всегда были. Вот положат тебе волшебники семена под подушку, вот и иди сама сажай!

Другие мальчики поддержали его потеху и также рассмеялись. Аньола же обиженно насупилась, надув щёки:

– А сам-то что пожелал? – ввернула она. – Всяко разно, что-то глупое и только для себя любимого!

– Я? Я вот пожелаю для всех нас, чтобы в Новом году святые подарили каждому из нас просто по новой игрушке. Чтобы все остались довольны, и никто не затаил никакой обиды.

Неожиданно Аньола, услыхав такой ответ, смягчилась. Все остальные дети были крайне тронуты его заботой. И синьорина Вероника благодушно улыбнулась, выслушав это последнее желание. Весь вечер, выслушивая своих мечтательных воспитанников, она не могла скрыть своей теплой улыбки, но, увы, вскоре улыбка её стала гораздо печальнее.

– Боюсь, вам придется слегка поумерить свой пыл, дети, – вздохнула она, чем сразу же привлекла всеобщее внимание. – Святые волшебники, глядящие из тайных миров, недовольны тем, что затянулась война на северных землях, и в этом году все свои благотворения направят в первую очередь на мужей, сражающихся за свои королевства. В том числе и часть нашего урожая придется отдать гонцам, идущим на войну.

– Как так? – недоуменно спросила София. – Отдать наш урожай?

– Да. Будет правильно поделиться им с теми, кто оберегает наши края.

От этих вестей всё радостное воодушевление, дотоле питавшее сердца детей, мгновенно развеялось, как дым на ветру. Лишь недавно произнесенные вслух мечты и грёзы потеряли всякую значимость. Война трёх королевств длилась уже невесть сколько лет, и на протяжении всего этого времени сиротский приют синьорины Вероники вместе с фермерами всей Санта-Марции в особо благоприятные сезоны помаленьку делился своим урожаем с солдатами. Но даже при всём при этом к Новому году дети всегда были полны надежд и были уверены в том, что их будут ждать щедрые дары, ниспосланные свыше за благие дела. Каждый год на праздничном столе у них всегда были свежие апельсины, пряники, начиненные мёдом, пироги из печи, вкуснейшие булочки с пряными помасленными овощами. Все эти сласти они либо пекли сами, либо же получали как подарок от деревенских соседей, и потому привыкли, что уж на Новый год они точно смогут вволю насладиться всеми яствами, от которых в угоду благонравия приходилось отказываться на протяжении всего года. И вот – наступил долгожданный праздник, но даже в это чудесное торжество им пришлось остаться обделенными. Сильно опечалившись, дети потупили головы, опустили руки, и у них не осталось настроения даже мастерить свои ёлочные игрушки.