Счетовод

Я шагнул вперёд, чувствуя себя нашкодившим псом, которого привели показывать ветеринару.

— Эмиль фон Канцлер, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Это родовой особняк моей семьи. Я… мне нужно где-то остановиться на несколько дней.

Шумахер моргнул. Поставил чашку на стол, жестом отослал приказчика, который тут же испарился, и снова уставился на меня. Теперь в его взгляде появился неподдельный интерес.

— Канцлер, значит, — протянул он. — А я, знаете ли, уже заждался. Думал, кто-нибудь из ваших объявится. Но не ожидал, что в таком виде.

Я внутренне приготовился к самому худшему. Сейчас он скажет, что договор аренды заключён на десять лет вперёд, что он здесь хозяин, а мы можем ночевать в подворотне. И ведь будет прав!

— Дядя сдал вам особняк, — сказал я, стараясь не показать, как мне стыдно. — Я знаю. И я не претендую на ваши комнаты. Но может быть, есть какая-то каморка для прислуги? Или чердак? Мы не помешаем.

Фон Хаген сзади тихонько фыркнул.

Шумахер смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом вдруг расхохотался. Громко, от души, хлопая себя по ляжкам.

— Каморка для прислуги! — выдохнул он сквозь смех. — Чердак! Ох, насмешили, господин фон Канцлер. Насмешили!

Я стоял, не понимая, что происходит. Шумахер отсмеялся, вытер выступившие слёзы и шагнул ко мне, протягивая руку.

— Простите, молодой человек, — сказал он уже серьёзно. — Не сдержался. Но вы бы видели себя со стороны! Два оборванца, один из которых — наследник древнего рода, просятся на чердак в собственном доме. Это же анекдот!

Я пожал его руку, всё ещё пребывая в лёгком ступоре.

— То есть... мы можем остаться?

— Можете? — Шумахер удивился так, будто я спросил, можно ли дышать воздухом. — Господин фон Канцлер, это ваш дом. Я тут всего лишь арендатор. Конечно, вы можете остаться. Более того, я настаиваю, чтобы вы заняли лучшие комнаты. Восточное крыло полностью свободно, я его не использую. Там вас никто не потревожит.

Я открыл рот, чтобы поблагодарить, но Шумахер уже повернулся и гаркнул куда-то в глубину коридора:

— Герта! Герта, иди сюда, мать твою за ногу!

Из боковой двери выскочила дородная женщина в переднике и чепце, с таким свирепым выражением лица, что я невольно отступил на шаг.

— Чего орёшь, ирод? — рявкнула она, уперев руки в боки. — Людей пугаешь!

— Вот, — Шумахер ткнул в нас пальцем. — Господа Канцлеры. Наши постояльцы, можно сказать, хозяева. Восточное крыло, комнаты для гостей. Быстро навести там порядок, натаскать воды, приготовить ванну. И обед чтобы через час был. Лучший обед, поняла?

Герта окинула нас с ног до головы оценивающим взглядом. Я ожидал брезгливости или хотя бы удивления, но она только кивнула и тут же убежала, на ходу раздавая указания невидимым помощникам.

— Прошу прощения за супругу, — Шумахер подмигнул. — Она у меня строгая, но хозяйка отличная. Через час будете как огурчики. А пока — пойдёмте, господа. Есть разговор.

Он повёл нас по коридору, мимо деловито снующих служащих, мимо открытых дверей, за которыми виднелись кипы бумаг и склонённые спины писарей. Мы поднялись на второй этаж и оказались в небольшом, но очень уютном кабинете. Шумахер указал на кресла, сам сел за стол и разлил по чашкам кофе из серебряного кофейника.

— Пейте, — сказал он. — Кофе хороший, южный. Мне его специально возят, по три золотых за фунт. Сделано из зёрен, которые макаки собирают на скалах, и я серьёзно! Цены бешеные, но вкус — пальчики оближешь.

Я взял чашку, сделал глоток и чуть не застонал от удовольствия. Горячий, крепкий, с едва уловимой горчинкой — после ночлежки и ледяной воды это был напиток богов. Фон Хаген рядом причмокнул и сразу потянулся за добавкой.

Шумахер наблюдал за нами с довольной улыбкой.

— А теперь, — сказал он, когда мы немного пришли в себя, — рассказывайте. Я слышал, у вас с Демидовыми война?

Я поперхнулся кофе.

— Откуда...

— Голубчик, — Шумахер развёл руками. — Я купец. У меня уши в каждом порту и глаза в каждой канцелярии. Вы подали иск, Демидовы ответили, потом было какое-то мировое соглашение... А вчера вечером по городу поползли странные слухи. Что у младшего Демидова, того, который в суде присутствовал, приключился удар. Прямо в особняке. Лежит, не встаёт. А судья Грубер, слышно, слёг с сердечным приступом. Врачи говорят, сильное магическое истощение, будто он за одну секунду столько энергии потратил, сколько за всю жизнь не накапливал. И ещё — у всех, кто был в той комнате, когда открывали папку с мировым соглашением, странные головные боли. Спрашивается, с чего бы это?

Я молчал, глядя в чашку. Фон Хаген кашлянул и отвернулся к окну.

Шумахер смотрел на меня выжидающе. Потом усмехнулся и покачал головой.

— Ладно, не хотите — не рассказывайте. Я не настаиваю. Но знайте: я в этой игре на вашей стороне.

— Почему? — спросил я прямо.

— Потому что ненавижу Демидовых, — просто ответил Шумахер. — Лет десять назад они меня чуть не разорили. Подставили с контрактом, засудили, отжали два склада с товаром. Я тогда еле выкарабкался. И поклялся, что если когда-нибудь представится случай им насолить — не упущу.

Он говорил это спокойно, без надрыва, но в глазах его горел тот же огонь, что я видел у фон Хагена. Лютая, вымороженная ненависть, которая только крепнет с годами.

— Вы не похожи на человека, которого можно разорить, — заметил я.

— А я и не разорился. — Шумахер усмехнулся. — Но близок к тому был. С тех пор зарёкся иметь с ними дело. И всех знакомых предупредил. Знаете, сколько купцов теперь с Демидовыми не работают? Половина гильдии! Остальные же просто боятся. Так что любая ваша победа над ними — мне как бальзам на душу.

Я задумался. Шумахер явно не врал. Такая ненависть не подделывается. Но... Неужели Демидовы и вправду насолили настолько многим?

— Вы сказали — уши в каждой канцелярии, — начал я осторожно. — Это правда?

— Чистая.

— Тогда, может быть, вы знаете, кто сейчас занимается контрактами на маго-рудный концентрат? Кроме Демидовых, я имею в виду.

Шумахер хитро прищурился.

— А, вот оно что. Вы уже думаете, куда податься теперь, когда старый договор лопнул? Умно. Очень умно. — Он откинулся на спинку кресла. — Знаю, конечно. Есть род Воронцовых. Они не такие богатые, как Демидовы, но честные. Им как раз нужен стабильный поставщик концентрата для их мануфактур. Если хотите, могу устроить встречу.

Я почувствовал, как внутри затеплилась надежда.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно. — Шумахер достал из ящика стола блокнот, что-то быстро написал. — Вот, держите. Это адрес их столичного представительства. Спросите Степана Воронцова, он сейчас дела ведёт, пока отец болеет. Скажете, что от меня. Примут как родного.

Я взял бумажку, посмотрел на неё, потом на Шумахера.

— Спасибо, — сказал я просто. — Вы не представляете, как это важно.

— Представляю, — кивнул он. — Я тоже когда-то начинал с нуля, после того как меня Демидовы обобрали. И знаете, что мне помогло? Люди, которые протянули руку. Просто так, без выгоды. Я теперь стараюсь делать то же самое. Карма, понимаете?

— Понимаю, — улыбнулся я. Хотя про карму имел довольно смутное представление.

В дверь постучали. Вошла Герта — запыхавшаяся, красная, но довольная.

— Готово, — объявила она. — Комнаты натоплены, ванны налиты, обед на столе. Пусть идут, пока не остыло.

— Слышали? — Шумахер поднялся. — Идите, приводите себя в порядок. А потом пообедаете и отдохнёте. Завтра будет новый день, а с ним — новые дела.

Мы поднялись, раскланялись и вышли в коридор, где нас уже ждала Герта.

Восточное крыло оказалось именно тем, чем и должно быть — лучшей частью особняка. Высокие потолки, лепнина, тяжёлые портьеры на окнах. Комнаты, куда нас привели, были огромными — с огромными кроватями под балдахинами, с каминами, в которых уже потрескивали дрова, с мягкими креслами и пушистыми коврами.

— Ох, — выдохнул фон Хаген, падая в кресло. — Кажется, я умер и попал в рай. Не будите меня, пока не наступит страшный суд.

Ванна оказалась настоящим чудом. Горячая вода, мыло с запахом лаванды, мягкие полотенца — после ночлежки это было подобно волшебству. Я отмокал, пока вода не начала остывать, потом переоделся в свежее бельё, которое Герта каким-то чудом раздобыла (явно из запасов Шумахера, потому что моё собственное уже можно было выбрасывать), и вышел к обеду.

Фон Хаген сидел за столом, накрытым в небольшой гостиной, и с таким аппетитом уплетал жаркое, что за ушами трещало.

— Садитесь, — промычал он с набитым ртом. — А то я всё съем.

Я сел и тоже набросился на еду. Мы ели молча, сосредоточенно, как люди, которые несколько дней не видели нормальной пищи. Только когда от жаркого остались одни воспоминания, я откинулся на спинку стула и довольно вздохнул.

— Надо отправлять весточку дяде, — сказал я.

— Прямо сейчас?

— Чем быстрее, тем лучше. Он там, наверное, с ума сходит.

Я достал из папки лист бумаги, перо, чернильницу. Фон Хаген понимающе кивнул и отошёл к окну, чтобы не мешать.

Писать пришлось коротко и ёмко — магическая почта стоила дорого, каждое слово увеличивало цену. Я вывел аккуратным почерком:

«Дядя. Иск Демидовых отозван. Прежний договор признан ничтожным. Это победа. Род вне опасности. Готовьте новый договор с родом Воронцовых. Условия нормальные, не кабальные. Контакты через купца Шумахера (арендатор нашего особняка). Я остаюсь в столице уладить дела с Демидовыми. Не беспокойтесь. Эмиль».

Перечитал, подумал и приписал внизу: «Рихтеру привет. Пусть не жжёт кристаллы без счёта».

Сложил лист, запечатал специальным воском, который дал Шумахер. На воске поставил оттиск дядиного перстня — единственное, что у меня осталось по-настоящему ценного.

— Я схожу, — вызвался фон Хаген, увидев мои колебания. — Мне всё равно пройтись надо, ноги размять. А вы отдыхайте.

— Вы уверены? — Я посмотрел на него с сомнением. Старик хоть и выглядел бодрее после еды и ванны, всё равно оставался стариком.

— Уверен. Гильдия магической почты через два квартала. Там меня знают. — Он усмехнулся. — Я там столько лет апелляции отправлял, что меня уже за своего считают.

Он взял письмо, сунул в карман и вышел, опираясь на трость, но шагая гораздо бодрее, чем утром.

Я остался один.

В гостиной было тихо, только часы на камине мерно тикали, отсчитывая секунды. За окном смеркалось — день клонился к вечеру, и столица начинала зажигать огни. Где-то вдалеке слышался глухой шум — город жил своей жизнью, равнодушный к моим проблемам.

Я прошёлся по комнате, остановился у окна, глядя на крыши соседних домов. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей. Столько всего случилось за последние дни. Суд. Мировое соглашение. Проклятие. Смерть наёмника. Побег. И вдруг — этот особняк, это тепло, этот уют...

Тело требовало отдыха. Глаза слипались сами собой.

Я вернулся в спальню, разделся до белья и рухнул на кровать. Перина была мягкой, подушки — пуховыми, одеяло — тёплым и тяжёлым. Я закрыл глаза и провалился в сон мгновенно, даже не успев подумать о том, что завтра предстоит встреча с Воронцовыми.

И мне снова приснилась Лиза...

Она была здесь, в этой комнате. Не в той, старой, в родовом особняке, а именно здесь — в столице, в спальне восточного крыла, куда она, конечно, никак не могла попасть. Но во сне всё возможно.

Она стояла у окна, в том самом тёмно-синем платье, с выбившимся из-под чепца локоном. За окном был не вечер, а утро — солнечное, яркое, заливающее комнату золотым светом. Лиза обернулась, улыбнулась мне, и в глазах её плясали смешинки.

— Господин Эмиль, — сказала она тихо. — Вы совсем заработались. Даже не едите ничего.

Я хотел ответить, что уже поел, что я не в кабинете, а в столице, но язык не слушался. Я просто сидел в кресле — в том самом, у камина, — и смотрел, как она идёт ко мне.

Она подошла, остановилась рядом, положила руку на спинку кресла. Я чувствовал тепло её тела, запах свежего хлеба и чего-то ещё — цветов, наверное, или духов, которых у неё быть не могло.

— Лиза... — выдохнул я.

Она улыбнулась шире, наклонилась — и вдруг оказалась у меня на коленях.

Я замер, не в силах пошевелиться. Она обвила руками мою шею, прижалась щекой к груди. Я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро-быстро, как у птички. Чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья. Чувствовал, как её пальцы перебирают волосы на моём затылке.

— Вы такой смешной, господин Эмиль, — прошептала она. — Всё сидите, считаете, переживаете. А жизнь-то проходит...

Я хотел ответить, что это не жизнь, а работа, что я должен, что без меня род погибнет... Но она прижала палец к моим губам.

— Тсс. Не надо. Я всё знаю.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза. В её взгляде было что-то такое... Я не мог понять. Нежность? Страсть? Или просто сон, который всё равно закончится?

Она потянулась ко мне, медленно, очень медленно. Её губы приближались, и я чувствовал её дыхание на своём лице — тёплое, сладкое, манящее.

Она наклонилась и...

— Господин Эмиль!

Я подскочил на кровати, дико озираясь.

В дверях стоял фон Хаген, с тростью в одной руке и какой-то бумагой в другой. Вид у него был озабоченный.

— Простите, что разбудил, — сказал он, глядя на моё перекошенное лицо. — Но там срочное письмо из поместья. Магическая почта. Ваш дядя...

Я выдохнул, провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна.

— Что случилось? — спросил я хрипло.

Фон Хаген протянул мне бумагу.

— Читайте.

Я развернул лист. Почерк дяди — крупный, размашистый, с нажимом.

«Эмиль. Ты гений. Родовой совет в шоке. Варгус предлагает памятник. Рихтер напился и требовал назвать твоим именем первенца, когда женится. Я запретил — пусть сначала найдёт, на ком жениться.

Договор с Воронцовыми одобряем. Высылаю доверенность на подписание. Деньги на расходы высланы отдельно.

Возвращайся с победой. Дядя.

P.S. Герман узнал, что ты спас розы. Теперь он тебя любит больше меня.»

Я перечитал письмо дважды. Потом ещё раз. И вдруг расхохотался.

Сидел на кровати, в одной рубахе, лохматый, невыспавшийся, и хохотал как сумасшедший. Фон Хаген смотрел на меня с беспокойством, явно решая, не хватил ли молодого Канцлера удар.

— Всё хорошо, — выдохнул я наконец, отсмеявшись. — Всё просто замечательно.

Я откинулся на подушку, глядя в потолок. За окном уже светало, где-то пели птицы, в доме пахло свежим хлебом и кофе.

Лиза исчезла, растаяла, как и положено сну.

Но её тепло — то, которое я чувствовал во сне, — казалось, всё ещё оставалось на моей груди.

— Завтра идём к Воронцовым, — сказал я, закрывая глаза. — А сегодня — спать.

— Уже сегодня, — поправил фон Хаген. — Сейчас шесть утра.

— Тем более.

Я повернулся на бок и провалился в сон.

На этот раз без сновидений.

Цена предательства

Утро после сытного обеда и долгого сна — штука обманчивая. Кажется, что мир вокруг стал добрее, солнце светит ярче, а вчерашние проблемы рассосались сами собой, как утренний туман над рекой. Я сидел в гостиной восточного крыла, допивал уже третью чашку шоколада — Герта варила его так, что пальчики оближешь, — и с блаженством ощущал, как жизнь потихоньку налаживается.

Фон Хаген расположился напротив с газетой в руках и очками на носу, время от времени комментируя вслух особо интересные, с его точки зрения, новости.

— ...а тут пишут, что в Гильдии алхимиков новый скандал. Представляете, молодой человек, глава гильдии продавал лицензии на производство любовных зелий направо и налево, а они, оказывается, с побочным эффектом — у дам потом неделю нос чешется.

— Увлекательно, — отозвался я, не особо вслушиваясь.

— Не то слово. Я бы на месте пострадавших подал коллективный иск. Лет двадцать назад я вёл похожее дело — про гномов, которые продали партию бракованных топоров. Так они потом пять лет выплачивали компенсации, пока...

Он не договорил. В дверь постучали.

Я напрягся. Фон Хаген отложил газету.

— Войдите, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дверь открылась. На пороге стояла Герта. Вид у неё был странный — смесь раздражения, любопытства и лёгкого испуга, что для этой железной женщины было редкостью.

— Там это... — начала она, запнулась и махнула рукой в сторону коридора. — Короче, господин хороший, там к вам тип пришёл. Страшный, длинный, с фингалом под глазом и руками трясущимися. Говорит, по делу. Я его на порог пускать не хотела, но он сказал, что вы его знаете и что он от Демидовых.

У меня внутри всё похолодело. Длинный. Тот самый, что прыгнул из окна ночлежки. Выжил и каким-то чудом нашёл меня здесь.

— Один? — спросил я, уже вставая.

— Один, — подтвердила Герта. — Я проверила. И Шумахер своих людей у ворот поставил, они бы заметили, если б кто с ним был. Чужак без оружия, если не считать ножа за поясом, но нож он у входа оставил, как велено было.

Я переглянулся с фон Хагеном. Тот пожал плечами.

— Рискнём? — спросил он.

— А у нас есть выбор? — ответил я вопросом на вопрос. — Если он пришёл один и без оружия — значит, не убивать. Значит, ему что-то нужно.

— Или хочет усыпить бдительность, — резонно заметил старик.

— Герта, — повернулся я к женщине, — вы бы не могли попросить кого-нибудь из людей Шумахера постоять за дверью? На всякий случай.

— Уже, — кивнула она. — Двое там, в коридоре. Как увидели этого верзилу, сами вызвались. Говорят, морда у него подозрительная.

— Впустите.

Герта вышла. Через минуту в дверях появился он.

Длинный — теперь я мог рассмотреть его при дневном свете — действительно выглядел паршиво. Лет тридцать пять — сорок, худой, жилистый, с лицом, которое явно знавало лучшие времена. Под левым глазом красовался роскошный фиолетовый фингал, губа была разбита, на скуле запёкся порез. Одет он был в простую дорожную одежду — штаны из грубой ткани, рубаха, когда-то белая, а теперь серая от пыли и грязи, и длинный плащ, который он держал в руках, нервно теребя край.

Самое главное — его руки. Они действительно тряслись. Мелко, противно, как у запойного пьяницы на похмелье. И в глазах — не злоба, не угроза, а страх. Затравленный такой, волчий, когда зверь понимает, что загнан в угол, и готов рвать любого, кто подойдёт, но при этом ищет путь к отступлению.

— Не двигайся, — сказал я, когда он переступил порог. — Руки на виду.

Он послушно поднял ладони. Трясущиеся, с обломанными ногтями и въевшейся грязью.

— Я один, — сказал он хрипло. Голос у него оказался низким, с хрипотцой, как у человека, который много курит или много орёт на плацу. — Мне поговорить надо.

— С кем? — спросил фон Хаген, не двигаясь с места.

— С ним. — Длинный кивнул на меня. — С господином Канцлером. Если он, конечно, тот самый.

— Тот самый, — подтвердил я. — Садись. Вон на тот стул. И не дёргайся.

Он сел. Сразу стало видно, как он огромен — даже сидя, он возвышался над столом, как скала над равниной. Но скала эта дрожала. Буквально.

— Воды? — спросил я.

— Не откажусь.

Я плеснул из графина в стакан, протянул ему. Длинный взял, жадно выпил залпом, даже не поморщившись. Поставил стакан на стол и уставился на меня. Взгляд его метался — от моего лица к рукам, от рук к лицу фон Хагена, от него — к двери, за которой маячили тени охранников.

— Ну, — сказал я, садясь напротив. — Рассказывай. Имя, кто послал, зачем пришёл. И без вранья — у меня есть способы проверить.

— Грегор, — ответил он. — Просто Грегор. Фамилии у меня нет, я из простых.

— Бывший военный? — спросил фон Хаген, вглядываясь в него.

Грегор дёрнулся, покосился на старика.

— С чего взяли?

— Стойка, — пояснил тот. — Сидишь ровно, плечи развёрнуты, руки на коленях. Только солдаты так сидят в присутствии командира. Или бывшие солдаты.

Грегор помолчал, потом кивнул.

— Десять лет отслужил в пограничной страже. На южной заставе, где с дикими землями граница. Там, знаете, такая жизнь, что или научишься выживать, или сдохнешь в первый месяц.

— И как ты из пограничников в наёмники подался? — спросил я.

— А куда ещё? — горько усмехнулся он. — Отслужил, вышел по чистой. Медаль дали, спасибо сказали и на все четыре стороны. Ни кола ни двора, ни ремесла, кроме как людей да чудовищ убивать. Устроился в охрану к купцу, потом к другому, а потом подвернулся заказ. Хорошие деньги, чистые. С тех пор и пошло.

— Чистые? — переспросил фон Хаген. — Убийство?

— Не всегда убийство, — огрызнулся Грегор. — Иногда просто припугнуть. Или проследить. Или бумаги выкрасть. Работа разная бывает.

— А в этот раз какая была? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Грегор стыдливо опустил взгляд.

— В этот раз... убрать. То есть сначала просто проследить, потом доложить. А когда Ганса... когда он... — Грегор сглотнул, — когда всё пошло не по плану, велели достать бумаги и убрать свидетелей. То есть вас.

— И кто велел?

— Знамо кто. — Он поднял глаза, в которых читалась мольба. — Обычно все дела идут через посредника. Встреча в тёмном переулке, мешочек с золотом, словесный портрет и указания. Больше ничего. Но... Тут не сложно одно с другим связать.

— А посредника этого найти можно?

— Можно попробовать. Но он осторожный. Если запахнет жареным — сбежит. Или уберут его, чтоб концы в воду.

Я откинулся на спинку стула, обдумывая услышанное. Грегор говорил правду — или очень убедительно врал. Но затравленный взгляд, трясущиеся руки — так не сыграешь. По крайней мере, я надеялся, что не сыграешь.

— Зачем пришёл? — спросил я прямо.

Грегор снова сглотнул. Видно было, как ему тяжело даются следующие слова.

— Ганс... он мой напарник был. Пять лет вместе работали. Не друг, но... вместе пили, вместе баб любили, вместе в переделках бывали. А теперь он... — Грегор замолчал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

— Убит, — закончил я за него. — Твоим ножом, между прочим.

— Я знаю. — Он поднял на меня глаза, полные боли. — Я это... я потом понял. Когда уже бежал. В голове прояснилось, и я понял, что это вы сделали. Не знаю как, но вы. Ганс будто с ума сошёл. На меня бросился, как бешеный пёс. А потом нож... я не хотел, господин. Честно, не хотел. Он сам выхватил, я только...

— Защищался, — снова закончил я. — Я видел.

Повисла тишина. Грегор сидел, уставившись в пол, и молчал. Фон Хаген смотрел на меня вопросительно. Я думал.

— Дальше, — сказал я.

— А дальше — Демидовы, — выдохнул Грегор. — Посредник вышел на связь сегодня утром. Сказал, что заказчик недоволен. Что Ганс мёртв, вы живы, а деньги потрачены зря. И что теперь я — лишний свидетель. Сказал, чтобы я убирался из города и забыл дорогу сюда. А я... — он снова сжал кулаки, — я же не дурак. Я знаю, как это бывает. «Убирайся из города» — это значит «мы тебя найдём и прирежем в тихом месте, чтоб не болтал». Они меня зачистят, господин. Как только я выйду за ворота.

— И ты решил, что самое безопасное место— у того, кого ты пытался убить? — хмыкнул фон Хаген.

— А где ещё? — Грегор развёл руками. — У вас здесь стены, охрана. И вы, господин Канцлер, Демидовым кровь попортили знатно. Я про суд слышал. И про то, что у них там в особняке приключилось. Значит, вы сильный. А сильные могут защитить.

Я усмехнулся.

— Лестная характеристика. Но я не благотворительностью занимаюсь. Что ты можешь предложить взамен?

Грегор помялся, потом полез за пазуху. Я напрягся, но он вытащил только сложенный в несколько раз лист бумаги — пожелтевший, потрёпанный, с обгоревшими краями.

— Вот, — сказал он, протягивая лист. — Это я у Ганса взял, когда... когда он уже лежал. Он всегда носил с собой важные бумаги, говорил, что это на чёрный день. Я не знаю, что там, но может, вам пригодится.

Я взял лист, развернул. Фон Хаген тут же подошёл ближе, заглядывая через плечо.

Это был... фрагмент какого-то документа. Часть письма, судя по всему. Строчки обрывались на полуслове, края обгорели, но то, что осталось, заставило моё сердце забиться чаще.

«...подтверждаем получение трёх партий концентрата сверх договора. Оплата произведена на личные счета... ротмистр Вебер... склад на Набережной... дальнейшие поставки по той же схеме до конца года...»

Я перечитал дважды. Потом поднял глаза на Грегора.

— Где Ганс это взял?

— Не знаю. — Тот пожал плечами. — Может, у того же посредника стащил. Ганс был тот ещё жук, любил информацию копить. Говорил, что знание — это золото, которое всегда можно обменять.

— Ваш напарник был умнее, чем казался, — заметил фон Хаген. — Это, молодой человек, похоже на доказательство того, что Демидовы вели двойную бухгалтерию. Поставки сверх договора — в обход налогов и, возможно, с занижением официальных цен. Если это подтвердить, у них будут большие проблемы с казной.