Счетовод

— Тише, — сказал я, останавливаясь. — Тише, герр фон Хаген. Всё хорошо.

— Хорошо?! — Он выпучил глаза. — Да вы теперь их должник до конца жизни! Вы…

Я улыбнулся.

Впервые за много дней — улыбнулся по-настоящему. Широко, открыто, чувствуя, как напряжение последних недель отпускает меня.

— Они думают, что поймали меня, — сказал я тихо. — Они думают, что я мальчишка, который не заметил проклятия и рабского обязательства, вплетённых в документ.

Фон Хаген замер.

— Что?

Я достал из кармана чистый лист — тот самый, на котором делал пометки в архиве, — и протянул ему. На нём было написано всего одно слово, но старик, взглянув, побелел как мел.

— Вы... вы изменили...

— Тсс. — Я прижал палец к губам. — Не здесь. Пойдёмте.

Мы вышли из Арбитража на залитую солнцем площадь. Люди сновали мимо, не обращая на нас внимания. Где-то играла шарманка, пахло жареными каштанами, смеялись дети.

Обычный день. Обычная жизнь.

А я стоял посреди этой жизни и смотрел на тяжёлые двери здания, за которыми остались Демидовы, празднующие победу.

— Что вы сделали? — прошептал фон Хаген.

— Я изменил направление проклятия, — ответил я. — Теперь оно не на мне. Оно на документе. И на том, кто его подпишет следующим.

— Кто подпишет следующим?

— Судья Грубер уже подписал. — Я улыбнулся снова. — А теперь представьте, что будет, когда Демидовы попытаются предъявить этот документ ко взысканию. Они придут в суд, откроют папку, и проклятие, которое должно было поработить меня, ударит по ним. По всем, кто причастен к этой сделке.

Фон Хаген смотрел на меня так, будто видел впервые. В глазах его смешались ужас, восхищение и недоверие.

— Но... но это же... это гениально! — выдохнул он. — Это жестоко, подло, но гениально! Они сами себя уничтожат!

— Именно, — кивнул я. — Они так спешили меня поймать, что даже не проверили, с кем имеют дело. Решили, что я мальчишка, счетовод, никчёмный родственник без боевой магии. — Я помолчал, наслаждаясь моментом. — Они даже не поняли, что произошло. Сейчас они сидят там и радуются, что купили меня за триста пятьдесят тысяч. А через месяц, когда придут взыскивать долг…

Я не договорил. Вместо этого я поднял глаза к небу, где высоко-высоко парил серебристый сокол, и прошептал:

— Они попались.

Фон Хаген рассмеялся. Впервые за всё время нашего знакомства он рассмеялся по-настоящему — громко, заливисто, на всю площадь. Прохожие оборачивались, но ему было всё равно.

— Пойдёмте, молодой человек, — сказал он, отсмеявшись. — Пойдёмте отсюда, пока они не хватились. У нас впереди много работы. И, кажется, я начинаю верить, что у нас действительно есть шанс!

Я кивнул.

Мы пошли прочь от Арбитража — маленький, тщедушный старик и молодой человек в помятом сюртуке, с папкой под мышкой и злорадной улыбкой на лице.

Впереди была война.

Но первый бой мы выиграли.

Да и что такое триста тысяч золотых, когда у меня в рабах сам судья и члены рода Демидовых, которые представлялись сегодня в суде?

Ночная сделка

Проклятие вступило в силу ровно в три часа ночи.

Я проснулся от того, что магический импульс прокатился по телу горячей волной, заставив кожу покрыться мурашками, а волосы на затылке встать дыбом. Где-то глубоко внутри, в той части сознания, что отвечала за родовую магию, что-то щёлкнуло, замкнулось и встало на место.

Я сел на тюфяке, прислушиваясь к себе.

В ночлежке было тихо — только храп, чьё-то бормотание во сне да далёкий плеск воды за окном. Фон Хаген спал рядом, свернувшись калачиком и укрывшись своим драным плащом. Света не было — единственное окно выходило на глухую стену соседнего здания, и даже луна не пробивалась сквозь толщу каменных стен.

Я улыбнулся.

В темноте, которую не мог бы различить ни один обычный человек, я прекрасно видел свою улыбку. Вернее, чувствовал, как губы растягиваются сами собой — широко, почти хищно.

Сработало.

Они не стали ждать даже месяца.

Демидовы, такие нетерпеливые, такие уверенные в своей безнаказанности, видимо, решили предъявить мировое соглашение ко взысканию немедленно. Открыли папку, коснулись документа, может быть, даже перечитали его с чувством глубокого удовлетворения.

И проклятие, которое должно было поработить меня, ударило по ним.

Я не знал точно, кого именно — Грубера, того младшего Демидова, что приносил бумагу, а может, и всех сразу. Сигнал был общим, неразборчивым. Но факт оставался фактом: магия сработала, цепь замкнулась, и где-то в особняке Демидовых или в судейских покоях Грубера сейчас люди хватаются за головы, пытаясь понять, что пошло не так.

— Что? — прошамкал фон Хаген, не просыпаясь. — А?

— Спите, — шепнул я. — Всё хорошо.

— М-м-м... — Он перевернулся на другой бок и затих.

Я откинулся на тюфяк, глядя в потолок, которого не было видно. Сердце колотилось где-то в горле — от радости, от напряжения, от предвкушения.

Теперь они знают. Теперь они поняли, что мальчишка-счетовод оказался не так прост. И теперь они придут.

Вопрос только — когда.

Ответ пришёл быстрее, чем я ожидал.

Часа через два, когда первая утренняя серость только начала пробиваться в щели между ставнями, я услышал скрип.

Тихий, осторожный, почти незаметный — кто-то отжимал оконную раму на первом этаже.

Я открыл глаза и замер, стараясь дышать ровно.

В ночлежке все спали. Фон Хаген похрапывал. Где-то в углу кашлял во сне спившийся писец. За стеной кто-то бормотал, явно видя кошмары.

Скрип повторился. Потом ещё один.

Я медленно, насколько мог бесшумно, вытащил руку из-под головы и нащупал папку с документами. Она лежала там же, под тюфяком — единственное, что имело для меня ценность в этой вонючей дыре.

Воры?

В ночлежке на набережной воровать было нечего. Даже самые отчаянные мародёры обходили это место стороной — здесь пахло только нищетой, болезнями и безнадёгой. Зачем кому-то лезть сюда?

Ответ пришёл сам собой. Им не нужно золото. Им нужны бумаги. Моя копия договора, чтобы расторгнуть контракт!

Я сел на тюфяке, нашаривая глазами хоть какое-то оружие. Рядом валялась только пустая бутылка из-под дешёвого пойла, да и та треснутая.

Внизу раздался приглушённый вскрик, потом звук удара, потом тишина.

Кого-то там уже встретили. Скорее всего, сторожа, который в этой богадельне был чисто номинальным — дряхлого старика, который спал мёртвым сном где-то в прихожей.

Я встал, стараясь не шуметь. Фон Хаген спал, слава богам. Старику в его возрасте и состоянии лучше не участвовать в ночных разборках.

Лестница заскрипела под осторожными шагами.

Я слышал их чётко — двое, может, трое. Поднимаются медленно, крадучись, но опытный слух различает даже такие шаги. Отец учил меня не только бумаги читать, но и людей слушать. Говорил: в тишине слышно самое главное.

Я отступил в угол комнаты, туда, где меня не было видно сразу от входа. В руках — пустая бутылка и папка с документами, прижатая к груди. Больше ничего.

Шаги приблизились к двери. Та, конечно, не запиралась — какой в этом смысл, когда замки здесь только от честных людей, а все обитатели ночлежки давно уже ничего не боятся?

Дверь приоткрылась.

В проёме показалась тень — коренастая, плотная, двигающаяся с той хищной грацией, какой не бывает у простых воров. Профессионал. Наёмник.

Я затаил дыхание.

Он вошёл, за ним второй — повыше, похудее. В руках у обоих поблёскивало что-то металлическое. Ножи. Не мечи — слишком шумно, — но длинные, опасные клинки, которыми можно и резать, и колоть.

Первый оглядел комнату, скользнул взглядом по спящим телам. Фон Хаген всхрапнул особенно громко, и наёмник на мгновение замер, но старик только перевернулся, не просыпаясь.

Второй шагнул к тюфяку, на котором спал я. Пустому.

— Здесь был кто-то, — шепнул он, почти беззвучно.

— Ищи, — ответил первый. — Бумаги должны быть у него.

Я понял, что медлить нельзя. Выскочил из угла, замахнулся бутылкой и со всей дури опустил её на голову второму.

Бутылка разлетелась вдребезги. Наёмник охнул, покачнулся, но не упал — только схватился за голову и выругался сквозь зубы.

Первый развернулся мгновенно. В руке у него блеснул нож.

— Ах ты щенок, — прошипел он, надвигаясь.

Я отступил, понимая, что драться с профессионалом с пустыми руками — самоубийство. Но выбора не было.

Он взмахнул ножом. Я уклонился, чудом не напоровшись на лезвие. В роду действительно учили меня фехтованию — когда-то, в детстве, пока не поняли, что из меня не выйдет боевого мага. Азы. Самые азы. Уклониться, отступить, поставить блок, если есть чем.

Вот блокировать нож и было нечем.

Второй наёмник пришёл в себя и тоже двинулся на меня. Теперь их было двое, а я — в углу, с папкой в руках и безоружный.

Крик? Бесполезно. Кому какое дело до драки в ночлежке? Здесь каждый сам за себя.

— Бумаги отдай, — сказал первый, поигрывая ножом. — И живи. Нам ты не нужен.

— Врёшь, — выдохнул я, лихорадочно соображая. — Я слишком много знаю.

— Ну, значит, сам выбрал.

Он шагнул вперёд. Я метнулся в сторону, перекатился через чей-то тюфяк — спящий даже не проснулся, только забормотал что-то пьяное. Вскочил на ноги, оказавшись у окна.

— Стоять! — рявкнул второй, заходя слева.

Я рванул ставни. Окно выходило во двор — три этажа, внизу булыжники. Прыгать — верная смерть или, в лучшем случае, переломанные ноги.

Они приближались.

Я схватил первое, что попалось под руку — старую табуретку, — и с размаху запустил в первого. Он легко уклонился, табуретка разлетелась в щепки о стену.

— Доигрался, мальчик, — усмехнулся он.

В этот момент проснулся фон Хаген.

Старик сел на тюфяке, мутным взглядом обвёл комнату и, кажется, даже не удивился, увидев двух вооружённых людей и меня с папкой у окна.

— А ну пошли вон! — заорал он вдруг таким зычным голосом, каким, наверное, командовал в суде тридцать лет назад. — Это частная собственность!

Наёмники даже не обернулись.

— Заткнись, старик, — бросил первый, не глядя. — Не твоего ума дело.

— Это мой дом! — не унимался фон Хаген. — Я здесь живу! А ну...

Он попытался встать, но ноги не слушались, и он повалился обратно, задев рукой тумбочку. Та с грохотом рухнула, разбудив пол-этажа.

— Что за демоны? — раздалось из темноты.

— Кого там носит? — ещё один голос.

— Эй, вы, заткнитесь! — третий.

Наёмники переглянулись. Этого они не планировали — лишних свидетелей, лишнего шума.

Но отступать было поздно.

Первый шагнул ко мне, занося нож для удара.

Я отшатнулся, споткнулся о чей-то башмак и упал на спину, больно ударившись локтем. Папка вылетела из рук, листы рассыпались по полу. Среди них был тот самый чистый лист, которым я пользовался для заметок в архиве. Белый, пустой, беззащитный.

Наёмник навис надо мной. В руке его блеснуло лезвие.

— Прощай, счетовод, — усмехнулся он.

Удар.

Времени не осталось. Ни уклониться, ни блокировать, ни даже закричать.

И в этот миг — тот самый миг, когда смерть уже коснулась лезвием воздуха надо мной, — сработало что-то внутри. Инстинкт. Ужас. Отчаяние. Всё вместе.

Я выбросил вперёд руку, и в ней оказался лист бумаги.

Просто лист. Обычный, тонкий, который не остановил бы даже комара.

Но сознание, подстёгнутое животным страхом, сделало то, чего я никогда раньше не делал. Оно выплеснуло магию — всю, без остатка, без расчёта. И магия эта была не боевой, не защитной. Она была другой.

Магия контракта.

Бумага в моей руке вспыхнула белым светом. На долю секунды я увидел, как на чистом листе проступают буквы — тысячи букв, строчка за строчкой, заполняя пространство плотным, нечитаемым текстом. Магия писала сама себя, создавая документ из пустоты.

А потом лезвие ножа вонзилось в бумагу.

Оно пронзило лист насквозь — и замерло в дюйме от моего лица.

Наёмник застыл.

Его глаза, только что горевшие злобой и азартом убийцы, вдруг стали пустыми, стеклянными. Кулак, сжимающий нож, дрогнул, разжался. Оружие со звоном упало на пол.

— Что... — выдохнул он.

Я смотрел на лист бумаги, прилипший к его руке. Или, вернее, на руку, прилипшую к листу.

Кожа коснулась бумаги. Бумага коснулась кожи…

И контракт заключился.

Я не знал, что там было написано. Я вообще не контролировал этот процесс. Но магия, вложенная в мою кровь, магия пера и чернил, сделала своё дело.

Наёмник медленно поднял руку с прилипшим листом, посмотрел на неё, потом на меня. В глазах его появилось осознание — и ужас.

— Что ты сделал? — прошептал он.

Я не успел ответить.

Второй наёмник, тот, что был повыше, не понял, что произошло. Он видел только, что его напарник замер, выронил нож и теперь стоит как истукан.

— Ганс? — окликнул он. — Ты чего?

Ганс — так, значит, звали первого — повернул голову. Медленно, очень медленно. И посмотрел на своего подельника взглядом, от которого у меня мурашки побежали по коже.

В этом взгляде не было ничего человеческого.

Марионетка...

— Убей его, — сказал я тихо.

Я не приказывал. Я просто попробовал, просто произнёс вслух то, что первым пришло в голову. Проверить.

Но Ганс воспринял это как приказ.

Он рванул на второго с такой скоростью, что я даже не успел моргнуть. Голыми руками — нож валялся на полу — он вцепился ему в горло.

— Ты сдурел?! — заорал длинный, отбиваясь.

Но Ганс не слышал. Ганс выполнял приказ.

Они покатились по полу, сшибая тюфяки, задевая спящих, которые с криками просыпались и пытались понять, что происходит. Кто-то зажёг свечу — и в дрожащем свете предстала картина настоящего ада: двое дерущихся насмерть мужчин, кровь на полу, перепуганные лица нищих и бродяг.

— Деритесь! — заорал вдруг какой-то пьяный, решив, что это развлечение. — Лупи его!

Его сосед, не разобравшись, врезал ему по морде. Тот ответил. Через секунду драка охватила уже полкомнаты — люди вскакивали, били друг друга спросонья, не понимая, кто свой, кто чужой.

Всеобщая потасовка.

Ганс душил длинного. Тот хрипел, отбивался, пытался дотянуться до ножа, но Ганс был сильнее. Лист бумаги всё ещё висел на его руке, белея в полумраке, как страшная метка.

Я вскочил, подхватил с пола папку, собрал рассыпавшиеся документы. Фон Хаген сидел на тюфяке, покуривая табак и наблюдал за побоищем.

— Это вы сделали? — спросил он спокойно, будто речь шла о погоде.

— Кажется, да, — ответил я, пытаясь отдышаться.

— Поздравляю. Теперь у вас есть личный телохранитель. Правда, он сейчас занят.

Длинный наёмник наконец вывернулся, отполз в угол, тяжело дыша. Горло его было в кровоподтёках, глаза вылезали из орбит.

— Ты псих! — прохрипел он, глядя на Ганса. — Ты совсем с катушек слетел?

Ганс не ответил. Он встал и шагнул к нему, готовый продолжить.

Длинный выхватил нож — второй, запасной, из-за голенища. Метнул.

Лезвие вошло Гансу прямо в грудь.

Тот остановился. Посмотрел вниз, на рукоять, торчащую из рваной рубахи. Потом поднял глаза на меня.

— Хозяин... — выдохнул он.

И рухнул как подкошенный.

Длинный не стал больше ждать. Он рванул к окну — к тому самому, у которого я только что стоял, — и выпрыгнул в ночь.

Я подбежал к подоконнику, высунулся наружу.

Три этажа. Внизу — булыжники двора. Длинный каким-то чудом приземлился на ноги, перекатился, вскочил и бросился бежать, исчезая в лабиринте ночных переулков.

Я смотрел ему вслед, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Во рту пересохло так, будто я неделю не пил.

— Ушёл, — сказал я в пустоту.

— Зато один остался, — раздался сзади голос фон Хагена. — И, кажется, он ваш.

Я обернулся.

Ганс лежал на полу, раскинув руки. Глаза его были открыты и смотрели в потолок. Нож торчал из груди ровно вертикально, как свеча в подсвечнике. Кровь растекалась по грязным доскам тёмной лужей.

Лист бумаги всё ещё был приклеен к его руке.

Я подошёл, наклонился, осторожно коснулся края. Бумага отлипла легко, будто и не было никакой магии. На ней ничего не было написано — чистый лист, чуть пожелтевший от времени.

Но я знал, что это не так. Где-то там, в магическом эфире, был заключён контракт. Короткий, страшный, на крови.

— Сдох, — констатировал какой-то мужик, подходя ближе. — Нож прямо в сердце. Хороший бросок.

— Полицию надо звать, — сказал другой.

— Какую полицию? — огрызнулся третий. — Чтобы нас всех переписали, а потом обобрали? Сами разберёмся.

— Тело выкинуть в реку — и делов.

— А тот, который прыгнул?

— Убежал. Не догонишь.

Я слушал этот гомон и чувствовал, как силы покидают меня. Ноги подкосились, и я опустился на чей-то тюфяк, прямо рядом с телом.

— Эй, парень, ты как? — спросил кто-то.

— Жив, — ответил я хрипло.

Фон Хаген подошёл, сел рядом, положил сухую ладонь мне на плечо.

— Они придут снова, — сказал он тихо. — Теперь уже не просто за бумагами. Теперь за вами.

— Знаю, — кивнул я.

Я смотрел на мёртвое лицо Ганса. Ещё час назад он был живым человеком, наёмником, убийцей. А теперь лежал здесь, с ножом в груди, потому что коснулся моей бумаги.

Магия контракта. Магия, о которой отец говорил как о самой сильной в мире.

Я только что заключил сделку с человеком, даже не сказав ни слова. И эта сделка стоила ему жизни.

— Что это было? — спросил фон Хаген, кивая на лист в моих руках.

— Не знаю, — честно ответил я. — Просто... сработало. Инстинктивно.

— Вы контролируете это?

— Нет.

Старик помолчал, потом хмыкнул.

— Тогда учитесь быстро. Потому что в следующий раз может не повезти.

Я кивнул, сжимая лист в руке.

Вокруг шумели, спорили, кто-то уже тащил тело к выходу, чтобы сбросить в реку. Никто не задавал лишних вопросов. В ночлежке на набережной смерть была такой же обыденной, как утренняя похлёбка.

— Надо уходить, — сказал я, поднимаясь. — Здесь нас найдут.

— Куда?

Я посмотрел в окно, где исчез длинный. В темноте ночного города металась чья-то тень — может, его, может, другого.

— В родовой особняк в столице, — ответил я. — Дядя говорил, он сдан в аренду. Но, может быть, часть его свободна. Там стены толще и стража есть.

— Демидовы и туда доберутся, если захотят.

— Значит, будем встречать.

Я подобрал папку, проверил, все ли документы на месте. Чистый лист, ставший орудием убийства, засунул в карман — на память или на всякий случай.

— Идёмте, герр фон Хаген. У нас мало времени.

Старик встал, опираясь на трость. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Знаете, Эмиль, — сказал он, — а вы мне всё больше нравитесь. Ваш отец точно гордился бы вами.

Я промолчал.

Мы вышли в ночь, оставив за спиной труп, драку и полусумасшедших обитателей ночлежки.

Впереди была неизвестность.

Но теперь я знал, что моя магия — не просто скучное перебирание бумаг. Она могла убивать. И защищать.

Оставалось только научиться ей управлять.

А для этого нужно было выжить.

Утро застало нас на набережной. Мы сидели на скамейке, глядя, как над рекой поднимается солнце, окрашивая воду в розовый цвет. Фон Хаген дремал, уронив голову на грудь. Я смотрел на свои руки — обычные, без мозолей, без шрамов. Руки писца.

Но эти руки только что убили человека.

Нет, не убили. Заключили контракт. А во время исполнения контракта он убил себя сам.

Какая разница?

— Эмиль, — позвал старик, не открывая глаз. — Что теперь?

— Теперь будем ждать, — ответил я. — Длинный убежал. Он расскажет Демидовым, что случилось.

— И?

— И испугаются.

Фон Хаген открыл один глаз.

— Вы так думаете?

— Я надеюсь, — поправил я. — Потому что если не испугаются, то пришлют уже не наёмников, а настоящих убийц. И тогда нам конец.

— Бодрое начало дня, — усмехнулся старик. — Прямо жить захотелось.

Я улыбнулся — уже во второй раз за эту долгую, кошмарную ночь.

Вставало солнце. Город просыпался.

А мы сидели на скамейке, два беглеца, и ждали, когда начнётся новый день.

Хозяин положения

Мы добрели до особняка только к полудню.

Ноги гудели, в глазах двоилось, а от одежды, кажется, начало попахивать так, что прохожие шарахались раньше, чем успевали разглядеть на мне остатки аристократического костюма. Фон Хаген ковылял рядом, опираясь на трость и время от времени бормоча что-то нечленораздельное — то ли молитвы, то ли проклятия в адрес Демидовых, то ли просто жалобы на больные суставы.

— Далеко ещё? — просипел он в очередной раз.

— Вон там, — я махнул рукой в сторону переулка. — За углом.

— Если за этим углом окажется ещё один угол, я лягу прямо здесь и сдохну. И вам, молодой человек, придётся объяснять городской страже, почему труп бывшего судьи валяется посреди мостовой.

— Не дождётесь, — буркнул я, хотя сам еле передвигал ноги. — Вас даже черти не берут, герр фон Хаген.

— Это потому что я с ними судился и выиграл, — огрызнулся он. — Лет тридцать назад. С тех пор они меня обходят стороной. Боятся повторения.

Я невольно усмехнулся, представив этот процесс. Интересно, как выглядит иск к Повелителю Бездны? И кто выступает свидетелем со стороны ответчика?

Особняк Канцлеров в столице я видел только однажды, лет пять назад, и тогда он произвёл на меня гнетущее впечатление. Огромное, мрачное здание из тёмно-серого камня, с узкими окнами-бойницами и тяжёлыми дубовыми воротами, оно больше напоминало крепость, чем жилой дом. Дядя говорил, что его строил ещё прапрадед, который всерьёз опасался осады прямо в центре столицы.

Сейчас, подойдя ближе, я понял, что здание ничуть не изменилось. Разве что ворота теперь были не дубовыми, а коваными, с затейливым узором, и начищены до блеска. Над входом красовалась новая вывеска: «Торговый дом Шумахер и К.».

— Солидно, — прокомментировал фон Хаген, разглядывая вывеску. — Шумахер, значит. Слыхал я о нём. Богат, как гномий король, и хитрожоп, как... ну, вы поняли.

— Утешили, — вздохнул я.

— Я не утешаю, я предупреждаю. С такими людьми надо держать ухо востро. Даже если они пустят вас на порог.

— А если не пустят?

— Тогда будем ночевать под дверью. У вас ведь уже есть опыт?

Я решил не уточнять, какой именно опыт он имеет в виду, и шагнул к калитке. К моему удивлению, она оказалась не заперта. За ней открылся мощёный двор, где двое работников разгружали телегу с какими-то тюками, а третий мыл экипаж — не наш старый, раздолбанный, а настоящий городской дормез, с рессорами и мягкими сиденьями.

Я ожидал, что меня остановят, спросят документы, а потом, вероятно, попытаются вытолкать взашей. Но работники только скользнули по нам равнодушными взглядами и продолжили заниматься своими делами. Видимо, здесь привыкли к разному люду.

Парадный вход был закрыт, но боковая дверь — та, что вела, судя по всему, в конторские помещения, — оказалась распахнута настежь. Оттуда доносились голоса, звон монет и запах свежего кофе.

Я вошёл.

Внутри всё изменилось. Когда я был здесь в прошлый раз, особняк напоминал склеп — тёмный, пыльный, с затянутыми паутиной углами. Теперь же это было совершенно другое место. Стены выкрашены в светлые тона, полы начищены до блеска, везде горели магические светильники, создавая ровный, приятный свет. Вдоль стен стояли шкафы с книгами и папками, за длинными столами сидели писари и счетоводы, склонившись над бумагами. Пахло чернилами, кофе и деловой суетой.

Посреди всего этого великолепия стоял он.

Я узнал Шумахера сразу, хотя никогда его не видел. Это был мужчина лет пятидесяти, с пышными усами, которые в столице носили разве что гвардейские офицеры да купцы старой закалки, и животиком, перетянутым дорогим бархатным камзолом. В руках он держал чашку с дымящимся кофе и что-то объяснял молодому приказчику, тыча пальцем в разложенную на столе карту.

Приказчик кивал, заискивающе улыбаясь, и делал пометки в блокноте.

— ...а в Корнберг пойдёт обоз с тканями, — говорил Шумахер. — Там ярмарка через две недели. Успеем? Успеем. Лошадей сменить на почтовой станции, не жалеть. Если Демидовы попытаются перебить цену — сразу дать знать. У них сейчас не до того будет, но подлянки я от них жду в любом случае...

Услышав фамилию Демидовых, я невольно напрягся.

Шумахер, видимо, заметил краем глаза две грязные фигуры, застывшие на пороге его конторы. Он поднял голову, окинул нас быстрым, цепким взглядом, и на лице его не отразилось ровным счётом ничего. Ни удивления, ни брезгливости, ни любопытства.

— Господа? — спросил он вежливо, но с той интонацией, которая ясно давала понять: «Если вы пришли просить милостыню, то ошиблись дверью». — Чем могу вам служить?