Счетовод

— Я не хотел этого, — сказал Аристарх тихо, будто оправдываясь перед кем-то невидимым. — Я честный купец. Я всегда решал дела по-честному — деньгами, связями, интригами. Но этот мальчишка... он не оставил мне выбора. Он перешёл грань, когда тронул мою семью.

Моррис молчал, боясь даже дышать. Он видел, как рука хозяина сжимает конверт, как напряглись жилы на его старческой шее, как дрогнул кадык, когда он сглотнул.

— Значит, так, — Аристарх поднял глаза. — Ты сейчас же отправишься к Серафиму. Помнишь такого?

— Старьёвщик с Подгорной улицы? — уточнил Моррис.

— Он самый. Отдашь ему это. — Аристарх протянул конверт. — Скажешь, что от меня. Он знает, что делать. Дальше — не твоя забота. Понял?

Моррис взял конверт дрожащими руками. Бумага была тёплой — от пальцев хозяина, от жара камина, от той энергии, которой Аристарх зарядил это простое на вид послание.

— Ваша светлость, — он замялся. — А если... если у них не получится? Этот Канцлер, он не так прост, как кажется. Он...

— Если не получится, — перебил Аристарх, — тогда я сам поеду в это осиное гнездо и своими руками сверну шею этому щенку. Но сначала — пусть работают профессионалы.

Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Моррис поклонился, сунул конверт во внутренний карман сюртука и на цыпочках вышел из кабинета.

В коридоре он перевёл дух, прижав руку к груди, туда, где лежала смертоносная бумага. Сердце колотилось, как бешеное. Двадцать лет он служил Демидовым, двадцать лет видел разные дела — подставы, подкупы, разорения конкурентов. Но чтобы убийство... заказное убийство... Это было ново. Это было страшно.

— Шевелись, — прошипел он сам себе и быстрым шагом направился к чёрному ходу.

Аристарх остался один.

Он стоял у окна, глядя, как внизу, на набережной, зажигаются и гаснут огни проезжающих экипажей. В руке его всё ещё был зажат бокал с коньяком, к которому он так и не притронулся. Он поднёс его к губам, сделал глоток — обжигающий, терпкий, дорогой — и поморщился.

— Эмиль фон Канцлер, — произнёс он вслух, пробуя имя на вкус. — Двадцать три года. Счетовод. Сын неудачника.

Он усмехнулся.

— Посмотрим, как ты запоешь, когда за тобой придут Серые.

В камине догорали дрова. Тени на стенах плясали всё быстрее, всё зловещее, складываясь в причудливые фигуры — драконы, скелеты, оскаленные морды. Аристарх стоял неподвижно, вглядываясь в темноту за окном, и думал о том, что завтра начнётся новый день.

Новая охота.

И новая война.

А в это время в восточном крыле особняка, в комнате, где лежал Максимилиан, произошло то, чего никто не ожидал.

Больной открыл глаза.

Они были мутными, красными, с лопнувшими сосудами, но — открытыми. Максимилиан смотрел в потолок, и губы его шевелились, пытаясь что-то сказать. Лекарь, дремавший в кресле, встрепенулся, подбежал к кровати.

— Господин Демидов! Вы слышите меня?

Губы шевелились. Звук, похожий на хрип, вырвался из горла.

— К-к-к... — просипел Максимилиан. — Кан...

— Что? Что вы говорите?

— Канц... лер...

Лекарь склонился ниже, пытаясь разобрать. Максимилиан вдруг дёрнулся, выгнулся дугой, закричал — дико, страшно, на одной ноте. Сыпь на его лице запульсировала багровым светом, волдыри набухли и лопнули, заливая подушку сукровицей. Он бился в судорогах, не в силах остановиться, и крик его переходил в вой, от которого у лекаря стыла кровь в жилах.

А потом всё стихло.

Максимилиан обмяк, голова его безвольно повернулась набок. Глаза закрылись, дыхание стало ровным, почти незаметным. Лекарь, трясущимися руками, проверил пульс — есть, слабый, но есть. Жив.

— Бегите! — заорал он слугам, столпившимся в дверях. — Зовите хозяина! Быстро!

Слуги бросились врассыпную. А лекарь остался стоять над кроватью, глядя на бледное, залитое кровью лицо Максимилиана, и думал о том, что этот парень, этот Канцлер, должно быть, очень, очень опасен.

Потому что такие проклятия просто так не снимаются. И не накладываются за мгновения...

Они ждут своего часа.

И бьют, когда их меньше всего ждут.

В кабинет Аристарха влетел запыхавшийся лакей, даже не постучавшись — что было грубейшим нарушением этикета, за которое в обычные дни с него с живого шкуру спустили бы.

— Ваша светлость! — выпалил он, хватая ртом воздух. — Там... господин Максимилиан... очнулся!

Аристарх резко обернулся, расплескав коньяк на ковёр.

— Что?!

— Очнулся, ваша светлость! Говорить пытался! А потом... потом судороги и кровь, но лекарь сказал — жив, жив!

Аристарх смотрел на лакея несколько секунд, потом, забыв про возраст и приличия, бросился к двери.

Он бежал по коридору, как молодой, расталкивая слуг и не замечая их испуганных лиц. Сердце колотилось где-то в горле, в голове билась одна мысль: сын, его сын, единственный наследник, может быть, жив, может быть, выкарабкается...

В комнате Максимилиана было людно. Лекари, служанки, какой-то жрец в белой рясе — все толпились вокруг кровати, мешая друг другу. Аристарх растолкал их и замер.

Максимилиан лежал неподвижно. Лицо его было бледным, осунувшимся, с чёрными кругами под глазами и запёкшейся кровью на щеках. Но дышал он. Ровно, спокойно. И глаза его — мутные, красные, но открытые — смотрели на отца.

— Макс... — выдохнул Аристарх, падая на колени у кровати. — Макс, ты слышишь меня?

Губы сына шевельнулись. Звук, похожий на хрип, вырвался из горла.

— О... отец...

Аристарх схватил его за руку — горячую, сухую, слабую.

— Я здесь, сынок. Я здесь.

Максимилиан смотрел на него долго, очень долго. Потом вдруг дёрнулся, и в глазах его вспыхнул страх — животный, всепоглощающий.

— Он... он идёт за мной, — прошептал он. — Канцлер... он идёт...

— Тише, тише, — Аристарх сжал его руку крепче. — Никто не идёт. Ты в безопасности. Ты дома.

— Нет, — Максимилиан замотал головой, и слёзы потекли по его щекам, смешиваясь с запёкшейся кровью. — Ты не понимаешь... он везде. В бумагах. В чернилах. Он приходит во сне и показывает мне... показывает, как я подписываю... как я...

Он не договорил. Глаза его закатились, тело обмякло, и он снова провалился в беспамятство.

Лекари тут же накинулись на него с примочками и заклинаниями, оттесняя Аристарха в сторону. Старый Демидов встал, опираясь на трость, которую кто-то услужливо сунул ему в руки, и вышел в коридор.

Там, прислонившись к стене, он позволил себе на минуту закрыть глаза. Сын жив. Это хорошо. Но то, что он говорил... этот бред про Канцлера, который везде, в бумагах и чернилах...

Аристарх открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Впервые за много лет.

— Моррис, — позвал он тихо.

Секретарь, который всё это время маячил неподалёку, тут же подскочил.

— Ваша светлость?

— Ты отдал конверт?

— Ещё нет, ваша светлость. Я собирался идти прямо сейчас, но тут...

— Иди, — перебил Аристарх. — Немедленно. И проследи, чтобы всё сделали как надо.

Моррис кивнул и исчез.

Аристарх остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь, за которой лекари боролись за жизнь его сына.

— Эмиль фон Канцлер, — прошептал он. — Я уничтожу тебя. Чего бы мне это ни стоило.

За окном занимался рассвет.

Новый день начинался с войны.

Ночная стража

Я сидел в гостиной восточного крыла, разложив на столе бумаги, которые фон Хаген притащил из городского архива, и пытался систематизировать сведения о финансовых махинациях Демидовых. Обгоревший лист, что дал Грегор, лежал передо мной, придавленный подсвечником, и в свете магического светильника казался ещё более зловещим.

«…ротмистр Вебер… склад на Набережной… дальнейшие поставки по той же схеме…»

Кто такой ротмистр Вебер? Почему поставки шли на склад, а не на официальные мануфактуры? И самое главное — где остальные документы, если Ганс действительно хранил их в тайнике?

Фон Хаген, устроившийся в кресле у камина с бокалом вина, который Герта всучила ему под угрозой скандала, мирно посапывал, уронив голову на грудь. Старик вымотался за день — переговоры с Воронцовым, потом ещё час в архиве, потом бесконечные разговоры о законах. Я предложил ему лечь спать, но он только отмахнулся и заявил, что будет караулить мою драгоценную персону, потому что «Демидовы просто так не сдадутся, молодой человек, и ночь — лучшее время для подлости».

Я тогда усмехнулся, но сейчас, в этой зловещей тишине, его слова звучали иначе.

За окном давно стемнело. Столица медленно затихала — только где-то вдалеке лениво перекликались ночные сторожа да изредка цокали копыта запоздалых извозчиков. Особняк погрузился в дремоту, и лишь в конторских помещениях ещё горел свет — Шумахер, известный полуночник, корпел над отчётами.

Я откинулся на спинку стула, потёр переносицу. Глаза слипались, но спать не хотелось — мысли путались, скакали с одного на другое. Максимилиан Демидов, который сейчас, по слухам, лежит при смерти. Судья Грубер, превратившийся в овощ. Длинный — теперь уже чистый, выбритый и в форме охранника, который, кажется, искренне старается заслужить моё доверие.

И Лиза.

Она снова пришла в мои мысли, как приходит тепло в промёрзший дом. Её улыбка, выбившийся локон, то, как она смотрела на меня в последний вечер перед отъездом. Интересно, думает ли она обо мне там, в родовом особняке, или уже забыла, занятая своими делами?

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение.

Хватит. Сначала дело, потом всё остальное.

Взгляд упал на стопку чистой бумаги, лежащую на краю стола. Обычные листы, гербовые, с водяными знаками — Шумахер снабдил меня ими с щедростью, от которой у меня глаза на лоб полезли.

— Пишите, господин Канцлер, — сказал он, — бумага у меня лучшая в столице, чернила — из северных земель, перья — гусиные, отборные. Для такого гостя ничего не жалко.

Я взял один лист, повертел его в руках. Белый, плотный, чуть шероховатый. Самый обычный. И в то же время — самый страшный, если знать, как с ним обращаться.

В ночлежке, когда наёмник занёс нож, я не думал. Тогда это просто сработало — инстинкт, ужас, магия, вложенная в кровь. Лист вспыхнул, контракт заключился, и Ганс перестал быть человеком. А потом умер.

Я до сих пор не знал, что там было написано. Не знал, как это повторить. И боялся лишний раз касаться этой силы — слишком свежа была память о мёртвом лице на полу ночлежки.

— Вы не спите, молодой человек?

Я вздрогнул. Фон Хаген смотрел на меня поверх очков, которые съехали на кончик носа.

— Думаю, — ответил я.

— О чём, если не секрет?

— О том, что произошло в ночлежке. О магии. О том, как это контролировать.

Старик помолчал, потом отставил бокал и поднялся. Подошёл к столу, взял чистый лист, повертел в руках точно так же, как я минуту назад.

— Знаете, — сказал он задумчиво, — я за свою жизнь видел много магии. Боевую, целительскую, бытовую. Но такая... это редкость. Ваш отец, говорят, был мастером контрактов. Он вас учил?

— Учил, — кивнул я. — Но теории. Читать магическую вязь, видеть лазейки, составлять договоры. Он никогда не говорил, что это можно использовать вот так... напрямую.

— Потому что это опасно, — фон Хаген положил лист обратно. — Очень опасно. Магия контракта — это магия воли. Вы заключаете сделку не на бумаге, а напрямую с душой. Если у вас хватит силы навязать свои условия — вы победили. Если нет — проиграли. И последствия могут быть куда страшнее, чем нож в груди.

— Откуда вы знаете?

— Я же судьёй был. — Он усмехнулся. — Ко мне попадали дела, где люди пытались использовать такие штуки. Поверьте, это всегда кончалось плохо. Для обеих сторон. Да и... Обычно, для того, чтобы заключить контракт, обе стороны должны хотя бы частично понимает его суть и...

В этот момент за окном что-то изменилось. Едва уловимо, на самой грани восприятия — тени сгустились, воздух стал плотнее, и где-то вдалеке, во дворе, залаяла собака. И оборвалась на полузвуке, будто ей заткнули пасть.

— Вы слышали? — спросил я, вставая.

Фон Хаген замер, прислушиваясь.

— Собака. И... тишина. Снаружи слишком тихо.

Я подошёл к окну, осторожно отодвинул штору. Внизу, во дворе, горели два магических фонаря, отбрасывая жёлтые круги на дорожку. В их свете было видно, как двое охранников — те, что должны были стоять у ворот, — лежат неподвижно. Рядомс ними — тени. Много теней.

— Тревога! — Тут же заорал я. — Нападение!

Фон Хаген рванул к двери, выхватывая на ходу какой-то амулет — видимо, сигнальный. Я метнулся к столу, сунул в карман стопку чистых листов — сам не знаю зачем, просто инстинктивно, — и побежал следом.

Коридоры особняка ожили мгновенно. Где-то закричали, захлопали двери, затопали сапоги. Внизу, в холле, уже суетились люди Шумахера — кто с факелами, кто с оружием. Сам купец, в одном исподнем, но с боевым жезлом в руке, орал на охранников, раздавая указания.

— Западные ворота! — ревел он. — Там их больше всего! Грегор, бери троих, обходи с тыла! Вы, — он ткнул в меня, — назад, в комнаты! Не вашего ума дело!

Но я его уже не слушал. Снаружи донёсся звон стали, крики боли и глухие удары — началось.

Я выскочил во двор через чёрный ход. Здесь было темно — фонари разбиты, только луна слабо освещает мостовую. В нескольких шагах от меня двое охранников рубились с тремя фигурами в чёрном. Те двигались быстро, профессионально, и даже в полумраке было видно, что охранникам приходится туго.

— Держись! — заорал я и, не думая, швырнул в ближайшего нападавшего подсвечник, который сорвал со стены.

Попал. Чёрный пошатнулся, охранник тут же рубанул его по руке, и тот выронил меч. Но двое других наседали, и было ясно — ещё минута, и наших положат.

Я огляделся в поисках хоть какого-то оружия. Пусто. Только камни под ногами да мёртвое тело у стены.

И тут я увидел Грегора.

Бывший наёмник дрался как демон. В руках у него была тяжёлая дубина — то ли ножка от стула, то ли обломок весла, — и он орудовал ею с такой яростью, что двое нападавших отступили, пытаясь уйти от его ударов. Грегор рычал, матерился, но бил наверняка — каждый взмах дубины находил цель.

— Грегор! — крикнул я, подбегая.

Он обернулся на мгновение, и в этот момент один из чёрных метнул в него нож. Лезвие вошло Грегору в плечо, он охнул, выронил дубину и схватился за рану.

— Господин! — выдохнул он, падая на колени.

Нападавший шагнул к нему, занося меч для последнего удара.

Время для меня остановилось.

Я видел всё как в замедленной съёмке — лезвие, поднимающееся вверх, отблеск луны на стали, торжествующее лицо убийцы в прорези маски, и Грегора, зажимающего рану и смотрящего на меня с какой-то странной смесью страха и надежды.

В кармане хрустнула бумага.

Я не думал. Рука сама нырнула в карман, выхватила лист, скомкала его в комок — и, повинуясь тому же инстинкту, что в ночлежке, швырнула в нападающего, вкладывая в бросок всю свою волю.

— Контракт! — Мысль вспыхнула и погасла.

Лист, белый, чуть мявшийся, полетел в сторону чёрного.

Тот, краем глаза заметив движение, развернулся на месте и наотмашь рубанул мечом по бумаге. Лезвие рассекло лист надвое и половинки безвольно опали на землю... Ничего не произошло.

— Что за... — начал нападавший, но тут же забыл обо мне, снова поворачиваясь к Грегору.

А я понял. Понял в тот самый миг, когда увидел, как падают разрезанные клочки.

Прикосновение. В ночлежке Ганс схватил лист рукой. Кожа коснулась бумаги — и только тогда контракт заключился. А здесь лезвие рассекло магию, не дав ей коснуться плоти.

— Грегор, держись! — крикнул я и рванул в сторону.

Нападавший уже занёс меч. Грегор, зажимая плечо, пытался отползти, но получалось плохо.

Я выхватил из кармана новый лист. И в этот раз не стал бросать. Я побежал. Прямо на меч, прямо на смерть, сжимая в руке бумагу, как своё единственное оружие.

— Сдохни, щенок! — Резко заорал чёрный, разворачиваясь ко мне.

Удар.

Я уклонился в последний миг — лезвие просвистело в миллиметре от уха, — и всем телом врезался в нападающего. Мы покатились по земле, я пытался прижать лист к его коже, а он — достать меня ножом.

— Ах ты тварь! — хрипел он, лупя меня кулаком по лицу.

В глазах вспыхнули искры, во рту появился вкус крови, но я не выпускал лист. Я сжимал его в ладони и тыкал этой ладонью куда попало — в шею, в щёку, в руку, которой он пытался меня оттолкнуть.

И вдруг — почувствовал.

Тот самый импульс. Тот же, что в ночлежке. Магия выплеснулась из меня, прошла сквозь бумагу, сквозь пот и грязь, и вошла в него.

Нападающий замер.

Глаза его, только что горевшие яростью, стали пустыми, стеклянными. Кулак, занесённый для удара, безвольно упал. Он смотрел сквозь меня, в никуда, и губы его зашевелились, беззвучно повторяя что-то.

Я откатился в сторону, тяжело дыша, и сел на землю, привалившись спиной к стене. Лист, всё ещё зажатый в руке, был чист. Ни одного пятнышка, ни одной буквы. Но я знал — контракт заключён.

— Хозяин... — выдохнул нападающий, глядя на меня пустыми глазами. — Приказывайте.

Я смотрел на него и не верил своим глазам. Ещё минуту назад этот человек пытался меня убить. А теперь стоял на коленях и ждал моей воли, как преданный пёс.

— Сидеть, — сказал я хрипло. — Не двигаться.

Он замер.

Грегор, кое-как поднявшийся на ноги, смотрел на эту сцену с ужасом. Раненое плечо кровоточило, но он, кажется, даже не замечал боли.

— Господин, — прошептал он. — Вы опять... как с Гансом?

— Не как с Гансом, — ответил я, поднимаясь. — Этот пока жив. Помоги встать.

Грегор подхватил меня здоровой рукой. Я опёрся на него, оглядываясь.

Бой во дворе ещё продолжался, но уже затихал. Люди Шумахера, поддержанные подоспевшими охранниками, теснили нападавших к воротам. Двое чёрных уже лежали без движения, ещё трое отбивались, но безнадёжно. Где-то в стороне ревел сам Шумахер, раздавая указания и, кажется, даже собственноручно огрел кого-то жезлом по голове.

И вдруг я почувствовал взгляд.

Тот самый, от которого холодеет спина и волосы встают дыбом. Чужой, тяжёлый, направленный прямо на меня.

Я поднял голову.

Напротив, на крыше соседнего здания, стояла фигура. Человек в длинном плаще, с непокрытой головой. Луна светила ему прямо в лицо, и я узнал его мгновенно.

Судья Грубер.

Тот самый, что подписал мировое соглашение. Тот, что после этого, согласно слухам, превратился в растение. Тот, кто, по словам лекарей, лежал пластом, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

И сейчас он стоял. Смотрел на меня. И в глазах его горела такая ненависть, что мне захотелось отступить на шаг.

А потом я почувствовал другое. Связь. Тонкая, почти незаметная нить, тянущаяся от меня к нему. Через мировое соглашение, которое он подписал.

Он был моим. Частично. До конца контракта.

Я смотрел на него, и мысли мои текли удивительно ясно. Он пришёл не убивать. Он пришёл смотреть. Убедиться, что мальчишка-счетовод, перешедший ему дорогу, умрёт сегодня ночью. Своими глазами увидеть, как наёмники сделают своё дело.

Не дождёшься.

Я сосредоточился на нити, натянул её, как струну, и мысленно приказал:

Убирайся. Прочь. И не смей приближаться ко мне никогда.

Грубер дёрнулся, будто от удара. Лицо его исказила гримаса — боль, страх, бессильная ярость. Он попятился, едва не сорвавшись с крыши, а потом развернулся и исчез в темноте так быстро, будто его там и не было.

— Господин? — Грегор смотрел на меня с недоумением. — Вы куда смотрите? Там никого нет.

— Уже нет, — ответил я. — Пошли. Надо заканчивать.

К тому времени, как мы добрались до ворот, бой был окончен. Семеро нападавших лежали на булыжниках — четверо мёртвых, трое раненых. Люди Шумахера, запыхавшиеся, но довольные, связывали пленных и пересчитывали потери.

— Двое наших погибли, — сказал Шумахер, вытирая пот со лба. — Ещё трое ранены. Грегор, иди к Герте, пусть перевяжет тебя. — Он перевёл взгляд на меня, потом на застывшую фигуру моего нового защитника. — А это что за чучело?

— Пленный, — сказал я. — Особый. Дайте мне лист бумаги и перо. Срочно.

Шумахер, не задавая лишних вопросов, махнул рукой, и через минуту мне принесли всё необходимое. Я опустился на корточки перед нападавшим, положил лист на колено и начал писать.

Это был простой контракт. Без магии, без заклинаний — просто слова. О том, что такой-то, признаёт, что нанят людьми Аристарха Демидова для убийства Эмиля фон Канцлера. О том, что даёт эти показания добровольно, без принуждения. О том, что готов подтвердить их в суде под магической присягой.

— Читай, — сказал я, протягивая готовый текст нападающему.

Тот прочитал. Глаза его, всё ещё мутные, на мгновение прояснились, и в них мелькнуло что-то похожее на ужас.

— Если я подпишу, Демидовы меня убьют, — сказал он хрипло.

— Если не подпишешь, убью тебя я, — спокойно ответил я. — Или оставлю тебя таким, как сейчас. Вечным рабом, который слышит и понимает всё, но не может даже пошевелиться без приказа. Выбирай.

Он выбрал.

Я протянул ему перо, он взял его дрожащей рукой и вывел внизу своё имя — корявым, неумелым подчерком. Рядом я поставил свою подпись как свидетель.

— Готово, — сказал я, пряча лист в карман, рядом с остальными бумагами. — Теперь ты под защитой закона. Если, конечно, доживёшь до суда.

Нападавший сглотнул и кивнул. Его тут же увели, чтобы перевязать и запереть в подвале до утра.

Я выпрямился, чувствуя, как дрожат ноги. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и противную слабость. Хотелось сесть прямо здесь, на землю, и не двигаться.

— Господин Канцлер, — Шумахер подошёл ближе, глядя на меня с новым, доселе невиданным уважением. — Вы это... вы как?

— Жив, — ответил я. — Спасибо вашим людям.

— Мои люди говорят, что вы спасли Грегора. И что этот... — он кивнул в сторону уведённого пленного, — сам сдался вам после того, как вы его коснулись какой-то бумагой.

— Примерно так, — уклонился я от прямого ответа.

— Ладно, не хотите — не рассказывайте. — Он хлопнул меня по плечу, от чего я чуть не упал. — Главное, что вы живы. А это, — он обвёл рукой двор с трупами и раненными, — это дело житейское. Утром вызовем стражу, всё оформим как разбойное нападение. Свидетелей полно, пленные есть — Демидовым теперь не отвертеться.

Я кивнул, но думал в эту секунду о другом. О фигуре на крыше. О ненависти в глазах Грубера. О том, что теперь, после этой ночи, война перешла в новую фазу.

Они проиграли в суде. Проиграли в бизнесе. Проиграли в открытом бою. Теперь у них остался только один путь — убийство. И они готовы идти по нему до конца.

— Грегор, — позвал я.

Бывший наёмник, с перевязанным плечом, подошёл, чуть заметно хромая.

— Слушаю, господин.

— Ты знаешь, кто это такие?

Он побледнел. Даже в темноте было видно, как лицо его потеряло остатки цвета.

— Знаю, — сказал он тихо. — Это гильдия. Самая страшная в Империи. Убивают всех. Без следа, без свидетелей.

— Сегодня они пытались убить нас. — Я посмотрел на трупы, которые уже стаскивали в кучу у стены. — И у них не вышло.

— Они попытаются ещё, господин, — Грегор посмотрел мне в глаза.

Я не ответил. Вместо этого достал из кармана чистый лист — последний, что остался после сегодняшней ночи. Белый, плотный, чуть шероховатый.

Магия контрактов, — подумал я. — Магия воли. Магия, которой меня учил отец.

Я сложил лист и сунул обратно в карман.

— Идёмте в дом, господин, — сказал Грегор. — Вам нужно отдохнуть.

— Идём.

Мы пошли через двор, мимо тел, мимо охранников, которые косились на меня с новым выражением — смесью страха и почтения. Шумахер орал на кого-то у ворот, Герта тащила бинты и мази, фон Хаген, выбравшийся наконец из особняка, семенил ко мне, размахивая тростью.

— Живы?! — закричал он издалека. — Живы, я спрашиваю?!

— Жив, герр фон Хаген, — ответил я, когда он подбежал. — И даже не ранен.

— А это что? — он ткнул пальцем в мою разбитую губу и наливающийся синяк под глазом.

— Это мелочи, — отмахнулся я.

В гостиной восточного крыла было тепло и тихо. Камин всё ещё горел, на столе лежали мои бумаги — те самые, с которыми я работал до нападения. Будто и не было этой ночи, будто и не лилась кровь во дворе.

Я опустился в кресло и закрыл глаза. Фон Хаген суетился рядом, наливая вино, пододвигая плед, бормоча что-то про «молодёжь, которая лезет под удар». Грегор остался у двери, прислонившись к косяку — сторожил.

— Выпейте, — сказал старик, протягивая бокал. — Это успокаивает.

Я взял, сделал глоток. Вино обожгло горло, разлилось теплом по телу. Глаза слипались, но спать не хотелось — слишком много мыслей роилось в голове.

— Герр фон Хаген, — сказал я, не открывая глаз. — Что вы знаете о этих убийцах?