Счетовод

— Зачем?

— Затем, что если мы пойдём в Арбитраж, они пойдут следом. И там, в здании, полно стражи. Никто не посмеет напасть на территории Арбитража — это святотатство. А если попробуют, их скрутят моментально.

Фон Хаген задумался. Потом кивнул.

— Логично. Рискованно, но логично.

— Значит, идём.

Мы спустились вниз, расплатились с хозяином — я оставил ему золотой на случай, если придётся вернуться, — и вышли на улицу.

Двое в серых плащах сразу оживились. Бородатый толкнул длинного локтем, они переглянулись и неторопливо двинулись за нами.

Я старался идти спокойно, не оглядываясь. Рядом семенил фон Хаген, опираясь на трость и тяжело дыша.

— Далеко ещё? — спросил он.

— Минут двадцать. Вы дойдёте?

— Дойду. Не впервой.

Мы шли через утренний город. Лавки открывались, торговцы зазывали покупателей, где-то играла музыка. Обычная жизнь, обычные люди. И два серых плаща за спиной, как тени.

У входа в Арбитраж я остановился, пропуская вперёд фон Хагена. Краем глаза заметил, как наши преследователи замерли на углу, не решаясь подойти ближе.

— Видите? — шепнул я старику. — Они не сунутся.

— Вижу. — Он удовлетворённо хмыкнул. — Пошли.

Мы вошли в здание.

Внутри было так же сумрачно и торжественно, как и в прошлый раз. Те же высокие своды, те же мраморные полы, те же статуи богинь правосудия. Только людей сегодня было побольше — видимо, день заседаний.

Фон Хаген уверенно повёл меня по коридорам. Мы миновали канцелярию, прошли мимо комнаты, где заседали судьи, и остановились у маленькой двери в конце коридора.

— Здесь, — сказал он. — Архив текущих дел. Если наш иск уже зарегистрирован, мы сможем узнать его номер и имя судьи.

— А если нет?

— Тогда плохо. Но должно быть. Демидовы не стали бы тянуть.

Он постучал. Дверь открыл молодой человек в очках — типичный архивариус, бледный, лохматый, с отсутствующим взглядом.

— Нам нужен доступ к реестру текущих дел, — сказал фон Хаген тоном, не терпящим возражений. — По иску Демидовых к роду Канцлеров.

Архивариус посмотрел на него, потом на меня, потом снова на него.

— Вы вообще кто?

— Я бывший судья этого Арбитража, — отрезал фон Хаген. — А это мой помощник. Нам срочно.

Слово «бывший» подействовало странно. Архивариус сначала нахмурился, потом, видимо, узнал старика, потому что лицо его вытянулось.

— Герр фон Хаген? — спросил он неуверенно. — Вы... вы же...

— Я знаю, что я, — перебил старик. — Дело давайте.

Архивариус исчез за дверью, а через минуту вернулся уже с толстой книгой в потрёпанном переплёте.

— Вот, — сказал он, открывая нужную страницу. — Иск подан вчера. Номер 2847. Судья...

Он запнулся. Я заглянул через его плечо.

В графе «судья» стояла фамилия: «Грубер».

Фон Хаген охнул и схватился за сердце.

— Грубер? — переспросил он. — Тот самый Грубер?

— Да, — озадаченно кивнул архивариус. — Он самый.

— Кто такой Грубер? — спросил я, чувствуя неладное.

Фон Хаген повернулся ко мне. Лицо его было белее мела.

— Грубер, — сказал он глухо, — это зять Демидова. Женат на его племяннице. Если дело попадёт к нему, мы проиграем его ещё до того, как откроем рот. Без шансов.

Я почувствовал, как внутри всё обрывается.

Зять. Племянница. Семейные узы.

Демидовы не просто подали иск. Они подали его к нужному судье. Они всё продумали.

— Есть что-то, что можно сделать? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Фон Хаген молчал долго. Потом посмотрел на меня, и в глазах его снова зажёгся тот самый огонь, который я видел в таверне.

— Есть, — сказал он. — Одна вещь. Рискованная, глупая и почти наверняка смертельная. Но если получится...

— Что?

— Отвод судьи. Мы можем подать запрос на отвод Грубера по причине родства с истцом. Это наше право.

— И что тут рискованного?

— А то, — фон Хаген понизил голос, — что для этого нужно доказать родство. Официально. А Демидовы, конечно, постараются эти доказательства уничтожить. Или нас — вместе с ними.

Я посмотрел на него. Потом на дверь архива. Потом снова на него.

— Где искать доказательства?

— В городском реестре бракосочетаний. Там хранятся записи о всех браках знатных родов за последние двести лет.

— Далеко?

— Через два квартала.

— Идём.

Мы вышли из Арбитража. Наши серые тени всё ещё маячили на углу, но сейчас мне было всё равно. Пусть следят. Пусть докладывают. Всё равно мы будем быстрее.

Городской реестр бракосочетаний оказался небольшим двухэтажным зданием с колоннами и вывеской, на которой золотыми буквами было выведено: «Хранилище семейных уз».

Внутри пахло ладаном и сушёными цветами. За стойкой сидела пожилая женщина в строгом платье и с таким выражением лица, будто она лично регистрировала брак ещё у прародителей.

— Нам нужны записи о бракосочетании рода Демидовых, — сказал я, стараясь говорить вежливо.

— Какого именно? — Женщина подняла бровь. — У Демидовых за последние сто лет было очень много браков, молодой человек.

— Нам нужен брак... — я запнулся, вспоминая, — племянницы главы рода. Имя не знаю. Примерно пять-семь лет назад. Муж — судья Грубер.

Женщина посмотрела на меня с подозрением.

— А вы кто будете?

— Я... — начал я.

— Он мой помощник, — вмешался фон Хаген, выходя вперёд. — А я — бывший судья Арбитража. Нам нужно проверить одно дело. Это срочно.

Женщина узнала его. Все в столице, кажется, знали фон Хагена.

— А, герр фон Хаген, — смягчилась она. — Что ж, проходите. Архив на втором этаже, секция «Д», полка тринадцать.

Мы поднялись. На втором этаже было пыльно и тихо. Секцию «Д» нашли быстро, полку тринадцать — тоже.

Я начал перебирать толстые книги в кожаных переплётах. Фон Хаген стоял на стрёме — если честно, просто потому что не мог быстро ходить.

— Вот! — воскликнул я через десять минут. — Запись о бракосочетании. Анна Демидова и Карл Грубер. Пять лет назад. Подписи, печати, свидетели.

— Копию делайте, — велел фон Хаген. — Быстро.

Я достал чистый лист, перо, чернильницу — спасибо отцу, научил всегда носить с собой — и принялся переписывать, вкладывая магию в руку. Нужно было не просто переписать текст — а полностью скопировать подчерк, магическую вязь, сигил бракосочетания и ещё много всего.

Пальцы предательски дрожали. Каждая секунда могла стать последней. Если Демидовы догадаются, где мы, они пришлют сюда не просто топтунов, а уже настоящих убийц. Вторжения в личные дела рода они уже не потерпят... И формально будут в своём праве.

Я писал быстро, мелко, стараясь не пропустить ни одной детали. Имя, дата, подписи свидетелей, номер регистрации, печать нотариуса.

— Готово, — сказал я через пять минут, убирая перо.

— Идём.

Мы вышли из реестра так же быстро, как вошли. На улице уже стемнело, зажглись фонари. Наших серых теней видно не было — то ли устали ждать, то ли сменились.

— Куда теперь? — спросил фон Хаген.

— В Арбитраж. Подавать отвод.

— Сейчас? Ночью?

— Сейчас. — Я посмотрел на тёмное небо. — Чем быстрее, тем лучше. Завтра может быть поздно.

Мы вернулись в Арбитраж. Тот же архивариус, удивлённый нашим появлением, принял запрос, поставил печать, зарегистрировал.

— Завтра утром будет рассмотрено, — сказал он. — Явка сторон обязательна.

— Явимся, — пообещал я.

Мы вышли. В этот момент я чувствовал себя так, будто гору с плеч свалил. Но рано радоваться. Завтрашний день будет самым тяжёлым в моей жизни.

— Где ночевать будем? — спросил фон Хаген.

— В «Старом писце» нельзя. Они знают.

— Тогда ко мне. В ночлежку. Там нас не найдут.

Я посмотрел на него. Старик, бывший судья, живёт в ночлежке. И я, аристократ, собираюсь ночевать там же.

— Ведите, — сказал я.

Ночлежка на набережной оказалась именно тем, чем и должна была быть. Грязной, вонючей, битком набитой нищими, пьяницами и прочим отребьем. Но за медяк нам дали два тюфяка в углу, и это было счастьем.

Я лёг, положив папку под голову. Фон Хаген устроился рядом, тяжело дыша.

— Вы как? — спросил я.

— Жив пока, — прохрипел он. — А завтра посмотрим.

Я закрыл глаза. Где-то рядом храпели, кашляли, переругивались. Пахло потом, перегаром и чем-то кислым.

Но я спал. Потому что завтра — бой.

Завтра мы идём в суд.

Игра с огнём

Утро в ночлежке встретило меня запахом прелой соломы, кислых щей и чьего-то перегара, настолько густого, что его, кажется, можно было резать ножом и раскладывать по тарелкам. Я лежал на тюфяке, чувствуя, как каждый сустав моего аристократического тела вопиёт о несправедливости мира, и пытался убедить себя, что когда-нибудь буду вспоминать это утро с улыбкой.

Пока что улыбаться не хотелось. Хотелось умереть и воскреснуть уже в собственной постели, с чашкой горячего шоколада и видом на сад, где садовник Герман хочет прикончить Рихтера.

— Вставайте, молодой человек, — проскрипел фон Хаген, который, кажется, вообще не ложился. Старик сидел на соседнем тюфяке, перебирая какие-то бумаги при тусклом свете масляной лампы. — До суда три часа. Нам ещё добираться, умываться и хотя бы пытаться выглядеть прилично.

Я сел, хрустнул шеей и посмотрел на себя. Сюртук помялся, рубашка почернела от грязи, а от воротника пахло так, будто я в нём спал... хотя я в нём действительно спал.

— Вы как, герр фон Хаген? — спросил я, пытаясь пригладить волосы пальцами. — Выдержите сегодняшний день?

— Я выдержал десять лет нищеты, — усмехнулся он. — Какой-то суд меня уж точно не добьёт. Разве что эти гады Демидовы лично придут меня душить. Но для этого им придётся стоять в очереди — желающих хватает.

Я посмеялся от его шутки, и мы кое-как привели себя в порядок. Я одолжил у одного из обитателей ночлежки — спившегося писца, который когда-то работал в магистрате, — щётку для одежды и кусок мыла. За это пришлось отдать ему ползолотого, но писец смотрел на монету с таким благоговением, будто я вручил ему ключи от города.

Выйдя на набережную, я первым делом глубоко вдохнул. Воздух здесь, конечно, пах тиной и рыбой, но после ночлежки это был аромат райских садов.

— Завтракать будем? — спросил фон Хаген, с сомнением глядя на лотки с пирожками.

— Некогда. — Я посмотрел на небо. Солнце только начинало подниматься, окрашивая крыши в розовый цвет. — Надо быть в Арбитраже до открытия. Займём хорошие места.

— Места в зале заседаний не зависят от того, когда вы придёте, — наставительно сказал старик. — Там всё решает статус. А у нас со статусом, сами понимаете...

— Понимаю. — Я поправил папку под мышкой. — Но я хочу посмотреть в глаза судье Груберу до того, как он начнёт нас хоронить. Мне нужно понять, с кем мы имеем дело.

— Умно, — кивнул фон Хаген. — Хотя боюсь, вы увидите там только пустоту и продажность. Но попытаться стоит.

Мы двинулись к центру города. Утренняя столица просыпалась нехотя — лавочники лениво открывали ставни, извозчики дремали на козлах в ожидании первых седоков, стража зевала, привалившись к стенам домов. Где-то за углом пел пьяный, которого ночь так и не отпустила.

Я поймал себя на мысли, что начинаю привыкать к этому городу. К его шуму, вони, суете. К тому, что здесь каждый сам за себя и никто не подаст руки упавшему. Родовое поместье с его тишиной и порядком казалось теперь далёким, почти нереальным миром.

Здание Арбитража высилось над Главной площадью мрачной громадой. В лучах восходящего солнца оно не стало приветливее — серый камень, колонны, барельефы с суровыми лицами богинь правосудия, которые смотрели на всех с одинаковым презрением.

У входа уже толпился народ. Просители, адвокаты в чёрных мантиях, курьеры с папками, пара репортёров из «Столичных ведомостей» — эти принюхивались к скандалам, как собаки к кости.

— Держитесь за меня и молчите, — шепнул фон Хаген. — Если кто спросит, вы мой помощник. У меня тут ещё остались знакомые, но многие уже умерли или продались.

Мы вошли. Внутри было прохладно и сумрачно. Вчерашний архивариус, увидев нас, понимающе кивнул и указал на лестницу на второй этаж.

— Зал номер пять, — сказал он. — Заседание через час. Судья Грубер уже здесь.

— Спасибо, — ответил я и двинулся в указанном направлении.

Зал номер пять оказался небольшим помещением с высоким потолком, дубовыми панелями на стенах и длинным столом судей в центре. Скамьи для зрителей были пусты — мы пришли первыми. Я выбрал место в углу, откуда был виден и стол судьи, и вход.

Фон Хаген сел рядом, тяжело дыша. Подъём по лестнице дался ему нелегко.

— Вы как? — спросил я.

— Нормально, — отмахнулся он. — Главное, не умереть до начала заседания. А там хоть трава не расти.

Минут через десять зал начал заполняться. Пришли какие-то чиновники, пара адвокатов в дорогих мантиях, секретари с кипами бумаг. Потом появился он.

Судья Грубер.

Я сразу понял, что это он, ещё до того, как кто-то назвал его по имени. Типичный чиновник, выбившийся в люди — холёное, но безвольное лицо, брюшко, которое не скрывала даже судейская мантия, маленькие бегающие глазки. Он вошёл, ни на кого не глядя, прошёл к своему месту и тяжело опустился в кресло.

— Продался, — прошептал фон Хаген. — Лет пять назад он ещё был честным. А потом женился на племяннице Демидова и пропал. Теперь это их карманная собачка.

Я смотрел на Грубера и пытался понять, что у него внутри. Пустота, как и сказал фон Хаген? Или всё же остатки совести, которые можно разбудить?

Судья поднял глаза, обвёл взглядом зал и на мгновение задержался на нас. Взгляд его был пустым и равнодушным. Ни ненависти, ни интереса, ни даже любопытства. Просто взгляд человека, который знает, чем всё закончится, и которому это безразлично.

— Плохо, — сказал я тихо.

— Хуже некуда, — согласился фон Хаген. — Таких не проймёшь ни правдой, ни слезами. Только деньгами. А у Демидовых их больше.

Двери распахнулись, и в зал вошли они...

Я увидел их впервые вживую. Представители рода Демидовых.

Их было трое. Впереди шёл пожилой мужчина с седой гривой и орлиным профилем — явно глава представителей или его ближайшее лицо. За ним — двое помоложе, в дорогих костюмах, с такими надменными лицами, что хотелось немедленно дать им в морду, просто из педагогических соображений.

А рядом с ними — адвокат. Тощий, лысоватый, с острым, как лезвие, лицом и глазами-буравчиками. Он нёс толстую папку и улыбался так, будто уже придумал, на какие деньги купит новый особняк после этого процесса.

— Герр Торн, — прошептал фон Хаген. — Лучший адвокат в Империи. И самый дорогой. Берётся только за стопроцентно выигрышные дела. Если он здесь — Демидовы уверены в победе.

— Мы умрём? — спросил я спокойно, даже полушутливо.

— Возможно. Но сначала они нас выслушают. Это их обязанность.

Демидовы заняли места за столом истцов, даже не взглянув в нашу сторону. Для них мы были пустым местом. Молью, которая вздумала пищать на слона.

Секретарь суда встал и провозгласил:

— Слушается дело номер 2847 по иску рода Демидовых к роду Канцлеров о признании договора концессии недействительным и взыскании средств, полученных по недействительному договору, в размере трёхсот пятидесяти тысяч золотом.

Грубер кивнул, даже не глядя в бумаги.

— Слово предоставляется истцу.

Торн поднялся. Его голос был тихим, вкрадчивым, но каким-то образом заполнял весь зал.

— Ваша честь, — начал он, — дело предельно простое. Девятнадцать лет назад истёк срок действия процедуры подтверждения договора между родами. Стороны, в силу небрежности или незнания, не произвели необходимых действий по пролонгации. Таким образом, все платежи, осуществлённые за эти девятнадцать лет, являются ошибочными и подлежат возврату с начислением процентов согласно статье 114 Магического Кодекса.

Он говорил гладко, уверенно, ни разу не запнувшись. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он знал, что врёт... Знал, что договор можно защитить через прецеденты. Но ему было всё равно.

— Есть ли у ответчика возражения? — спросил Грубер, лениво почесывая бровь.

Я встал. Ноги слегка дрожали, но голос, к моему удивлению, прозвучал ровно и уверенно.

— Есть, ваша честь.

Грубер поднял бровь — видимо, не ожидал, что «ответчик» вообще откроет рот.

— Слушаю.

Я вышел в центр зала, держа папку с досье перед собой.

— Ваша честь, истец сознательно или по незнанию упускает из виду ключевой факт. Договор исполнялся обеими сторонами на протяжении девятнадцати лет. Демидовы ежемесячно перечисляли плату, Канцлеры принимали её. Это, согласно статье 118 Магического Кодекса и прецедентному делу Вольдемара, является конклюдентными действиями, подтверждающими действительность договора.

По залу пробежал лёгкий шум. Кто-то из адвокатов усмехнулся, кто-то заинтересованно подался вперёд.

Торн тут же вскочил.

— Ваша честь, ссылка на дело Вольдемара некорректна. В том деле не было прямого договора вообще, только устная договорённость. Здесь же договор есть, и в нём чётко прописана процедура подтверждения. Отсутствие этой процедуры делает договор ничтожным, что подтверждается делом графа фон Штайница.

— Дело фон Штайница, — парировал я, — рассматривало ситуацию, где одна из сторон уклонялась от подтверждения. Здесь же уклонения не было — обе стороны просто забыли. А забывчивость, согласно делу купцов Гильдии ткачей, не может служить основанием для расторжения, если договор фактически исполнялся.

Грубер слушал, и лицо его оставалось бесстрастным. Но я заметил, как дрогнул его глаз. Кажется, он не ожидал, что какой-то мальчишка будет сыпать прецедентами как орехами.

Торн тоже это заметил. Он резко повернулся ко мне, и впервые в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на раздражение.

— Ваша честь, — сказал он, — я предлагаю прерваться для изучения документов. Истец готов предоставить дополнительные материалы, подтверждающие нашу позицию.

— Дополнительные материалы? — переспросил Грубер. — Какие?

— Копии судебных решений, подтверждающих приоритет формальной процедуры над фактическим исполнением.

Это была ложь. Никаких таких решений не существовало, или они были вырваны из контекста. Но Грубер кивнул.

— Хорошо. Объявляется перерыв на час. Стороны готовят документы.

Он ударил молотком. Зал зашумел, люди начали расходиться.

Я вернулся на своё место, чувствуя, как дрожат колени. Фон Хаген смотрел на меня с гордостью.

— Молодец, — сказал он. — Загнал их в угол. Теперь они будут импровизировать.

— Это плохо?

— Это опасно. Импровизация у таких, как Торн, обычно означает подлянку. Будьте готовы ко всему.

Я кивнул, сжимая папку.

— Пойду пройдусь, — сказал я. — Воздухом подышу. Прошение на смену судьи оставим пока на случай, когда всё станет совсем плохо.

— Хорошо. Идите. Я побуду здесь.

Я вышел в коридор. Там было людно — чиновники, адвокаты, просители сновали туда-сюда, создавая привычный для Арбитража хаос. Я прислонился к стене и закрыл глаза, пытаясь успокоить сердце.

— Молодой человек.

Я открыл глаза. Передо мной стоял один из представителей Демидовых — тот, что помоложе, с надменным лицом и безупречным костюмом. Рядом с ним маячил помощник с папкой.

— Вы Эмиль фон Канцлер? — спросил он, хотя явно знал ответ.

— Да.

— Я вас поздравляю. — Он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Вы неплохо держались. Для начинающего.

— Спасибо, — ответил я сухо.

— Но, знаете, — он сделал шаг ближе, понижая голос, — есть вещи, которые не зависят от вашего красноречия. Деньги, например. Или знакомства. У нас есть и то и другое. У вас — только ваша наглость. Так что подумайте, стоит ли игра свеч.

— Я подумаю, — сказал я. — Обязательно.

Он хмыкнул, кивнул помощнику и ушёл. Последний, проходя мимо, как бы невзначай сунул мне в руку свёрнутый лист бумаги.

— Ознакомьтесь, — шепнул он. — Это может быть важно.

Я развернул лист только когда они скрылись за углом. Это был документ. Обычный с виду — гербовая бумага, текст, напечатанный каллиграфическим шрифтом, место для подписей внизу.

Я пробежал глазами. Это было... мировое соглашение. Демидовы предлагали отозвать иск в обмен на... я перечитал ещё раз, не веря своим глазам... на мою личную долговую расписку на триста пятьдесят тысяч золотых. Я, Эмиль фон Канцлер, должен был признать себя должником рода Демидовых на эту сумму, а взамен они отзывали иск против рода.

— Подлецы, — прошептал я. — Какие же подлецы.

Они хотели не просто выиграть дело. Сейчас они хотели уничтожить меня лично. Если я подпишу — стану их вечным должником, фактически рабом. Если не подпишу — они используют этот лист как доказательство моей недобросовестности, скажут, что я пытался торговаться за спиной суда.

Я уже хотел разорвать бумагу, но что-то остановило меня. Я присмотрелся внимательнее.

Буквы. Они слегка дрожали. Не там, где должны дрожать от плохой печати, а там, где прошла магия. Магия принуждения.

Я поднёс лист к глазам, прикрыв их на секунду, чтобы активировать магическое зрение. Магия отца, переданная мне с пером и чернилами, позволяла видеть то, что не видят обычные маги.

Проклятие. Тонкое, искусно вплетённое в буквы. И рядом с ним — рабское обязательство, скрытое в завитках гербовой печати. Если я поставлю подпись на этом документе, обе магии активируются одновременно. Я стану должен деньги, которых у меня нет, и попаду в зависимость к Демидовым.

Я стоял в коридоре, сжимая этот лист, и чувствовал, как внутри меня поднимается волна холодной, расчётливой ярости.

Они думают, что я мальчишка. Что я не замечу. Что я, как дурак, обрадуюсь «спасению рода» и подпишу не глядя.

Что ж. Пусть думают...

Я аккуратно свернул бумагу, сунул в карман и вернулся в зал.

Фон Хаген сидел на том же месте. Увидев моё лицо, он насторожился.

— Что случилось?

— Потом, — шепнул я. — Сейчас главное — суд.

Через час заседание возобновилось. Торн вышел вперёд с пачкой бумаг, разложил их на столе судьи.

— Ваша честь, — сказал он, — истец предоставляет дополнительные материалы, подтверждающие нашу позицию. А также, — он бросил быстрый взгляд на меня, — у нас есть предложение к ответчику. Мировое соглашение, которое может устроить обе стороны.

Грубер взял бумаги, пробежал глазами.

— Ответчик, ознакомьтесь.

Секретарь поднёс мне документ. Тот самый лист, что я уже держал в руках. Теперь он выглядел официально — с печатями, подписями Демидовых, датой.

Я сделал вид, что читаю. Потом поднял глаза на Торна.

— Вы предлагаете мне личную долговую расписку в обмен на отзыв иска против рода?

— Именно, — Торн улыбнулся. — Великодушное предложение, не находите? Род Канцлеров остаётся при своих деньгах, вы… ну, вы берёте ответственность на себя. Благородно, между прочим.

Я посмотрел на Демидовых. Они едва сдерживали улыбки. Старший даже отвернулся, чтобы не рассмеяться в голос.

Идиоты. Они даже не сомневались, что я куплюсь.

— Что ж, — сказал я медленно, — предложение действительно интересное.

Фон Хаген дёрнулся рядом, но я положил руку ему на колено, останавливая.

— Я согласен.

В зале повисла тишина. Торн моргнул, явно не ожидая такой лёгкой победы. Демидовы переглянулись. Грубер подался вперёд.

— Вы уверены, молодой человек? — спросил он с неподдельным интересом. — Это большая сумма.

— Я уверен, — сказал я твёрдо. — Где подписывать?

Секретарь принёс перо и чернильницу. Я взял перо, обмакнул, склонился над документом.

И в этот момент, когда все взгляды были прикованы к моей руке, я сделал то, чему меня научил отец. Я создал второй магический импульс — крошечный, незаметный на фоне основного всплеска, который всегда сопровождает магическую подпись. И этим импульсом я изменил структуру проклятия.

Теперь оно было не на мне. Оно было... в документе. И оно ждало.

Я поставил подпись.

Магия вспыхнула на долю секунды — все видели это, все кивнули, удовлетворённые. Подпись принята, проклятие активировано, Эмиль фон Канцлер теперь должник и раб Демидовых.

Торн едва не потирал руки. Младший Демидов позволил себе улыбнуться. Старший кивнул с видом человека, который только что прихлопнул надоедливую муху.

— Поздравляю, — сказал Грубер, ставя свою подпись под мировым соглашением. — Дело закрыто.

Я аккуратно сложил перо, отдал его секретарю и поднял глаза.

— Благодарю, ваша честь.

Я повернулся и пошёл к выходу. Фон Хаген ковылял за мной, бормоча что-то невнятное. В коридоре он схватил меня за руку.

— Вы с ума сошли?! — зашипел он. — Вы понимаете, что только что подписали себе приговор? Триста пятьдесят тысяч! Вы никогда не расплатитесь!