Счетовод

Я кивнул, пряча лист в карман.

— Это серьёзный аргумент, Грегор. Но его мало.

— Я знаю, где искать остальное, — выпалил он. — Ганс говорил про какой-то тайник в порту. Он давно на Демидовых работал, больше меня. И любил всё записывать. Я не знаю точно, но могу попытаться вспомнить. Он любил выпивку, а под выпивку много трепал языком.

— И что ты хочешь взамен?

Грегор посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл его на дверь, за которой маячили охранники. На фон Хагена. Снова на меня.

— Защиту, — сказал он просто. — Крышу над головой. Еду. И чтобы меня не убили во сне. Я не прошу денег. Я прошу жизнь.

— А работать ты умеешь? — спросил я.

— Чего?

— Работать, — повторил я. — Не убивать, а работать. Охранять, например. Или следить за кем-то. Или ящики таскать.

Грегор опешил. Видимо, такого поворота он не ожидал.

— Я... ну да. Могу. Я ж в страже служил. И в охране потом.

— Значит, будешь работать, — подвёл итог я. — Здесь, в особняке. Шумахеру, я думаю, лишние руки не помешают. А платой за твою работу будет моя защита.

— Но... — Грегор замялся. — Я же пытался вас убить.

— Пытался, — согласился я. — И не смог. Теперь ты мой должник. И отрабатывать будешь долго. Согласен?

Он молчал несколько секунд. Потом кивнул.

— Согласен. Только... можно мне условие?

— Какое?

— Если вдруг я снова понадоблюсь Демидовым, и они предложат больше... — он запнулся, подбирая слова.

— То что?

— То я приду к вам и расскажу, — закончил он. — Честно. Потому что если вы меня сдадите, я уже знаю, что будет. А если нет... то нет.

Фон Хаген хмыкнул.

— Прагматично.

— Жить захочешь — не так раскорячишься, — буркнул Грегор.

Я усмехнулся. Этот человек мне начинал нравиться. Опасный, конечно, как гремучая змея. Но честный в своей опасности. И, что важнее всего, предсказуемый.

— Договорились, — сказал я. — Но учти, Грегор. Если ты попытаешься меня обмануть или продать, я узнаю. И тогда контракт, который убил твоего напарника, покажется тебе цветочками.

Я сказал это спокойно, даже буднично. Но Грегор побелел. Видимо, вспомнил, как Ганс с обезумевшими глазами бросился на него.

— Я понял, господин, — прошептал он. — Слово даю.

— Хорошо. — Я поднялся. — Тогда пошли, представлю тебя Шумахеру. А то он, наверное, уже с ума сходит, гадая, что за гость к нам пожаловал.

Мы вышли в коридор. Двое охранников при виде Грегора напряглись, но я махнул рукой — мол, свой. Они неохотно расступились.

Шумахер обнаружился в своём кабинете, где он с самым деловым видом диктовал письмо какому-то писцу. Увидев нас, он прервался на полуслове, окинул Грегора цепким взглядом и присвистнул.

— Ничего себе зверушку вы притащили, господин Канцлер. Это кто?

— Это мой новый... сотрудник, — сказал я. — Грегор. Бывший пограничник, бывший наёмник, ныне — ищущий убежища.

— У меня? — уточнил Шумахер.

— У нас, — поправил я. — Я подумал, вам лишние руки не помешают. Охрана там, или грузы сопровождать, или просто на воротах стоять. Он умеет.

Шумахер задумчиво почесал ус.

— А не кинет ли он нас при первой возможности?

— Не кинет, — ответил я, глядя Грегору в глаза. — Потому что ему некуда больше идти. И потому что я ему пообещал, что если кинет, то пожалеет.

Грегор синхронно кивнул.

— Занятно, — протянул Шумахер. — Ладно, господин Канцлер, вы тут хозяин, вам виднее. Но предупреждаю: если он что натворит — отвечать будете вы.

— Договорились.

Шумахер поднялся, подошёл к Грегору, обошёл его кругом, как лошадь на ярмарке. Тот стоял, не шевелясь.

— Морда бандитская, — констатировал купец. — Но руки чистые, хоть и трясутся. Ладно, определим. Герта! — рявкнул он в коридор. — Герта, мать твою!

Герта появилась мгновенно, будто всё это время стояла за дверью.

— Вот этого, — Шумахер ткнул пальцем в Грегора, — помыть, побрить, одеть. Выдать форму охранника, но без оружия пока. Поселить в комнате для прислуги, на втором этаже, у чёрной лестницы. И проследи, чтоб не сбежал. Потом заключим магический контракт.

— А кормить? — деловито спросила Герта, оглядывая Грегора с ног до головы.

— Кормить тоже. Но впроголодь, чтоб не жирел. Всё, идите.

Герта схватила Грегора за рукав и потащила к выходу. Тот оглянулся на меня, я кивнул — иди, мол. Он и ушёл.

Шумахер проводил его взглядом, потом повернулся ко мне.

— Вы уверены, господин Канцлер? Это ж волк. Волка сколько ни корми...

— Я знаю, — перебил я. — Но волки иногда полезнее комнатных собачек. Особенно когда охота идёт на других волков.

— Красиво сказано, — усмехнулся купец. — Ладно, ваше дело. А теперь давайте-ка поговорим о деле. Вы к Воронцовым когда собираетесь?

— Сегодня, — сказал я. — Как только Грегор устроится.

— Тогда поторопитесь. Я узнавал — Степан Воронцов сегодня в городе, но завтра уезжает по делам на неделю. Если не успеете, ждать придётся долго.

— Успеем, — пообещал я.

Через час, переодетый в свежий костюм, который Шумахер буквально вытряс из своих запасов (и который сидел на мне как влитой, хотя был явно с чужого плеча), я вышел из особняка в сопровождении фон Хагена. Старик наотрез отказался оставаться — сказал, что на переговорах нужен глаз да глаз, а я хоть и умный, но молодой, могу чего-то не заметить.

Контора Воронцовых находилась в торговом квартале, в трёхэтажном особняке из красного кирпича, с широкими окнами и массивной дубовой дверью. Над входом красовалась скромная вывеска: «Торговый дом Воронцовых. Поставки руды, металлов и магических концентратов».

Внутри было чисто, светло и пахло... деньгами. Не теми, что воняют потом и жадностью, а теми, что заработаны честным трудом и лежат в надёжных сундуках. За стойкой сидел молодой человек в очках и с таким сосредоточенным лицом, будто решал уравнение мироздания.

— Нам нужен Степан Воронцов, — сказал я, протягивая рекомендательную записку Шумахера.

Молодой человек взял записку, прочитал, поднял на меня глаза.

— Вы Эмиль фон Канцлер?

— Да.

— Проходите, господин Канцлер. Вас ждут.

Нас провели на второй этаж, в кабинет, обставленный с той сдержанной роскошью, которая говорит о вкусе, а не о желании пустить пыль в глаза. Тяжёлые шторы, удобные кресла, огромный стол красного дерева, заваленный бумагами, и на стене — портрет сурового мужчины с окладистой бородой, явно основателя рода.

За столом сидел молодой человек, которому на вид было чуть больше, чем мне. Светлые волосы, серые глаза, открытое лицо — и при этом такая цепкость во взгляде, что я сразу понял: с этим не забалуешь.

— Степан Воронцов, — представился он, поднимаясь и протягивая руку. — Рад познакомиться, господин Канцлер. Наслышан о ваших подвигах.

— Надеюсь, только хорошего, — ответил я, пожимая руку.

— По-разному, — усмехнулся он. — Демидовы, например, называют вас выродком и проклинают на чём свет стоит. А это, знаете ли, лучшая рекомендация. Садитесь, господа. Чай? Кофе? Что покрепче?

— Кофе, — сказал я.

— Мне чай, — попросил фон Хаген.

Воронцов кивнул, сделал знак секретарю, который тут же испарился, и повернулся ко мне.

— Шумахер в своей записке пишет, что вы хотите предложить сотрудничество. И что у вас есть, скажем так, освободившиеся мощности по добыче концентрата. Я правильно понимаю?

— Абсолютно, — кивнул я. — Рудники Канцлеров работают, концентрат есть. Старый договор с Демидовыми признан недействительным. Мы ищем новых партнёров.

— Недействительным? — Воронцов поднял бровь. — Я слышал другую версию. Что вы сами его угробили в суде, а заодно уронили давление у младшего Демидова и сердце судье посадили.

Я промолчал, только скромно улыбнулся.

Воронцов посмотрел на меня с новым интересом.

— Интересно. Очень интересно. И какие условия вы предлагаете?

— Рыночные, — сказал я. — Мы не хотим кабалы. Цена — средняя по Империи, с возможностью пересмотра раз в год. Договор — на пять лет с правом пролонгации. Никаких эксклюзивных прав — мы оставляем за собой право продавать концентрат и другим, если останется излишек.

— Смело, — заметил Воронцов. — А почему я должен соглашаться? У меня есть свои поставщики. Надёжные, проверенные.

— Потому что Демидовы — ваши конкуренты, — вмешался фон Хаген. — И любой удар по ним — вам плюс. А сотрудничество с родом, который сумел их уделать в суде, добавит вам веса в глазах других купцов. И потому что мы предлагаем концентрат высшего качества. Наши рудники — одни из лучших в Империи, просто Демидовы платили копейки, пользуясь старым договором.

Воронцов посмотрел на старика, потом на меня. Потом откинулся на спинку кресла.

— А вы не так просты, господин Канцлер. И компанию подобрали себе соответствующую. — Он кивнул на фон Хагена. — Я помню вас, герр фон Хаген. Вы вели дело против Демидовых лет десять назад. И проиграли.

— Проиграл, — спокойно подтвердил старик. — Но теперь я на правильной стороне.

— Вижу. — Воронцов помолчал, барабаня пальцами по столу. — Хорошо. Я согласен. Но с одним условием.

— Каким?

— Договор подпишем сегодня. Прямо сейчас. Мои юристы подготовят проект, вы посмотрите, если всё устроит — поставим подписи. И с завтрашнего дня начнём поставки. Пробную партию, небольшой объём. Если качество устроит — перейдём на полную мощность.

Я посмотрел на фон Хагена. Тот кивнул.

— Согласен, — сказал я.

Через три часа, когда за окном уже стемнело, а в кабинете зажглись магические светильники, я поставил подпись под договором. Рядом расписался Воронцов. Мы обменялись экземплярами, пожали руки. Контракт тихо вспыхнул, подтверждая заключение договора.

— Рад сотрудничеству, господин Канцлер, — сказал он. — Думаю, оно будет взаимовыгодным.

— Не сомневаюсь, — ответил я.

Мы вышли на улицу, когда столица уже вовсю жила ночной жизнью. Горели фонари, где-то играла музыка, пахло жареными каштанами и ночной прохладой. Фон Хаген шёл рядом, опираясь на трость, но шагал бодро.

— Ну что, молодой человек, — сказал он, — поздравляю. Вы только что спасли свой род. Окончательно и бесповоротно.

— Не я, — покачал головой я. — Мы.

Старик усмехнулся.

— Ладно, мы. Но всё равно приятно.

Мы прошли ещё немного. Впереди, у ворот особняка, маячила знакомая фигура. Грегор. Уже чисто выбритый, в форме охранника, с серьёзным лицом и без трясущихся рук. Он козырнул, когда мы проходили мимо.

Я кивнул ему и вошёл в дом.

В гостиной восточного крыла меня ждал ещё один сюрприз. На столе, придавленная подсвечником, лежала записка. Я развернул — почерк дяди.

«Эмиль. Воронцовы уже сообщили нам о договоре. Варгус сказал, что ты достоин стать боевым магом, хоть и без жезла. Рихтер просит передать, что он гордится тобой. Я тоже горжусь. Возвращайся. Дядя».

Я перечитал дважды. Потом аккуратно сложил и убрал в карман, рядом с обгоревшим листом, что дал Грегор.

— Хорошие новости? — спросил фон Хаген, усаживаясь в кресло.

— Лучше некуда, — ответил я, глядя в окно на ночную столицу.

Где-то там, в особняке Демидовых, сейчас, наверное, рвут и мечут. Где-то там же оплакивают сорванную сделку, потерянные деньги и, возможно, здоровье родственников. А здесь, в этом тёплом, уютном доме, пахло кофе, покоем и победой.

Завтра — новый день. Завтра — дорога домой.

А сегодня — можно просто сидеть и смотреть на звёзды, чувствуя, как тяжесть последних недель потихоньку отпускает плечи.

— Герр фон Хаген, — сказал я, не оборачиваясь.

— Да?

— Спасибо, что были рядом.

Старик помолчал, потом ответил:

— Не за что, молодой человек. Мне это тоже нужно было.

Мы замолчали.

Где-то в коридоре послышались шаги Герты, которая гремела посудой, собирая ужин. Где-то на заднем дворе Грегор переругивался с другими охранниками, осваиваясь на новом месте.

Жизнь продолжалась.

И она была прекрасна.

Ярость старого лиса

Особняк Демидовых на Набережной Чистых Прудов сиял огнями, как рождественский пряничный домик. Трёхэтажное здание из белого мрамора с золочёными решётками на окнах и статуями грифонов у парадного входа выглядело так, будто сама Империя решила явить миру эталон богатства и благополучия. В свете магических фонарей мрамор переливался перламутром, грифоны скалили позолоченные пасти, а тяжёлые двери красного дерева, инкрустированные слоновой костью, гостеприимно распахивались только перед теми, кого род Демидовых считал достойными этого зрелища.

Внутри было ещё роскошнее. Хрустальные люстры, мраморные полы с затейливой мозаикой, гобелены ручной работы, изображающие славные победы предков над драконами и прочей нечистью. Широкие лестницы, устланные коврами, по которым ступала нога только самых дорогих гостей. Картины великих мастеров, чья цена могла бы прокормить небольшую деревню лет десять. Всё здесь кричало о могуществе, о древности рода, о том, что Демидовы — это не просто купцы, это столпы Империи, чья власть простирается дальше, чем видит глаз.

Но сегодня в этом храме богатства пахло паникой.

Глава рода, Аристарх Демидов, стоял у окна своего кабинета и смотрел на ночную набережную, сжимая в руке бокал с коньяком, к которому так и не притронулся за последние полчаса. Пальцы его побелели от напряжения, хрусталь жалобно поскрипывал, рискуя лопнуть в любую секунду. За спиной, в просторном кресле, ёрзал его личный секретарь — тощий, вертлявый человечек с крысиным личиком и вечно бегающими глазками. Звали его Моррис, и в обычные дни он вызывал у Аристарха лишь лёгкое раздражение своей суетливостью. Сегодня же раздражение сменилось глухой, вязкой яростью, которая грозила вот-вот выплеснуться наружу и смести всё на своём пути.

— Повтори, — сказал Аристарх не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, даже спокойно, но Моррис, знавший хозяина двадцать лет, побледнел и вцепился в подлокотники так, будто кресло могло спасти его от неминуемой бури.

— Ваша светлость, я... я всё уже доложил, — залепетал он. — Магический аудитор, герр Кляйн, закончил проверку час назад. Договор с Канцлерами... он действительно ничтожен. Не по нашей вине, нет, но... процедура подтверждения не соблюдалась девятнадцать лет. Это не оспорить. Мы проиграли юридически. Если бы дело дошло до полноценного разбирательства, суд встал бы на их сторону. Герр Торн это подтвердил, когда ознакомился с заключением.

Аристарх молчал. Секунды тянулись, как патока.

— То есть, — произнёс он наконец, всё так же не поворачиваясь, — ты хочешь сказать, что мой сын и нанятый мною адвокат, который дерёт с меня три тысячи золотых в месяц, влезли в судебный процесс, не потрудившись проверить элементарную бумажку?

— Ваша светлость, они полагались на прежние заключения...

— Они полагались на то, что мальчишка-счетовод из обедневшего рода не посмеет рыпаться, — перебил Аристарх, и в голосе его впервые прорезался металл. — Они решили, что задавят его деньгами и связями. А он, этот щенок, этот писарёк без капли боевой магии, взял и размазал их по стенке. И теперь мой сын...

Он резко развернулся. Лицо его, обычно холёное и надменное, сейчас напоминало маску трагического актёра — глубокие морщины, запавшие глаза, побелевшие губы. Аристарх Демидов был стар, очень стар, хоть и скрывал возраст дорогими снадобьями и магическими процедурами. Под семьдесят, с седой гривой, когда-то рыжей, а теперь пепельной, с орлиным носом и тяжёлой челюстью, он выглядел как хищник, загнанный в угол, но всё ещё смертельно опасный.

— Пойдём, — бросил он, ставя бокал на стол. — Покажешь мне эту... эту падаль, в которую превратился мой род.

Они вышли в коридор и направились в восточное крыло, туда, где располагались покои семьи. Обычно здесь царила идеальная тишина, нарушаемая лишь шелестом дорогих тканей и почтительными шорохами прислуги. Сегодня же коридоры гудели, как растревоженный улей. Служанки шарахались по стенам, лакеи переглядывались, а двое рослых охранников у дверей в комнату Максимилиана стояли с таким видом, будто ждали прорыва из преисподней.

— Открывайте, — приказал Аристарх.

Охранники распахнули двери, и в нос ударил запах — тяжёлый, приторный, смесь ладана, лекарственных снадобий и чего-то ещё, сладковато-гнилостного, от чего у нормального человека подкатывала тошнота к горлу. Аристарх вошёл, не поморщившись.

Комната Максимилиана, некогда образец холостяцкой роскоши, теперь напоминала лазарет полевого госпиталя. Тяжёлые шторы задёрнуты, магические светильники притушены до минимума, воздух спёртый, душный. У огромной кровати под балдахином суетились двое лекарей в чёрных мантиях, перешептываясь и разводя руками. Рядом, в кресле, рыдала молодая женщина — супруга Максимилиана, Элеонора, кутаясь в кружевной платок и не обращая внимания на текущую тушь.

На кровати лежал он.

Аристарх подошёл ближе и замер, вглядываясь в лицо сына. То, что он увидел, заставило его старые кости похолодеть.

Максимилиан, ещё вчера цветущий тридцатилетний мужчина, гордость рода и надежда отца, теперь напоминал ожившего мертвеца. Лицо его было покрыто багровой сыпью, которая вздувалась волдырями на лбу, щеках, шее. Глаза закатились, из приоткрытого рта тянулась тонкая ниточка слюны. Он дёргался во сне — или в бреду, — бормоча что-то нечленораздельное, и время от времени вскрикивал, заставляя лекарей вздрагивать.

— Что с ним? — спросил Аристарх лекарей, не повышая голоса. Те переглянулись, и старший, седой, с окладистой бородой, шагнул вперёд.

— Ваша светлость, мы... мы не можем определить природу заболевания. Это похоже на магическое поражение, но... очень странное. Словно вся энергия, что была в нём, выплеснулась наружу и... и обратилась против него. Мы пробовали стандартные снимающие заклинания, очищающие настои, даже обратились к жрецам Храма Целителей — бесполезно.

— Сколько он проживёт?

Лекарь замялся.

— Если не найдём способ снять это... это проклятие, то... неделя. Может, две. Организм не выдерживает такой нагрузки.

Аристарх кивнул, даже не взглянув на лекаря. Он смотрел на сына. На его дёргающееся лицо, на волдыри, на тонкие пальцы, скребущие простыню в бессознательной агонии.

— Понятно, — сказал он тихо. — А теперь покажите мне второго идиота.

Вторым был судья Грубер.

Его привезли в особняк тайно, под покровом ночи, когда выяснилось, что состояние зятя не позволяет оставить его в собственном доме без риска огласки. Грубера поместили в дальней гостевой спальне, подальше от любопытных глаз, и приставили к нему отдельного лекаря — самого толкового, какого смогли найти.

Здесь пахло иначе — лекарствами, потом и страхом. Грубер лежал на кровати пластом, уставившись в потолок невидящими глазами. Он не дёргался, не бредил, не стонал. Он просто лежал, как кусок мяса, изредка моргая. Рот его был приоткрыт, из уголка тянулась струйка слюны, стекающая на подушку.

— Герр Грубер, — позвал лекарь, склонившись над ним. — Вы меня слышите?

Грубер моргнул. Медленно, очень медленно. Глаза его чуть заметно шевельнулись в сторону голоса.

— Он понимает речь, — пояснил лекарь, обращаясь к Аристарху. — Но не может говорить. Не может двигаться. Полная парализация волевых мышц при сохранении рефлексов. Я никогда такого не видел, ваша светлость.

— Это проклятие?

— Безусловно. Но... — лекарь замялся. — Оно необычное. Оно не убивает, не мучает. Оно просто... отключает. Делает человека овощем. Я предполагаю, что это какой-то вид магического контракта, обращённого внутрь. Он подписал что-то, что активировалось и забрало его волю.

Аристарх стоял у кровати, глядя на зятя. Он никогда не любил этого человека — безродного выскочку, женившегося на его племяннице и получившего место в суде благодаря деньгам Демидовых. Но сейчас, глядя на это неподвижное тело, он чувствовал не жалость, а холодную, расчётливую злость.

Двое. Двое его людей выведены из строя одним ударом. И никто не может сказать, как это сделано и можно ли это обратить.

— Оставьте нас, — приказал он.

Лекари и прислуга мгновенно испарились. Аристарх остался один у кровати Грубера. Он смотрел на зятя долго, очень долго, а потом повернулся и вышел, не сказав ни слова.

В кабинете его уже ждал Моррис, переминающийся с ноги на ногу.

— Ваша светлость, — залепетал он, — я навёл справки об этом... об этом Канцлере. Эмиль фон Канцлер, двадцать три года, сын покойного Теодора фон Канцлера, который, к слову, тоже был специалистом по магическим контрактам. Сам Эмиль не имеет боевой магии, работает счетоводом в родовом поместье. Никогда не проявлял никаких способностей, кроме...

— Кроме того, что положил на лопатки моего сына и моего судью? — перебил Аристарх. — Кроме того, что заставил моего наёмника убить собственного напарника? Моррис, ты сам-то веришь в то, что несёшь?

Секретарь затравленно моргнул.

— Ваша светлость, возможно, ему кто-то помог. Тот старик, фон Хаген, бывший судья. Он...

— Фон Хаген, — Аристарх скривился. — Старый, больной, нищий. И ты думаешь, это он сотворил такое с Максом?

— Я не знаю, ваша светлость. Но магия контрактов... она коварна. Она не требует силы, только знания. А у фон Хагена знаний...

— Хватит, — оборвал его Аристарх. — Принеси мне отчёт аудитора. Полный.

Моррис метнулся к столу, схватил толстую папку и почтительно протянул хозяину. Аристарх сел в кресло, надел очки — старые, с простыми стёклами, без магии — и углубился в чтение.

Читал он долго, минут двадцать. Моррис стоял, боясь дышать. За окном ночная набережная жила своей жизнью — где-то пели пьяные, цокали копыта извозчичьих лошадей, перекликались запоздалые прохожие. В кабинете было тихо, только шуршали страницы да потрескивали дрова в камине.

Наконец Аристарх отложил папку, снял очки и уставился в огонь.

— Мы проиграли, — сказал он ровно. — Юридически. Полностью и безоговорочно. Договор ничтожен, и они могут делать с рудниками что хотят. Воронцовы уже подсуетились, я знаю. Шумахер, гад, помог. Сегодня днём они подписали контракт.

— Ваша светлость, но у нас есть другие возможности... — начал Моррис.

— Какие? — Аристарх повернулся к нему, и в глазах его блеснуло такое, что секретарь попятился. — Подкупить суд? Судья, которого мы купили, уже лежит овощем. Надавить на Канцлеров? Их старший, этот старый лис, уже предупредил всех, что любое давление будет встречено иском о клевете и попытке подкупа. У них теперь есть деньги, связи и правильные юристы. А этот мальчишка... — он помолчал, сжимая подлокотники кресла. — Этот мальчишка оказался умнее, чем мы думали.

Моррис молчал, понимая, что сейчас лучше не отсвечивать.

Аристарх встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна. В стекле отражалось его лицо — усталое, злое, но решительное.

— Моррис, — сказал он не оборачиваясь, — у нас есть другие способы решать проблемы. Способы, которые не требуют судов и адвокатов.

Секретарь побледнел. Он понял, что сейчас услышит то, о чём лучше не знать, но выбора у него не было.

— Ваша светлость, вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, что этот щенок перешёл мне дорогу. Он уничтожил моего сына. Он сделал из моего судьи растение. Он перекрыл мне доступ к рудникам, которые кормили мой род двадцать лет. — Аристарх говорил спокойно, буднично, как о погоде. — Такие вещи не прощают. И не оставляют без ответа. Это уже вопрос репутации.

Он повернулся, подошёл к столу, выдвинул ящик. Долго копался в бумагах, потом достал конверт. Обычный с виду, из плотной серой бумаги, без обратного адреса, без марки, без каких-либо опознавательных знаков. Только сургучная печать — и та без герба, просто красный кругляш.

— Ты знаешь, что это? — спросил Аристарх, держа конверт на весу.

Моррис сглотнул.

— Догадываюсь, ваша светлость.

— Здесь адрес, — продолжал Аристарх, будто не слыша его. — Адрес людей, которые решают проблемы. Окончательно и бесповоротно. У них нет имени, нет лица, нет жалости. Есть только цена.

— Ваша светлость, — рискнул возразить Моррис, — это же... если узнают, что Демидовы связались с убийцами…

— Кто узнает? Ты? — Аристарх посмотрел на него так, что у секретаря подкосились колени. — Ты у меня работаешь двадцать лет, Моррис. Ты знаешь, что бывает с теми, кто болтает лишнего.

— Я нем как рыба, ваша светлость, — выдохнул тот, чувствуя, как по спине бежит холодный пот.

— Верю. — Аристарх повертел конверт в руках. — Здесь написано: «Гильдия Серых». Слышал о таких?

— Легенды... — прошептал Моррис. — Говорят, они лучшие в Империи. И самые дорогие.

— Самые дорогие, — согласился Аристарх. — Но и самые надёжные. Они не оставляют следов. Не болтают. Не проваливаются. Если они берут заказ — цель умирает. Через день, через месяц, через год. Но умирает обязательно.

Он помолчал, глядя на конверт. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени.