Счетовод

— Послушайте, — я достал кошель, отсчитал несколько золотых. — Возьмите. Снимите приличную комнату. Купите еды. Я не хочу, чтобы мой главный союзник умер от голода и болезни ещё до того, как мы выиграем дело.

Он посмотрел на деньги. Потом на меня. В глазах его блеснуло что-то, похожее на слезу, но он быстро сморгнул.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я верну. Не деньгами — так делом. Клянусь вам.

Он взял золото, спрятал его в карман и вышел, слегка пошатываясь.

Я остался один. Жаркое давно остыло, эль выпил старик. Я сидел и смотрел в одну точку, пытаясь осмыслить всё, что произошло.

Новый союзник. Опасный, злой, и явно очень умный. Связанный со мной общей ненавистью к Демидовым. Или, возможно, это ловушка. Но если ловушка — то слишком сложная. Слишком много деталей. Слишком много правды в его глазах. Куда проще было бы уничтожить дело, сразу как я его отдал ему в руки.

Я решил довериться интуиции. И она говорила: этот человек не врёт.

Я расплатился за ужин, забрал папку и вышел на улицу.

Ночь окутала столицу сырым холодом. Фонари горели тускло, где-то вдалеке пели пьяные студенты, пахло дымом и речной водой. Я шёл к «Старому писцу» и думал о том, что завтрашний день может стать поворотным в судьбе моего рода.

Или в моей собственной смерти.

В переулке, где я обычно срезал путь к Медной, мелькнула тень. Я замер, вглядываясь в темноту. Нет, показалось. Наверное.

Я ускорил шаг.

До трактира добрался без приключений. Поднялся в свою каморку, запер дверь, положил папку под подушку и рухнул на кровать.

Сон снова пришёл мгновенно. Всё такой же тяжёлый и без картинок.

А утром началась новая жизнь.

Я проснулся от стука в дверь. Сердце ухнуло куда-то вниз, рука машинально нащупала папку под подушкой — на месте.

— Кто? — спросил я хрипло.

— Господин, вам письмо, — раздался голос трактирного мальчишки.

Я открыл. Мальчишка протянул конверт — простой, без герба, запечатанный сургучом. Я разломил печать, развернул.

«Встречаемся в полдень у фонтана на Рыночной площади. Приходите один. Если приведёте хвост — сделка отменяется. Фон Хаген».

Я перечитал дважды. Странно. Вчера мы договаривались встретиться в «Весёлом кабане». Почему он вдруг сменил место?

Что-то кольнуло внутри. Осторожность, въевшаяся в кровь за последние дни, забила тревогу.

Я оделся, спустился вниз, взял кружку шоколада и сел в углу, наблюдая за входом. Прошло полчаса. Ничего подозрительного. Обычное утро, обычные люди.

Я вышел чёрным ходом.

Фонтан на Рыночной площади я нашёл быстро. Это было огромное сооружение из белого камня, украшенное фигурами морских коней и русалок. Вода била вверх мощными струями, создавая вокруг облако влажного тумана.

Я остановился в тени торговых рядов, наблюдая. Людей вокруг было много — торговцы, покупатели, зеваки. Старика нигде не было видно.

Я ждал.

Через полчаса к фонтану подошёл мальчишка — тот самый, что принёс письмо. Он огляделся, увидел меня и направился прямо ко мне.

— Господин, — сказал он, запыхавшись, — вам велели передать, что встреча переносится. В «Старый маяк», это трактир у реки. Там вас будут ждать.

— Кто велел?

— Да тот же дедушка, что вчера письмо давал. Сказал — срочно.

Мальчишка убежал. Я стоял и думал.

Фон Хаген явно играл в шпионские игры. Или это не фон Хаген. Или он под контролем. Или...

Я решил идти. Но осторожно.

«Старый маяк» оказался трактиром для речников и грузчиков — грязным, шумным, прокуренным до черноты. Я вошёл, огляделся. В глубине зала, за дальним столиком, сидел фон Хаген. Один.

Я подошёл, сел напротив.

— Что за игры с местами встреч? — спросил я без предисловий.

— Тише, — он прижал палец к губам. — За мной следят. Я заметил вчера, когда возвращался в ночлежку. Двое в серых плащах. Те самые, что приходили в архив.

У меня похолодело внутри.

— Вы уверены?

— Уверен. Я старый лис, меня не проведёшь. Пришлось петлять, бегать. Еле оторвался.

И вправду. Он выглядел ещё хуже, чем вчера — бледный, с тёмными кругами под глазами, и руки тряслись сильнее.

— Вы принесли запрос? — спросил я.

— Принёс. — Он вытащил из-за пазухи сложенный лист и протянул мне. — Вот. Посмотрите. Если всё правильно — завтра подаём.

Я развернул бумагу, углубился в чтение.

Это было красиво. Юридически безупречно, стилистически выверено, с ссылками на все нужные прецеденты и статьи кодекса. Фон Хаген явно знал своё дело.

— Замечательно, — сказал я, дочитав. — Абсолютно замечательно.

— Тогда завтра утром идём в канцелярию, — он понизил голос. — Я знаю, в каком окошке принимают документы, чтобы они попали к нужному секретарю. Это важно.

— Хорошо.

— И ещё, — он помялся. — У меня к вам просьба.

— Какая?

— Можно я с вами поеду? В ваше поместье? — Он посмотрел на меня с мольбой. — Здесь мне оставаться нельзя. Они меня найдут. И убьют. Я слишком много знаю. А у Канцлеров... у вас там стены крепкие, люди с оружием. Я мог бы быть полезен. Консультировать вас по ходу дела, если возникнут вопросы.

Я задумался. Взять с собой в поместье малознакомого человека, бывшего судью, разорённого Демидовыми? Рискованно. С другой стороны, знания его бесценны. И если он действительно под ударом...

— Хорошо, — сказал я. — Едем вместе. Завтра после подачи документов — сразу в дорогу.

Он выдохнул с таким облегчением, что я понял: боялся он не на шутку.

— Спасибо, — прошептал он. — Вы не пожалеете.

Мы вышли из трактира разными дверями. Я — через чёрный ход, он — смешался с толпой грузчиков на пристани. Договорились встретиться завтра у здания Арбитража ровно в восемь утра.

Я возвращался в «Старого писца» окольными путями, постоянно оглядываясь. Город давил на меня своей тяжестью, своими запахами, своими опасностями. Хотелось домой. В тишину родового особняка, к бумагам, к привычному запаху чернил и пыльных папок.

И, если честно, к Лизе.

Я поймал себя на этой мысли и удивился. Среди всех забот, среди смертельной опасности, среди юридических хитросплетений — вдруг всплыл её образ. Тёмно-синее платье, выбившийся из-под чепца локон, пухлые губы, улыбка...

— Дурак, — сказал я себе вслух. — Совсем дурак.

Прохожие обернулись. Я стыдливо ускорил шаг.

В номере меня ждал сюрприз.

На столе, придавленная камнем, лежала записка. Я не запирал дверь — замок здесь был чисто символический. Кто-то вошёл и оставил послание.

Я развернул бумагу. Одна фраза:

«Убирайся, пока жив».

Почерк был грубым, явно писал человек, не привыкший держать перо в руках.

Я скомкал записку, сунул в карман. Потом подумал и достал, перечитал ещё раз. Нет, никакой магии, обычная бумага, обычные чернила. Угроза.

Значит, они знают, где я живу. Значит, могут прийти ночью.

Я посмотрел на окно — узкое, на третьем этаже. Через него не пролезть. Дверь — хлипкая, но запереть можно. А можно не спать.

Я достал из саквояжа отцовский амулет — слабенький, но на один сигнал тревоги хватит. Привязал к двери тонкую нить, второй конец зажал в кулаке. Если дверь откроется, нить натянется, амулет пискнет.

Лёг, не раздеваясь. Папка — под подушку, рука — на папку.

Сон никак не шёл ко мне...

Я думал о завтрашнем дне. О подаче иска. О фон Хагене. О Демидовых. О том, что, возможно, завтра вечером буду уже в дороге, подальше от этой проклятой столицы.

А ещё я думал об отце.

Что бы он сказал, увидев меня сейчас? Испуганного, запершегося в дешёвом трактире, с амулетом на двери и папкой под подушкой? Похвалил бы за осторожность? Или посмеялся бы над трусостью?

Я вспомнил его лицо, когда он в последний раз говорил со мной. Уже больной, уже понимающий, что уходит, он смотрел на меня и улыбался.

— Не бойся, Эмиль, — сказал он тогда. — Мир не делится на сильных и слабых. Мир делится на умных и глупых. Умные всегда побеждают. Потому что они умеют ждать.

Я ждал. И готовился.

Ночь прошла без происшествий. Амулет не пискнул, дверь не открылась.

Утром я встал разбитый, но собранный. Умылся, оделся, перепроверил документы. Папку с досье и запросом фон Хагена уже привычно прижал к груди.

Внизу, в трактире, меня ждал завтрак — хозяин, видимо, запомнил мои привычки. Я быстро проглотил кашу, запил её шоколадом и вышел на улицу.

Город просыпался. Солнце золотило крыши, лавочники открывали ставни, извозчики выводили лошадей. Я шёл к зданию Арбитража и чувствовал, как с каждым шагом напряжение растёт.

Здание Имперского Магического Арбитража находилось в самом центре, на Главной площади. Это была мрачная громада из серого камня, с колоннами, барельефами и огромными дубовыми дверями. Перед входом всегда толпился народ — просители, адвокаты, курьеры.

Фон Хагена я увидел сразу. Он стоял у колонны, кутаясь в потёртый плащ, и зябко поводил плечами.

— Всё в порядке? — спросил я, подходя к нему.

— Да. — Он кивнул на здание. — Идёмте. Только не отставайте и ни с кем не разговаривайте.

Мы вошли.

Внутри было сумрачно и торжественно. Высокие своды, мраморные полы, статуи богинь правосудия с завязанными глазами. Вдоль стен — скамьи для посетителей, на скамьях — люди с такими же папками, как у меня.

Фон Хаген уверенно повёл меня по коридорам. Остановился у маленького окошка в стене, почти незаметного среди массивных дверей.

— Здесь, — шепнул он. — Секретарь Мюллер. Он мой... старый знакомый. Дайте мне запрос.

Я протянул бумагу. Он постучал в окошко. Оно открылось, показалось молодое веснушчатое лицо.

— А, герр фон Хаген, — удивился секретарь. — Вы ещё живы?

— Как видите, Мюллер. Вот документ. Нужно подать по особой процедуре, с пометкой о прецеденте.

Секретарь взял бумагу, пробежал глазами, присвистнул.

— Серьёзная заявка. Вы уверены?

— Уверен.

— Хорошо. — Секретарь поставил какую-то печать, что-то записал в книгу. — Через три дня будет назначен судья. Приходите узнавать.

— Спасибо.

Мы отошли от окошка. Фон Хаген выдохнул.

— Всё. Теперь ждать.

Я кивнул. Сердце колотилось уже где-то в горле от нервов. Сделан первый шаг. Самый важный.

— Теперь едем, — сказал я. — В поместье.

— Едем, — согласился он.

Мы вышли из Арбитража. Солнце уже поднялось выше, площадь заполнилась народом. Где-то играла музыка, пахло жареными каштанами, смеялись дети.

А я думал о том, что через несколько часов буду далеко отсюда. В безопасности. Или хотя бы в относительной безопасности — тут как посмотреть.

Фон Хаген шёл рядом, чуть пошатываясь, но стараясь держаться прямо. Старый, больной, разорённый — и всё же полный решимости.

— Герр фон Хаген, — сказал я, — вы действительно верите, что мы победим?

Он остановился, посмотрел на меня. В глазах его горел тот же огонь, что и вчера.

— Я знаю, что мы победим, — ответил он. — Потому что правда на нашей стороне. А правда, если её правильно подать, всегда побеждает.

Мы пошли дальше. К трактиру, к экипажу, к дому.

К новой битве.

Гонец с того света

Дорога за окном экипажа тянулась унылым серо-зелёным полотном. Те же поля, те же перелески, те же деревеньки с покосившимися заборами — всё это мелькало и мелькало, сливаясь в однообразную ленту, от которой уже начинало рябить в глазах. Я сидел, прижимая к груди папку с досье, и чувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает меня. Впереди — дом, тишина кабинета, привычный запах чернил и старых бумаг. И, если честно, тёплый ужин и возможность выспаться в собственной постели.

Фон Хаген дремал напротив, уронив голову на грудь и слегка похрапывая. Во сне он выглядел ещё более старым и беспомощным — морщинистое лицо, впалые щёки, седые волосы, растрёпанные и грязные. Я поймал себя на мысли, что впервые за много лет везу домой не отчёт и не кипу новых договоров, а живого человека. Союзника. Или, возможно, обузу — это покажет время.

Экипаж подпрыгнул на особо крупном камне, фон Хаген всхрапнул, открыл один глаз, мутно посмотрел на меня и снова заснул. Я усмехнулся. Старик явно не высыпался годами, если мог спать в такой тряске.

За окном начало темнеть. Ефрем, наш кучер, обещал к ночи добраться до постоялого двора «Три весёлых гнома» — того самого, где я останавливался по пути в столицу. Там можно будет сменить лошадей, перекусить и, возможно, поспать пару часов на нормальной кровати.

Я откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Мысли текли лениво, как патока.

Демидовы. Договор. Арбитраж. Фон Хаген. Лиза…

Стоп. Я снова поймал себя на том, что думаю о ней. О том, как она улыбалась, подавая ужин. О том, как кусала губу, ожидая ответа. О том, как вчера, в какой-то глупый миг, представил, что приеду домой, а она встретит меня в том самом тёмно-синем платье, и...

— Тьфу ты, — сказал я вслух.

Фон Хаген дёрнулся во сне, что-то пробормотал и снова затих.

Я уставился в окно, стараясь думать о чём-нибудь нейтральном. Например, о том, как буду оформлять исковое заявление. Или о том, как Варгус отреагирует на мои находки. Или о том, что Рихтер, наверное, уже успел спалить ещё пару кристаллов и теперь ходит с виноватым видом...

Внезапно лошади истошно заржали. Экипаж дёрнулся, накренился и резко остановился. Я едва успел схватиться за поручень, чтобы не слететь на пол. Фон Хаген проснулся мгновенно — глаза его распахнулись, рука метнулась к поясу, будто ища оружие, которого там не было.

— Что случилось? — спросил он хрипло.

— Не знаю.

Я высунулся в окно. Ефрем стоял на козлах, вытянувшись в струнку, и смотрел куда-то в небо. Лицо его, обычно невозмутимое, сейчас выражало смесь ужаса и благоговения.

— Господин Эмиль, — сказал он дрожащим голосом, — там это... того...

Я выбрался из экипажа и поднял голову.

В небе, медленно снижаясь, парил Сокол.

Но это был не обычный сокол. Птица сияла серебристым светом, отбрасывая на дорогу причудливые тени. Крылья её, полупрозрачные, светлые, разрезали вечерний воздух без единого звука. Глаза горели синим пламенем.

Фамильяр.

Раньше я видел таких только на картинках в отцовских книгах. Магические создания, привязанные к роду, — их могли создать только великие маги ценой части собственной души. У Канцлеров ещё был такой? Я и не знал...

Сокол описал круг над дорогой и камнем рухнул вниз, приземлившись прямо передо мной. Серебристое сияние погасло, и перед нами предстала обычная птица — крупная, с острым клювом и внимательными глазами. Обычная, если не считать того, что её оперение отливало металлом.

— Эмиль фон Канцлер, — произнесла птица человеческим голосом. Голос был низким, скрипучим, как у очень старого человека. — Я принёс весть от главы рода.

Фон Хаген, выбравшийся следом, присвистнул.

— Ничего себе у вас почта, — пробормотал он.

— Слушаю, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Канцлер приказывает тебе: слушай и запоминай. Отвечать не надо.

Сокол склонил голову набок, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом заговорил снова — и это был уже голос дяди. Усталый, злой, но твёрдый.