Мастер Грёз

Тем не менее однажды, во время очередного сражения, проходящего ближе к вечеру на границах Лив и Серены, в пылу схватки, в звоне бьющихся друг о друга клинков, палящих стрел и боевых криков, среди всей однообразной солдатни вдруг мелькнул чей-то неопределенный силуэт. По всему полю боя медленно, спокойно и плавно шагал чей-то облик. Все, кому удавалось разглядеть его в свете горящих факелов, приводили себя в рассудок и думали: «Должно быть, показалось» или предполагали, что это очередное видение; как иллюзия, нередко одурманивающая разум в этих богатых метелями краях. Тем не менее в тот вечер эта иллюзия привиделась всем и сразу, но не все об этом, конечно, поспешили поделиться. Каждый молча воспринял это по-своему. Кому-то она даже показалась духом войны, призраком павшего солдата, одним из ангелов, спустившихся с небес, или самим божественным явлением, ниспосланным на землю, опаленную сражениями. Пока безмолвный силуэт в венце смутного сияния проходил мимо скрещивающихся мечей, сколько только разнообразных имён ему ни дали, но никто тогда ещё не ведал о том, что этот тайный странник был на самом деле Мастером Грёз. Настоящим Мастером Грёз. И этот сказочник, известный своими чудотворениями, соизволил появиться именно в краях, морозных от снега и горячих от огня войны.

В ту ночь пятеро солдат, плотно укутанных в плащи, скрепленные на груди бронзовыми фибулами, устало брели по сугробам, ведя за собой за поводья столь же утомленных лошадей. Заснеженные горные долины раскинулись перед солдатами, окутанные тяжелыми облаками, сквозь которые проглядывал лунный свет. Деревья склонили свои ветви под тяжестью снегов, вдоль далёкого ущелья застыли замороженные водопады. Сапоги уже износились, а меха, укрывающие плечи, промокли от снега. Зажженные факелы еле-еле освещали путь, пролегающий по бескрайним горным далям, где вблизи не виднелось даже ни одной пещеры или хотя бы каменного выступа, под навесом которого можно было бы переждать надвигающуюся ночную метель. Снегопад шёл ещё тихо, но ветер завывал с далёких вершин, и по предгорьям уже спускались свободолюбивые вьюги.

В конце концов метель застопорила солдат. Договорившись друг с другом, они решили устроить привал в небольшой низине. Разложили хворост и зажгли костёр, обложив его камнями, сняли с лошадей кожаные сумки и достали оттуда свои чашки и котелки. Один солдат поставил котелок на костёр и наполнил его питьём из фляги, после чего, когда вода вскипятилась, развернул свой свёрток и высыпал в котелок травы, добавил крупы и кусочек масла. Пока ароматный дым от костра мало-помалу согревал солдат и оттаивал снег с их мехов, похлёбка уже сварилась. На пятерых каждому досталось всего несколько ложек, да и на морозном ветру похлёбка быстро остыла и не смогла в полной мере согреть и насытить замёрзших и изголодавшихся солдат. Они запили скудный ужин горьким вином, оставшимся на дне фляжки, и, плотнее укутавшись в снятые с лошадей шубы, уселись ближе к костру. Никто не говорил ни слова. Когда душа замёрзла, заледенели и мысли, и желания, и все молчали, в безмолвии согревая руки у шепчущего, похрустывающего на хворосте пламени.

Каждый из солдат был родом из королевства Лив. Среди них и стар, и млад: двое умудренных стариков Гаспаро и Вьери, обросших седой бородой, и двое младшеньких – юношей Бардо и Розолино, совсем еще безбородых. Каждый солдат был одет лишь в теплый поддоспешник, носил за спиной щиты с украшенными мифической росписью королевскими гербами. Из оружия первые два носили при себе боевые топоры, а вторые – длинные мечи, висящие на их обсыпанных заклепками поясах. Пятого солдата, имевшего при себе только один кинжал с обтянутой кожей рукояткой, звали Никколо. Он был не слишком стар, но в волосах его уже серебрилась благородная седина, а на лице проглядывались морщинки. Какая бы ни завывала метель, сколько бы дней ни пришлось провести на поле брани, он всё молча улыбался, сидя в сторонке и прикрыв глаза. За его неиссякаемую блаженность, подобную священнику, друзья считали его не от мира сего, и было им невдомёк, каким же образом Никколо сохранял в себе это поразительное спокойствие, это умиротворение, когда буквально всё вокруг стремилось только сломить.

Прежде, ещё с молодости Никколо был скрипичным мастером и вместе с тем владел лавкой музыкальных инструментов, но, как и любой зрелый житель Лив, присягнувший королю, с началом войны был принужден уйти на север, облачившись в обмундирование и приняв клинок, который он выбрал для себя крайне маленький. Он совершенно не умел сражаться, он то и дело отсиживался в тени, но любился остальным солдатам за то, что всегда был готов помочь им словом и делом, всегда выслушивал их – что только больше уподобляло его святому отцу, выслушивающим исповедь, – и нередко рассказывал им у костра увлекательные истории. В кулечке у него с собой всегда были кусочки сахара, которыми он всегда делился, и, впрочем, несмотря на то, что всё же он не был старым, остальные солдаты, особенно юные, обращались к нему как к дедушке; как к ласковому, тихому дедушке, которого так не хватало вдали от дома. Так Никколо и проживал уже столько лет на севере, ни на что ни сетуя, ни о чём ни сожалея, ни о чём ни молясь и мечтая. Ему хватало маленького глоточка супа вприкуску с коркой хлеба и кубика сахара, чтобы после голодной ночи вновь улыбнуться и, уютно пристроившись у костра, прикрыть глаза на малый сон.

Там, где остановились пятеро солдат, уже чувствовалось, что скоро поднимется метель. Как только ветер завыл, Никколо укутался с головой и сел поближе к костру. Из-под мехового воротника виднелись его маленькие сонные глаза в морщинках. Гаспаро, Вьери, Бардо и Розолино ещё доедали свои кушанья, молча и утомленно водя ложками по чашкам, пока метель вокруг них с завыванием поднимала снежную мглу.

Стоило им лишь ненадолго задуматься, погрузившись в свои мысли, как вдруг в этой мгле показался чей-то силуэт и тотчас же отвлёк их, принудив к бдительности. Из непроглядной пелены он шагнул навстречу солдатам, и чем ближе он подходил к костру, тем яснее становились его очертания. Точно паря, непривычно лёгкой поступью он вышел из метели и предстал перед солдатам во всей красе. Сил совсем не осталось даже на то, чтобы из подозрительности схватиться за меч; полные удивления и недоразумения, солдаты лишь замерли, глядя на таинственного незнакомца. На нем была мантия из легчайшего материала, шляпа, из-под которой спускались к плечам его прекрасные локоны согревающего цвета мёда, туфли, которые не оставляли за собою следов, а фигура была такой же хрупкой, как и мотылёк – столь тонка и прозрачна, что вот-вот растворится в лунном свете. Едва он невесомо подступил к костру, его золотая карнавальная маска, обрамляющая его лицо с нежным и загадочным выражением глаз, отразила в себе багровые отсветы пламени, и таинственный незнакомец мягко улыбнулся.

– Ночь холодна и чудна. Но, кажется, вот-вот завоет метель, – проговорил он, и голос его звучал как ручей, струящийся среди зимнего леса. – Добрый вам вечер, достопочтимые синьоры. Позвольте в эту чудную ночь одинокому путнику присоединиться к вашему очагу?

Каким бы изящным ни был слог этого одинокого путника, старший солдат Гаспаро скептически прищурился, оглядывая его. Заприметив золотую маску, шляпу, тот самый неясный силуэт, он сразу вспомнил их недавнюю встречу.

– Это ведь ты? – спросил он. – Тебя мы все видели в бою на границе. Уж не мерещится ли нам всякое в этих горах?

Младший Розолино, ещё похлебывая отвар, поддакивал:

– Ага, я вот слыхал, что в горах близ королевства Серена обитают призраки. Они прячутся в горных пещерах и заманивают путников, особенно идущих с войны солдат, в ущелья и там разрывают на части!

– Или придавливают камнями! – добавил Бардо и тут же насторожился.

Но путник по-доброму рассмеялся, развеивая их подозрения:

– О нет, дорогие синьоры. Меньше всего я, пожалуй, похож на призрака гор. Я такой же путник, как и вы.

Грея руки у костра, Вьери нахмурился:

– Прям-таки ты такой же, как и мы? – хмыкнул он. – Одет ты вон как нарядно, как самый настоящий граф. Вместо доспехов на тебе платье, вместо сапог – чулки да туфли. Меча у тебя нет в ножнах. Шляпа эдакая, поди, из самого фетра! Совсем ты не такой же путник, как и мы. Уж ты-то точно не солдат.

– Вы правы, синьор. В таком случае простите мою невоспитанность и позвольте представиться. – На сей раз он почтительно поклонился всем солдатам, приложив ладонь в белой перчатке к груди. – Мастер Грёз. К вашим услугам.

Все солдаты переглянулись. Их взгляды были полны недоверия и усмешки.

– Мастер Грёз? – переспросил Гаспаро. – Как из сказок?

– Как из сказок, – всё так же мягко улыбаясь, ответил Мастер.

– Ну дела! – рассмеялись в свою очередь Бардо и Розолино.

– Вот уж непонятно, как тебе верить, болтун, – тоже хрипло смеясь, говорил Вьери. – От мороза, может, голову вскружило, что ты себя невесть кем возомнил? – Но всё же он снисходительно махнул рукой. – Ай ладно. Садись уж к нам, раз пришёл. А то метель, право слово, вот-вот разойдется, и сметет тебя, Мастер Грёз, к самому Лив. Только туфли свои всё же смени. В меха вон оберни. Застудишься же.

– Благодарю, добрый синьор. Но мне нисколько не холодно.

С этими словами он грациозно присел возле костра. В руках его находился посох с круглым навершием из хрусталя, и он положил его рядом с собой, что сразу же привлекло внимание солдат.

– А что это у тебя, Мастер? – указал пальцем любопытный Бардо.

– Ах, это? Мой славный друг – мой посох. Знаете, он у меня необычный. Самый что ни на есть волшебный. Хотя сам я, право, волшебством не увлекаюсь, но этой дивной палочкой орудовать умею на ура.

– Так что же это, какие-нибудь фокусы-обманки?

– Вовсе нет. Это моё ремесло. – Казалось, этот вопрос даже немного обидел Мастера, однако он не поддался досаде и ответил, сохраняя благодушие: – Хотя вы имеете право называть это так, как вам угодно. Если я стукну посохом по земле, он исполнит любое моё желание. – Встретив критический взгляд Гаспаро, он улыбнулся уже иначе, с появившимся хитрым блеском в глазах. – Не верите? Скажите пожалуйста, синьор, чего бы вы желали?

– Да чего же тут ещё желать? У нас даже крыши над головой нет. Желаю я только укрыться от этой метели, а то весь воротник уже в снегу. Вот бы был хотя бы небольшой шатёр… – прежде отвечая пренебрежительно, без особой надежды, последнее Гаспаро произнёс с тоскливой мечтательностью. Он тяжело вздохнул, даже не домечтав до конца.

Тем временем Мастер Грёз взял в свои руки посох и легонько стукнул им о снежную землю. От одного короткого стука вдруг откуда ни возьмись, из непроглядной мглы метели выпорхнули широкие ткани. Подобно огромным парусам, они раскинулись над ущельем, где сидели солдаты, и накрыли их сверху, став прочным навесом из ткани, похожей на тёмно-синий тюль с проблесками звёзд, словно тонкий слой ночного неба, но который, как ни странно, прекрасно прятал от метели. Из земли выросли столбики, на которые сами по себе прикрепились ткани, и вот спустя пару мгновений все солдаты уже находились под красивейшим и, более того, прочнейшим шатром, даже с ажурными украшениями и бантами, подвязывающими занавеси. Вне себя от удивления, солдаты, запрокинув головы, озирались.

– Что за диво! – восторгался Вьери. – В самом деле – шатёр!

– На фокус не похоже… кажется, и вправду магия.

– Подумать только, а ведь ветер сюда даже не заглядывает. Я даже не слышу, как воет метель снаружи. Правда, это не фокусы!

Розолино, воодушевившись до румянца, повернулся к мастеру.

– Твой посох и вправду волшебный, Мастер? Он исполняет любые желания?

– В эту ночь он исполнит любые ваши желания, дорогой синьор, – только загадочно ответил Мастер, продолжая улыбаться.

– Даже если я захочу чего-нибудь сладкого? – не преминув, мгновенно отозвался Розолино. – Я ночам напролет грежу о сладостях. Вот бы отведать чего-нибудь сладенького!.. хотя бы немного!..

Словно предвкушая и понимая желание юного солдата, Мастер вновь взялся за посох. В следующее мгновенье второй такой же лёгкий стук посоха породил капли, ставшиеся льдом и образовавшиеся в конфетницу из ледяного хрусталя. На ней маняще лежали горы рахат-лукума: сладости из молока, ягод, орехов и карамели были посыпаны белоснежной сахарной пудрой, как сокровища, покрытые снегами. Розолино, с очарованием уставившись на десерт, первый потянулся к конфетнице, немного робко, но с большим влечением. За ним потянулись и Бардо, и Гаспаро, и Вьери. Каждый взял по одному сочному кусочку. Выражения их лиц сразу же сменилось на блаженствующие. Пока они наслаждались сладостью, их пальцы пачкались в сахарной пудре, глаза самозабвенно закрывались от удовольствия, вкус молока и ягод сладостным веером раскрывался во рту. «Сто лет не ел рахат-лукума!» – приговаривал один, а второй блаженно бормотал себе под нос, слизывая сахарную пудру с пальцев: «А какой он мягкий, так и тает на языке!» И третий, лакомясь с особым чувством, смаковал каждую дольку молча.

– Такую сладость хорошо бы было чем-нибудь запить, например, горячим шоколадом… – пришло на ум Бардо. Он так наслаждался рахат-лукумом, что и запамятовал вовсе, что в эту ночь всем желаниям было предрешено быть услышанными Мастером Грёз и приведенными в исполнение.

В тот же миг волшебный посох вновь ударился о землю, и из капель, ставших льдом, вырос огромный хрустальный кофейник. Под его крышкой исходил пар от горячего шоколада. Затем изо льда также выросли великолепные хрустальные кубки. Солдаты уже не дивились этой магии, но встречали её с той же радостью и тем же благоговением. Мастер Грёз услужливо подал каждому из солдат по кубку и наполнил их горячим шоколадом. Солдаты с удовольствием пригубили согревающего напитка. Пока душистый пар исходил от него, тепло со вкусом шоколада растекалось по груди, и грелись руки о кубок, и разогревалась кровь, приливая к щекам.

Последним своё желание озвучил Вьери:

– А я бы хотел, чтоб этот костёр не затухал и грел нас всю ночь, чтобы никакая метель его не задула! Тогда и поспим мы на славу, и завтра уже пойдём дальше, хорошо выспавшись.

– Что ж, да будет пламя танцевать всю ночь, – провозгласил Мастер Грёз и в очередной раз стукнул своим посохом. Тут же огонь стал краше, багровее, горячее. Искорки уютно замерцали в нём. Вот теперь ночь для Гаспаро, Вьери, Розолино, Бардо и Никколо обещала быть одной из прекраснейших.

О Никколо, впрочем, Мастер тоже не забыл. Тихий «дедушка Никколо» поныне посиживал в стороне: он только подивился появившемся шатру, но так и не прикоснулся к рахат-лукуму, так и не отведал горячего шоколаду, а костёр должным образом грел его и без волшебства. Так или иначе, Мастер Грёз в последнюю очередь обратился к нему.

– А вы, дорогой синьор? – повернулся он к Никколо. – Вы так ничего и не сказали мне. Разве вы ничего не желаете?

– Ой, спасибо тебе, только мне совсем ничего не надо, – застенчиво посмеиваясь, ответил Никколо.

Друзья в свою очередь с недовольством побранили его:

– Старый ты скромняга, да что ты прибедняешься перед волшебником? Видишь же, он может даст тебе всё, что захочешь, так проси.

– Мне правда ничего не нужно. Уж всё за меня вы попросили, хе-хе, – отшутился Никколо.

– И то верно! – поддержали солдаты и рассмеялись. Настроение их поднялось, душа воспрянула, и улыбаться, смеяться стало проще и вольготнее. Никколо так и не произнёс своего желания; лишь снова укутался в своё одеяние и продолжил с лаской во взгляде присматривать со своими сослуживцами, которые от тепла и сладостей развеселились и уже напрочь забыли, как сильно хотели спать.

Костёр горел всю ночь, всю ночь лились разговоры. Впервые за долгое время солдаты почувствовали домашний уют, даже несмотря на метель. Они ощутили, как зимний мороз отступает по воле самого Мастера Грёз. Ночь, ранее внушавшая волнение, вдруг наполнилась смыслом, и каждый в этом магическом шатре начал чувствовать себя частью чего-то большего, чем просто мгновение – они стали героями сказки, которым всегда благоволит судьба. Вдоволь угостившись рахат-лукумом и шоколадом, солдаты сидели в возле костра, позабыв о всём том мире, что ждал их снаружи. Каждый делился своими историями, которые они хранили в сердце, и каждого Мастер Грёз внимательно выслушивал, подбадривая и вдохновляя тогда, когда кому-то становилось не по себе или когда кто-то смущался. Внимание и нежность Мастера согревали не хуже, а подчас и лучше любого горячего питья, лучше нетлеющего пламени, чьи красные языки выхватывали из темноты лица – воодушевлённые, изнеженные и радостные. В перерывах между беседами Мастер Грёз доставал свою лютню. Солдаты не видели, откуда он её достал, но всё, что происходило с ними, походило на такой чудесный сон, что они больше не задавали вопросов. Они наслаждались каждым мигом в компании милого волшебника, и с тем же небывалым блаженством насладились они его игрой на лютне. Потрескивание хвороста и звуки старинных баллад, исполняемых на лютне, которая, несомненно, тоже была зачарована древней магией, перемежались с тихими разговорами и смехом, напомнив о временах, беспечно проведённых за длинными столами в тавернах. То были славные времена, о которых они давно забыли и о которых они вспомнили только в эту ночь. Когда пришёл Мастер Грёз.

Когда прозвучала последняя песнь – неспешная и убаюкивающая, похожая на колыбельную, – музыкант, увидев сонные лица, отложил лютню. В глубокой ночи сон всё же настал уставших солдат. После всего этого они нуждались в хорошем сладком покое, и кто как не Мастер мог его им устроить. Он разложил меха и позволил солдатам прилечь возле костра. В эту ночь их ждали самые приятные сновидения.

Укутанный в теплое одеяние, Никколо посапывал полусидя. Хотя его глаза были закрыты, на самом деле он не спал. Это было то самое состояние между сном и явью, когда ты ещё не шагнул в сновиденческий мир идей, осязаемый душой, но уже почти покинул привычный тебе, осязаемый кончиками пальцев мир вещей. Никколо никогда не мог окунуться в мир снов с головою, как остальные. Пока Бардо, Розолино, Вьери и Гаспаро крепко дремали, лёжа у огня, он только молча посиживал поодаль от них, умиротворенный, но совершенно бессонный. Мастер Грёз, присматривающий за покоем солдат, непременно это заметил.

– Вы всё никак не спите, синьор, – тихо, не будя солдат, произнёс он, приближаясь к Никколо. – Вам нужно вздремнуть.

Когда он оказался рядом, Никколо приоткрыл глаза и взглянул на него словно сквозь дымку.

– Да уж, – отвечал он Мастеру. – Только мне всё никак не спится.

– И давно с вами так?

От этого вопроса милостивый и благостный Никколо слегка поник.

– Давно… вот уже больше десяти лет. С тех пор, как ушёл на войну, так ни разу и не вздремнул по-хорошему. – Он тяжело вздохнул. Собственный поникший тон потом покоробил его и он постарался привести себя в порядок, вернув на лицо мягкую улыбку и самому вернувшись к смирению. – Вот извини, что жалуюсь. Не только мне худо приходиться, нечего и сетовать. Но как же замечательно сидится у огня, вот уж тебе спасибо. А шатёр-то – загляденье. Давно мы так хорошо не ночевали!

Мастер ответил той же улыбкой, но в его голосе, прежде полном нежности, прокралось и сочувствие.

– И в эту ночь вам действительно ничего не хочется? Совсем-совсем?

– Благодаря тебе, эта ночь уже прекрасна. Чего же тут ещё желать?

– Быть может, у вас есть потаенные желания, которые были бы совсем никак не связаны с этой ночью? Наблюдая за вами, я полагаю, вы на самом деле часто пребываете в своих внутренних мирах, далеко отсюда. За вершинами северных гор и даже за гранью звёздного неба. И чем дальше вы от земли, тем больше в вас духа. А любой дух имеет обыкновение обрастать мыслями, идеями, мечтами, грёзами, такова его природа. Вы не станете этого отрицать, дорогой синьор?

Никколо пожал плечами.

– Наверное, ты прав, – только ответил он, спокойно согласившись.

– Так что же, раз я прав, значит, вы всё-таки что-нибудь желаете?

И только тогда Никколо вновь тяжело вздохнул. Рядом с теплой магией Мастера Грёз он почувствовал, что всё-таки поддаётся его неведомым обласкивающим чарам, и лёд вот-вот – и потихоньку тронется.

– Конечно, желаю, – еле слышно признался он. Задумчиво он опустил глаза долу. – Все чего-нибудь желают. Незначительных грёз у каждого целый мешок, но вот настоящие желания – разве кто их озвучит? Вот и с моими желаниями так. Грёз-то во мне тоже предостаточно, но мне и без них хорошо будет. А настоящие желания – дело другое. Их хоть и мало, с кулёк, но они мне очень дороги и, думается мне, должны храниться только у меня внутри. Да и некоторые вещи… не исполнит даже Мастер Грёз, уж извини меня. На всё своя воля, и о чём-то, право, лучше даже не мечтать. Уж такова жизнь.

Он подытожил с обнадеживанием и, увидев, как сочувствующе смотрел на него Мастер Грёз, с неловкостью поёжился.

– Прости, что-то я совсем заговорился. Но ведь твоя правда, надобно ложиться спать. Постараюсь заснуть, уж как-нибудь. – Так, он всё же опустился и, прилегши на меховое ложе с остальными у костра, устроился на боку, прикрывшись плащом как покрывалом. Мастер Грёз остался сидеть рядом, но Никколо повернулся от него на другой бок и перед тем, как сомкнуть глаза, прошептал ему: – Спокойной ночи тебе. Тоже ложись давай. Если тебе хоть нужен сон…

Он так и не видел, лёг ли Мастер, как тот ему велел, но чувствовал, как спустя некоторое время, когда ему почти удалось окунуться в сон, Мастер приблизился к нему со спины, только аккуратно поправив покрывало, сказал ему ласковым шепотом:

– Спите спокойно, Никколо.

Что стало с Мастером Грёз затем – неизвестно. Но утром, как только все солдаты поочередно проснулись, они обнаружили, что метель уже давно закончилась, ветер стих, а их дружелюбный волшебник исчез, как будто его никогда и не было. С ним исчезли и шатёр, и рахат-лукум, и графины горячего шоколада, но вместе с тем в снежную долину поутру вернулась спокойная благодать. Солдаты проснулись под открытым небом в пушистых облаках, только что выпавший снег был рассыпчатым и приятным. Как бы жалко ни было прощаться со всеми удовольствиями, но после такого крепкого хорошего сна они пережили это расставание без лишних сожалений. Если бы Мастер был здесь, они бы ещё раз поблагодарили его за всё. Но подобно утреннему туману он рассеялся, и тогда солдаты, водрузившись на своих лошадей, покинули место своего перевала и снова двинулись в путь, уже значительно ободрившиеся.

До самого вечера шли они через всю северную долину, проходя вдоль гор и через ущелья, мимо горных водопадов, замерших во льду, и рощ, занесенных сугробами. Весь день был тихим и почти безветренным. Проходя через морозный еловый лес, который разросся по всем холмам, они то и дело слышали, как где-то в чащобе глухо укала сова, как потрескивали на морозе ветви вековых елей с их раскидистыми, одетыми в снежные меха лапами, и, пройдя уже больше десятка вёрст, они привыкли к этим приглушённым голосам природы, как вдруг к вечеру, когда сумерки растеклись по горным долинам лиловатым туманом, а небо затянулось тьмой, лошади беспокойно заржали. За горным ущельем послышался отдаленный шум битвы. Солдаты, мигом усмирив своих лошадей, собирались было обойти место схватки, но тут из-за дерева вылетела стрела. В подлеске мелькнул облик вражеского лучника. Никколо вскользь успел приглядеться к нему. Лучник, вероятно из войск королевств Фелиция, был без доспеха, в одном лишь камзоле и плаще, и тем самым он смог незаметно нырнуть глубже в лес. Юные Бардо и Розолино, воспылав, готовы были вот-вот броситься за ним вслед, но Вьери остановил их.

– Стойте! – резко сказал он. – Гаспаро. Его ранили.

Солдаты тотчас же повернулись к другу: старый Гаспаро стоял со стрелой в груди, аккурат в том месте, которое не покрывала прочная ткань, и с каждой секундой, пока кровь струилась из раны, всё сильнее подкашивались его ноги. Остальные не успели и помочь ему, как полетела ещё одна стрела, и ещё одна, и вот уже отдаленный шум битвы приблизился к ним, став оглушительным и захватив каждого из них против воли.

Отовсюду летели стрелы. Лучники Фелиции прятались в лесу за деревьями, за сугробами в глубинах рощ, а вооружённые мечами и топорами солдаты сражались в открытую с солдатами королевства Лив у лесной пещеры; их надёжно укрывали расписные доспехи. Никколо остался в стороне латать Гаспаро: он снял с него плащ и поддоспешник и попытался обвязать рану. Тем временем Розолино и Бардо, достав из ножен свои мечи, и Вьери, схватившись за боевой топор, бросились в бой. Никколо, повернувшись спиной к пещере, у которой шла битва, лишь отдалённо слышал голоса своих друзей. Сам он орудовал бинтами, отчаянно силясь остановить кровь Гаспаро, но жизнь с каждым мгновеньем потухала в его закрывающихся глазах, и, казалось, что всё, что делал Никколо, не могло возыметь успеха. Бессмысленно было бинтовать его, покуда уже слишком много крови просочилось из его раны, и даже сам Гаспаро, хватая Никколо за руку, хрипел: «Оставь… иди к остальным». Никколо пытался оставаться собранным. В течение стольких лет на севере он со многими успел попрощаться, на его руках угасла не одна жизнь, и сколько бы сочувствия ни хранилось в его старом, заношенном сердце на заплатках, он научился прощаться без слёз. Он даже научился смиряться с судьбой и не гневаться на богов, на которых столь часто роптали солдаты, чьих близких забирала госпожа смерть. На сей же раз он также не поддался скорби. Он лишь с жалостью посмотрел в померкшие глаза Гаспаро, но всё же прислушался к его предсмертным речам и отступил. Однако не успел он и смириться с его гибелью, как тотчас же стрела вонзилась ему в спину – и он едва ли ни в то же мгновенье отправился вслед за почившим.