Мастер Грёз

Никколо пошатнулся. Он опустил взгляд и увидел наконечник, торчащий у него из левого плеча. До того, как жгучая боль пронзила его, он ещё попытался схватиться за свой кинжал, висевший на поясе, но не успел. Лучник, выстреливший в него, оказался проворнее: он заметил, что Никколо так и не свалился с ног, и, вынырнув из лесной рощи, подскочил к нему. Едва Никколо обернулся, уже чувствуя, как все перед его глазами погружается в забвенную тьму, враг оказался прямо перед ним, выхватил меч из своих ножен, одним резким движением возил его в заплатанное сердце Никколо, сорвав с уст того болезненный хрип, и, вынув острие, насухо протёр его от крови, вложил обратно в ножны и скрылся из виду. Истекая кровью, Никколо пал на колени. Лужа крови на застланной снегом лесной земле стала растекаться, окрашивая белый пух в тёмную багряность.

Где же там остальные – юные Бардо, Розолино, старый Вьери? Их крики ещё отдалённо доносились до Никколо. Прислонившийся рядом к стволу вековой ели, Гаспаро уже давно отправился к праотцам. Никколо был готов уйти вслед за ним. Что ж, а он довольно уже пожил. Перед смертью он не хотел поминать лихом ни единого человека, сетовать на волю богов, проклинать врагов; он не хотел и не мог думать ни о чем насущном. Пока весь мир вокруг погружался в тени, он медленно моргал, и в глазах его только безмолвно копились слезы. Он совсем не хотел плакать. Нет, правда, – думал он, – я достаточно уже пожил. Но вот незадача: чем больше крови он терял, тем меньше разум позволял ему оставаться покорным, и в мыслях замирали давно забытые образы, о которых он так отчаянно заставлял себя не думать... они неявно возникали перед его мутнеющим взором.

Он прикрыл глаза всего на один миг, и, открыв, теперь увидел перед собою образ совершенно другой. Озаренный светом, силуэт в шляпе и золотой маске приблизился к нему, выйдя из неясного тумана. Милый волшебник, возродившийся в этом лесу, опустился на одно колено перед павшим Никколо и взглянул на него теперь совсем без улыбки. Он глубоко, с проникновенной надеждой взглянул в его закрывающиеся глаза и промолвил так, что все остальные звуки вокруг полностью померкли, позволив его голосу отчетливо произнести последний свой вопрос:

– Скажите мне, чего бы вы желали?

На сей раз Никколо не смог умолчать.

– По правде говоря, я уже давно кое о чём мечтаю. О Мастер… ты не представляешь, как сильно, как давно я мечтаю увидеть своего сына.

И вот слезами налились его глаза. Вокруг всё помутнело, остался лишь один Мастер Грёз в светло-золотистом ореоле, а вокруг него – сплошная дымка. Гул сражения, звон сходящихся клинков становились глуше и тише, уходя куда-то вдаль, и всё ближе становился дух Мастера. Всё ближе, теплее, чарующе. Никколо уже не мог понять из-за слёз: был ли перед ним всё ещё волшебник? Или же это был кто-то другой? Но он не мог больше сдерживать боли, накопившейся в груди. Пока силы покидали его и кровь разливалась под ним, он думал и вспоминал только об одном.

– Мой мальчик… я столько лет не видел его. С тех пор, как началась война, уже прошло много лет. Он меня и не помнит теперь, поди. Подрос… Я и сам помню его ещё совсем маленьким мальчуганом. Ему было всего семь лет, когда я ушёл на войну. Как же он тогда плакал…

Никколо чувствовал, что сейчас заплачет точно так же, как и его маленький сынишка в тот злосчастный день разлуки. Он вспоминал, как они крепко обнимались, шепча друг другу утешительные слова: «Всё будет хорошо», «мы ещё обязательно увидимся», «это ненадолго», «уже скоро снова вместе будем». И как сын обнимал его за шею, орошая её своими крупными горячими слезами. Никколо слишком хорошо помнил тот день. Он был выгравирован в его памяти. Каждую ночь, закрывая глаза, он вновь и вновь видел перед собою плачущего сына. Каждый раз, оставаясь в тишине, он будто бы слышал его плач. Каждый раз, видя детей, он видел в их лице своего мальчика – и каждый раз исполнялся стыда и мук совести. Он оставил его. Совсем одного. Он оставил его позади и до сих пор так и не смог сделать ни единого шага к нему навстречу. И больше у него не будет такой возможности – больше никогда.

Медленно умирая, Никколо самозабвенно лил слёзы. Проливать слёзы было больнее, чем проливать кровь. Мастер Грёз всё ещё был рядом и, казалось, его неясный свет очаровывал согревающим теплом.

– Как бы я хотел извиниться перед ним, – продолжал уже ослабевающим, затихающим голосом Никколо. – Сказать: прости, что был слаб и не мог быть сильнее… Понял бы он меня? Простил бы? Помнит ли он ещё меня?.. как бы хотелось, чтобы помнил. Я сам ведь вспоминал его каждый день.

Он прикрыл глаза, думая, что это его точно конец. Перед ним окончательно расплылся в тумане облик Мастера Грёз, и весь мир погрузился во мрак.

Но тут он неожиданно вновь открыл глаза. Он пробудился где-то в светлом уютном месте и только позже осознал, что находился он за прилавком своего магазинчика музыкальных инструментов. Он выглянул в окно и увидел одну из самых утешающих картин: посреди заснеженных долин, застеленных снегом как молочными облаками, за горами лежал его родной городок: древний и священный Элифио, мерцающий льдом и окруженный высокими каменными стенами, увенчанными башнями с остроконечными крышами. Будучи рожденным в Элифио, Никколо всю свою жизнь любил этот город. И он любил улицу, на которой примостилась его старая наследственная лавка, чья вывеска, исписанная витиеватыми узорами, возвещала: «Стихи и лира: починка и приобретение музыкальных инструментов». Но кроме того, «Стихи и лира» была также известна как «дом д’Андреа».

Никколо д’Андреа был вполне известным в Элифио скрипичным мастером, и прямо на чердаке своей лавки он жил с тех пор, как в юношестве стал заведовать прилавком. Его страстью была скрипка: с юных лет он также зарекомендовал себя как талантливый скрипичный мастер. Он превосходно и с большой любовью вырезал из дерева изысканные корпуса для скрипок, с той же любовью чинил их, натягивал струны и мастерил смычки. Весь его магазинчик, заполненный самими скрипками, духовыми инструментами: деревянными и серебряными флейтами, дудочками, свирелями; барабанами с бахромой, арфами, виолами, божественными лирами и, само собой разумеется, лютнями, часто покупаемыми на последние гроши уличными актёрами и бардами из местных таверн, – всё, что окружало прилавок д’Андреа было настоящей музыкальной сокровищницей Элифио, и музыка здесь разливалась чудесным, услаждающим слух вином. Никколо и сам частенько поигрывал на каких-нибудь инструментах, хотя по большей части он делал это отнюдь не для себя: с самой большой и лестной преданностью его игрой в первую очередь наслаждался его главный слушатель – его сынишка, рожденный очень кстати с той же страстью к музыке, что и его отец.

По своему обыкновению, он должен был дожидаться его на чердаке. Как раз сейчас Никколо завершал чинить последнюю скрипку и собирался повесить на дверь табличку «закрыто», запереть её на ключ и подняться к нему на чердак. Последний посетитель уже получил свою починенную скрипку, и можно было, пожалуй, и передохнуть. Он поднялся по скрипучей деревянной лестнице наверх и по тому, что его ноги ещё не ломило, он понял, что он ещё вполне молод. Должно быть, и седины ещё нет в его волосах, и морщинки ещё не стянулись в уголках его глаз. Он всё видел и всё чувствовал как прежде, и это несказанно радовало его.

Ещё большей радостью было увидеть родной чердак. Он выглядел совсем так же, каким он его и запомнил. В большой комнате стояла старая каменная печка с очагом, где над огнём висел закоптелый чайник, а на веревках сбоку – сушились варежки и вязаные носки. На стенах Никколо встречали те самые часы с кукушкой, которые каждое утро будили его в лавку протяжным механическим «ку-ку, ку-ку», а полки шкафов и столики заставлены самой различной домашней утварью, старой и пошарпанной, доставшейся ещё от дедушки, завещавшем семейству д’Андреа помимо прочего все свои когда-либо смастеренные музыкальные инструменты, хранившиеся и на полках, тесня подсвечники и старинные книги, и даже в сундуке сыновьих игрушек, где среди оловянных солдатиков и игрушечных деревянных сабель можно было отыскать и дудочки, и свирели, и свистульки, что, конечно, нисколько не мешало мальчишке д’Андреа, а даже напротив: он, как дитя музыкального дома, с детства имел пристрастие к музыке, а также пляскам и пению. Из-за этого в доме д’Андреа никогда не бывало тихо.

Однако теперь, вернувшись домой с лавки, Никколо застал дом в скромной тишине. Он только слышал, как медленно, под еле слышимый стук часов покачивалась туда-сюда детская качель-лошадка: видимо, кто-то недавно с неё спрыгнул?.. Подумав об этом, Никколо оглядел её с тёплой улыбкой и, осторожно ступая по ковру, подошёл к чердачному окну и тихонько отворил его ставни. Морозный ветер приятно коснулся его щёк. Никколо опустил взгляд на город, усыпанный снегом. Он разглядел всю лавочную улицу, на которой стоял его сопряженный с лавкой дом. Тут и там виднелись знакомые вывески: лавки цирюльника, книжной лавки, ремесленной, где закупались даже королевские стражники, и сопряженной с ней кузницы. Среди высоких домов с чердаками и мансардами он разглядел и лавку «Зелья колдуньи Барболини», которая на самом деле была алхимической лавкой всевозможных отваров, трав, сиропов и снадобий для разных применений; и кондитерскую «Сладкий уголок», где продавалось помимо всех прочих сладостей самое обыкновенное песочное пирожное – среди них сынишка д'Андреа больше всего любил именно эту самую простую, недорогую сладость, которую время от времени они с отцом могли себе позволить.

Впрочем, весь Элифио запомнился Никколо д’Андреа как «сладкий уголок». Утром он выглядел как пряничный, щедро засахаренный и политый мёдом солнечного света город. Но вечером, когда на крыши домов нисходили сумеречные тени, солнце уплывало за горы и морозный ветер начинал свою колдовскую песнь, наступало время таинства, заманчивых, волнующих сказок и подчас устрашающих древних легенд. Никколо рассказывал сыну как прекрасные сказки о волшебниках и Зазеркалье, так и о таинственные истории о призраках, живущих в далеких горах королевства Серена. Однако, сколь бы ни устрашали все эти истории, стоило Никколо замолкнуть, как его сынишка, пододвигаясь ближе, завороженно просил ещё. Никколо всё бы отдал, чтобы ещё раз увидеть блеск в его глазах… Только теперь казалось, что это не так уж и невозможно.

– Лоик, ты дома? – окликнул сына Никколо.

Послышались чьи-то торопливые шаги из детской комнаты. Навстречу Никколо выбежал мальчик семи лет, в старом костюмчике из потрепанных панталон и длинной, несуразно застегнутой рубашки. Мальчик лучезарно заулыбался, увидев отца, и тотчас же прыгнул к нему в объятия. Никколо крепко прижал его к своей груди. Слишком крепко, как будто бы они не виделись этим утром перед тем, как он спустился в лавку и принялся за работу. Как будто бы они не виделись невесть сколько лет.

– Ну что, ты закончил все дела? – с надеждой спросил сын и, не дожидаясь ответа, радостно подпрыгнул. – Наконец-то! Идём скорее пить чай. Я сбегал в «Сладкий уголок», пока ты возился со скрипками. Пойдём-пойдём!

Так и не дав Никколо возможности ответить, балуясь, он потянул его за руку и привёл на кухню, окутанную в такие знакомые ароматы обжаренных на сковороде лепешек. Там он заботливо усадил его за стол, должным образом накрыл его скатертью и с детской неуклюжестью, но крайней старательностью принялся расставлять блюдца и чашки. Никколо умиленно наблюдал за тем, как он суетливо копошился в буфете.

– В «Сладкий уголок» сбегал, говоришь? – добродушно усмехнулся он. – Вот уж больше не оставлю тебе свой кошель, ни то в следующий раз сдачу покупателям придется отдавать сахаром.

– Ой, скажешь тоже! Я ведь только пирожное купил да шоколадного масла для лепешек. Ведь ты устал, с самого утра в лавке, даже ни разу не поднялся. Вот сиди сейчас и отдыхай. Я сам всё сделаю. Чай вот-вот поспеет, погоди только. Ты пока угощайся!

С этими словами он достал из буфета бумажный кулёк и с гордостью предоставил его отцу. Развернув его, Никколо увидел то самое песочное пирожное с ягодным вареньем, глазированное сахарной помадкой; столь любимое даже не столько сыном, сколько самим Никколо, знавшим этот вкус ещё со своего детства. Помимо пирожного, мальчишка д’Андреа выложил слегка подгоревшие жареные лепёшки, к которым подложил масленку со сливочным и шоколадным маслом. Как раз к этому часу согрелся чайник в очаге, и сын, продолжая ухаживать за Никколо, налил в чашку крепкого чая сначала ему, а затем и себе.

Наконец настало время лакомств. Никколо сдержанно, медленно смаковал каждую сладость. Он давно не испытывал такого блаженства от обычного пирожного, запитого крепким горячим чаем. Он с благоговением удовольствовался всеми угощениями, которыми снабдил его сын, а сам сын тем временем совершенно не церемонился. Совсем неаккуратно, пачкаясь в ягодном варенье и посыпке, он откусывал кусочек за кусочком песочное пирожное, после чего запивал её чаем, забавно прихлёбывая его из чашки. Так аппетитно уплетать сладости мог только он. Никколо это как всегда веселило. Он почти рассмеялся… но вдруг ни с того ни с сего вместо смеха почувствовал слёзы, подступившие к глазам. Продолжая улыбаться, тепло любуясь сыном, он так неволею и заплакал.

Отвлекшись от сладостей, тот взволнованно подскочил к нему.

– Папа, что с тобой? – спросил мальчик. – Ты плачешь, что такое?

– Ах да… прости. – Никколо утёр слёзы рукавом и постарался улыбнуться. – Совсем забылся. Только что мне показалось, что я был на войне. Что у меня клинок есть, щит. Как будто бы я далеко от дома, где-то в горах, и вокруг меня одни солдаты, а всюду летят стрелы и то и дело звенит сталь. Как же хорошо, что всё это мне лишь померещилось. Ты всё-таки здесь, со мной, а мы живём вдвоем на чердаке. Мы полдничаем чаем и пирожными, как в старые добрые времена. Давай я намажу тебе шоколадным маслом лепешку? Ты же так любишь это. Сейчас попью чаю и снова спущусь в нашу лавку. Сегодня мне ещё нужно будет вырезать ещё один корпус для скрипки, два для лиры и виолы, состругать пару флейт, затем я должен буду встретить извозчика с деревом и договориться о поставке новых струн, а то старые слишком ломкие. Да, ведь я лавочник и чиню музыкальные инструменты… почему мне показалось, что я солдат? Сын, ведь ты знаешь, я всю жизнь только и делал, что в лавке нашей натягивал струны да вырезал из дерева музыкальные инструменты. Почему же я вдруг оказался на войне? И почему вдруг мне показалось, что я вот-вот и сгину?..

Мальчик был сбит с толку и даже встревожен.

– Странный ты. Я тебя совсем не понимаю.

– А, забудь! – отмахнулся Никколо. – Лучше подойди-ка сюда, дружок. Дай мне обнять тебя. Я как будто бы так давно тебя не видел!

Хотя сын явно был озадачен, он тем не менее сразу же юркнул в объятия отца. Никколо ещё раз крепко-крепко прижал его к себе. Он не мог налюбоваться этими по-детски взъерошенными светлыми волосами, игривыми, полными баловства и удали карими глазами, тёмными как шоколадные конфеты, этой улыбкой, с ещё торчащими молочными зубами.

– Что-то ты нисколько не подрос, – оглядывая сына с ног до головы, заприметил Никколо. – Прошло ведь уже лет десять, а ты всё ещё такой же маленький мальчик с молочными зубами. Прости меня за всё. Я тебе обещал, что ещё вернусь, но… куда там. Что я за дурак, хе-хе, – на последнем издыхании горько посмеялся он. Запоздалое осознание своих ошибок заставило его пожалеть о своём былом молчании. – Надо было просить большего.

И с этими словами он ещё раз обнял сына и, погружаясь в это удовольствие, закрыл слезящиеся глаза. Теперь уже навсегда.

Душа Никколо д’Андреа, некогда известного скрипичного мастера и ныне и солдата, погасла в объятиях сына, в мире, сотканном из снов и мечтаний. Но его тело, обмякшее в крови, в мире яви обнял Мастер Грёз. Как только глаза Никколо навеки сомкнулись, Мастер с лёгкостью приподнял его и взмахнул подолом своей мантии. По его мановению черный шелк, сверкающий звездами, открыл потайную дверь, ведущую в обетованную Страну Грез. Взяв погибшего солдата на руки, он скрылся с ним за этой дверцей, и они оба исчезли из этого леса. Так, последнее желание было исполнено.

Сладких слов, малыш Карло

Поскольку Мастер Грёз впервые заявил о себе во время сражений на севере, прежде полагали, что он – призрак войны. Он появился тогда, когда все солдаты уже были настолько утомлены нескончаемыми битвами, что сочли его явление за обыкновенную иллюзию и не придали ей большого значения. По крайней мере, не все. Несколько солдат, коим посчастливилось не просто наблюдать Мастера, но и вести с ним беседы и даже стать свидетелями его заклинаний, утверждали, что он на самом деле волшебник и прибыл из иного, потустороннего мира. Другие солдаты же не шибко прислушивались к этим россказням. Но вот однажды Мастер Грёз снова объявился. Только на сей раз вдалеке от звона клинков и битв.

В следующий раз Мастера Грёз имели честь наблюдать в загородной деревне Санта-Марция, расположенной на земле того же города Элифио, где проживал и скрипичный мастер-лавочник Никколо д’Андреа. Чем дальше дорога уходила от каменных стен города, тем богаче казалась природа королевства Лив и тем явственнее было заметно, сколь прекрасны были творения древних духов. Помимо того, что Лив, ввиду своей близости к северу и горам, само по себе было самым снежным королевством и благодаря зачарованиям старинных святых волшебников травы ещё благоухали и цвели даже в зиму, вечно господствующую на всех трёх королевских землях, в этих краях прорастало несметное количество священных рощ и лесов, где текли хрустально чистые родники и где по поверьям жили настоящие феи, поддерживающие лесную жизнь своей невидимой магией. Деревушка Санта-Марция располагалась как раз в объятии магических лесов, а за её холмами, избами и рядами сельских мельниц, совсем недалеко от входа в священную рощу примостился один, казалось бы, непримечательный сиротский приют, уже долгие годы возглавляемый известной в деревне синьориной Вероникой. То была обыкновенная крестьянка средних лет, чья семья испокон веков жила в Санта-Марции и содержала дом для сирот, но поговаривали, что за её за благочестие, доброту и сердоболие, проявляемое к детям, феи, обитающие в магических местах близ деревни, наградили её неиссякаемой молодостью и даровали ей силы, благодаря которым она уже вот сколько лет почти в одиночку, без единой служанки управляла сиротским приютом: словом, сама служила в нём и хозяйкой, и няней, и ткачихой, и кухаркой, и подметальщицей, а в помогали ей со всем этим её маленькие воспитанники. Под её чутким надзором дети в сиротском приюте её имени росли вполне себе добропорядочными, честными юными господами. По крайней мере, с нею они никогда не позволяли себе никаких дерзновений. Однако, как это обычно и бывает, за порогом приюта, вдали от призора доброй няни, всякий ребёнок меняется, вкушая радости раздолья.

Малыш Карло, которому в этом году уже исполнялось тринадцать, был одним из таких детей, только вместо озорства он позволял себе любопытство и, пока никто не приглядывал за ним, убегал в священные рощи, куда детям бегать воспрещалось. В этих приключениях участвовал только он один, и поэтому в то время, как остальные ребята из приюта бегали по деревне, встречаясь с сельскими детьми, докучая им или помогая им по хозяйству, малыш Карло уходил в тень больших, диковинно раскидистых деревьев и проникал в сокровенные глубины леса, где всякий раз надеялся отыскать тех самых прославленных фей, прячущихся в этих краях. Но поговаривали, отыскать их простому смертному невозможно. Кроме того, согласно преданиям, найти фей в лесу могли лишь те, кто имел дар слышать легкий шелест их крылышек и сладкий смех, звучащий как капли упавшей на цветы росы, и в этом заключалась главная проблема для Карло: с самого рождения он был глухим и, даже если бы легенды оказались правдивыми, даже при огромном желании он бы не смог услышать ничего из вышеперечисленного. Он, между тем, даже не слышал своего голоса.

С детства многие деревенские жители и даже синьорина Вероника пытались донести ему, что, должно быть, в прошлой жизни он обидел фей, а те, в свою очередь, известные своей обидчивостью и мстительностью, прокляли его, забрав его слух. Наверное, выдумыванием этой легенды они тем самым хотели утешить его, придать его недугу сказочности, чтобы судьба не казалась ему настолько несправедливой, однако это в своё время лишь больше омрачило его.

Малыш Карло только и думал: «Разве я виноват в том, что натворил когда-то в прошлой жизни? Это была не моя жизнь, и я сам не заслужил этого проклятия! Я ведь никогда не жадничаю, всегда все конфеты отдаю младшим, всегда мою за собой чашку с ложкой, заправляю кровать каждое утро и каждый день помогаю пастуху – я ведь стараюсь быть прилежным, так почему феи всё ещё обижены на меня, и я ничего не слышу?»

Зная, что синьорину Веронику феи когда-то в прошлом наградили лестными дарованиями, Карло надеялся, что и ему в награду однажды достанется какой-нибудь дар от фей. Впрочем, он даже не надеялся на получение умений или способностей, не присущим людям. Он никоим образом не жаждал ничего сверх меры: ему лишь хотелось хотя бы раз услышать, как горит огонь в домашнем очаге, как звенит ручей, текущий с горных вершин, или услышать колыбельную Вероники перед сном. Все, кроме него, с рождения обладали этой милостью, а он, хотя и слышал отдаленно многие голоса и звуки, чувствовал себя совершенно отчужденным из-за того, что не мог насладиться ничем из этого вволю. Вот почему он так рьяно желал увидеть фей: в нём ещё теплилась надежда, что он сможет однажды добиться от них примирения.

Как бы то ни было, как бы малыш Карло ни был осведомлён о своём проклятии, были и те в его жизни, кто не поддерживал в нём веры в эту легенду. Вернее, таким был всего один человек.

Несколько лет тому назад у Карло был в приюте друг – один из старших мальчишек, уже давно покинувших приютские стены. Этот мальчишка был известен тем, что очень любил баловаться, болтать и сочинять порой просто неимоверные небылицы. Но, будучи с самого первого дня своего появления в приюте заклейменным повесой и болтуном, лёгким как пёрышко на подъём, он единственный твёрдо стоял на своём, упорствуя в мнении, что Карло на самом деле не проклят. Напротив, он называл его глухоту не проклятьем, а заманчивым благословением. Ведь не слышать никакой суматохи вокруг, слышать только то, что внутри тебя, – это сродни тому, чтобы слышать свою душу – так он говорил и тем всё-таки немало увлекал Карло, который действительно прислушивался к своему внутреннему голосу и слышал его слишком хорошо. Именно благодаря этому мальчишке в своё время он смог набраться сил. Рожденный в приюте, малыш Карло с самого младенчества, пока рос под присмотром синьорины Вероники, ощущал себя слабым и потерянным, и только когда он познакомился с этим старшим мальчиком, однажды пришедшим к ним в приют и мгновенно приковав к себе всё внимание сирот, он начинал понемногу крепнуть.

Мальчишка этот был удивительный: сам себе на уме, вечно улыбался и дразнился, скакал и плясал, придумывал сказки и небылицы, его называли выдумщиком и пустословом. В свободное время он играл на дудочке, которую сам состругал из бревна, найденного в лесу фей, куда отправился по незнанию, за что был наказан. Но его это не волновало. Даже зная, что в лес ходить нельзя, он тайком пробирался туда и приносил пучки трав и лукошки шишек, веток и грибов. Он также верил в волшебство своей дудочки, и неизвестно, как ему это удавалось, но иногда даже Карло слышал, как он на ней играет. Может, она в самом деле была волшебна? В любом случае, сам мальчишка поддерживал всякие слухи касательно этого. Он без конца фантазировал и, озвучивая свои чудесные причуды с хохотом и шутками, постоянно рассказывал великое множество историй, каждая из которых, вероятно, была сплошной выдумкой.

«Я вам уже рассказывал, как поймал упавшую звезду с неба? – как-то раз для затравки начал было он, когда они сидели с остальными детьми у очага. Это был зимний вечер, это было тёплое уютное пламя, – самое время для фантазий, и дети сидели в кругу, завороженно слушая главного фантазёра. – Упавшая звезда на ощупь ну прямо как горный хрусталь. Я нашёл её в озере недалеко от леса. В том самом озере, где мы ловим лягушек. Там всё дно в опавших звёздах! Но они пролежат там недолго. Озерные феи когда-нибудь соберут их, чтобы использовать для своих заклинаний».

Младшие сиротки обожали его слушать и души в нём не чаяли. Как только он пришёл к ним в приют, он быстро стал для них «старшим братцем». В то же время его ровесники не принимали его с тем же трепетом, а даже напротив, глумились над ним, и за свою смешливость, фантазерство и баловство, которым он нередко уязвлял гордость мальчишек, ему не раз доставалось. Карло не смог смотреть, как его друга обижали, наваливая ему тумаков. Но он ничего не мог поделать. И так до сих пор. Он почти ничего не мог слышать, но много видел, и в то же время ему многое нельзя было делать, нельзя было спрашивать, надеяться, ждать… Он был один. А в голове он слушал уже не свой голос. С тех пор, как тот удивительный старший братец покинул приют, он слышал в груди его голос, без конца травящий небылицы. Этот голос был его путеводной звездой и вёл его через все священные леса и рощи, в которых когда-то тайно бегал и тот юный негодяй – его первый друг и вдохновитель.