Счетовод

— Послушайте, — я достал кошель, отсчитал несколько золотых. — Возьмите. Снимите приличную комнату. Купите еды. Я не хочу, чтобы мой главный союзник умер от голода и болезни ещё до того, как мы выиграем дело.

Он посмотрел на деньги. Потом на меня. В глазах его блеснуло что-то, похожее на слезу, но он быстро сморгнул.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я верну. Не деньгами — так делом. Клянусь вам.

Он взял золото, спрятал его в карман и вышел, слегка пошатываясь.

Я остался один. Жаркое давно остыло, эль выпил старик. Я сидел и смотрел в одну точку, пытаясь осмыслить всё, что произошло.

Новый союзник. Опасный, злой, и явно очень умный. Связанный со мной общей ненавистью к Демидовым. Или, возможно, это ловушка. Но если ловушка — то слишком сложная. Слишком много деталей. Слишком много правды в его глазах. Куда проще было бы уничтожить дело, сразу как я его отдал ему в руки.

Я решил довериться интуиции. И она говорила: этот человек не врёт.

Я расплатился за ужин, забрал папку и вышел на улицу.

Ночь окутала столицу сырым холодом. Фонари горели тускло, где-то вдалеке пели пьяные студенты, пахло дымом и речной водой. Я шёл к «Старому писцу» и думал о том, что завтрашний день может стать поворотным в судьбе моего рода.

Или в моей собственной смерти.

В переулке, где я обычно срезал путь к Медной, мелькнула тень. Я замер, вглядываясь в темноту. Нет, показалось. Наверное.

Я ускорил шаг.

До трактира добрался без приключений. Поднялся в свою каморку, запер дверь, положил папку под подушку и рухнул на кровать.

Сон снова пришёл мгновенно. Всё такой же тяжёлый и без картинок.

А утром началась новая жизнь.

Я проснулся от стука в дверь. Сердце ухнуло куда-то вниз, рука машинально нащупала папку под подушкой — на месте.

— Кто? — спросил я хрипло.

— Господин, вам письмо, — раздался голос трактирного мальчишки.

Я открыл. Мальчишка протянул конверт — простой, без герба, запечатанный сургучом. Я разломил печать, развернул.

«Встречаемся в полдень у фонтана на Рыночной площади. Приходите один. Если приведёте хвост — сделка отменяется. Фон Хаген».

Я перечитал дважды. Странно. Вчера мы договаривались встретиться в «Весёлом кабане». Почему он вдруг сменил место?

Что-то кольнуло внутри. Осторожность, въевшаяся в кровь за последние дни, забила тревогу.

Я оделся, спустился вниз, взял кружку шоколада и сел в углу, наблюдая за входом. Прошло полчаса. Ничего подозрительного. Обычное утро, обычные люди.

Я вышел чёрным ходом.

Фонтан на Рыночной площади я нашёл быстро. Это было огромное сооружение из белого камня, украшенное фигурами морских коней и русалок. Вода била вверх мощными струями, создавая вокруг облако влажного тумана.

Я остановился в тени торговых рядов, наблюдая. Людей вокруг было много — торговцы, покупатели, зеваки. Старика нигде не было видно.

Я ждал.

Через полчаса к фонтану подошёл мальчишка — тот самый, что принёс письмо. Он огляделся, увидел меня и направился прямо ко мне.

— Господин, — сказал он, запыхавшись, — вам велели передать, что встреча переносится. В «Старый маяк», это трактир у реки. Там вас будут ждать.

— Кто велел?

— Да тот же дедушка, что вчера письмо давал. Сказал — срочно.

Мальчишка убежал. Я стоял и думал.

Фон Хаген явно играл в шпионские игры. Или это не фон Хаген. Или он под контролем. Или...

Я решил идти. Но осторожно.

«Старый маяк» оказался трактиром для речников и грузчиков — грязным, шумным, прокуренным до черноты. Я вошёл, огляделся. В глубине зала, за дальним столиком, сидел фон Хаген. Один.

Я подошёл, сел напротив.

— Что за игры с местами встреч? — спросил я без предисловий.

— Тише, — он прижал палец к губам. — За мной следят. Я заметил вчера, когда возвращался в ночлежку. Двое в серых плащах. Те самые, что приходили в архив.

У меня похолодело внутри.

— Вы уверены?

— Уверен. Я старый лис, меня не проведёшь. Пришлось петлять, бегать. Еле оторвался.

И вправду. Он выглядел ещё хуже, чем вчера — бледный, с тёмными кругами под глазами, и руки тряслись сильнее.

— Вы принесли запрос? — спросил я.

— Принёс. — Он вытащил из-за пазухи сложенный лист и протянул мне. — Вот. Посмотрите. Если всё правильно — завтра подаём.

Я развернул бумагу, углубился в чтение.

Это было красиво. Юридически безупречно, стилистически выверено, с ссылками на все нужные прецеденты и статьи кодекса. Фон Хаген явно знал своё дело.

— Замечательно, — сказал я, дочитав. — Абсолютно замечательно.

— Тогда завтра утром идём в канцелярию, — он понизил голос. — Я знаю, в каком окошке принимают документы, чтобы они попали к нужному секретарю. Это важно.

— Хорошо.

— И ещё, — он помялся. — У меня к вам просьба.

— Какая?

— Можно я с вами поеду? В ваше поместье? — Он посмотрел на меня с мольбой. — Здесь мне оставаться нельзя. Они меня найдут. И убьют. Я слишком много знаю. А у Канцлеров... у вас там стены крепкие, люди с оружием. Я мог бы быть полезен. Консультировать вас по ходу дела, если возникнут вопросы.

Я задумался. Взять с собой в поместье малознакомого человека, бывшего судью, разорённого Демидовыми? Рискованно. С другой стороны, знания его бесценны. И если он действительно под ударом...

— Хорошо, — сказал я. — Едем вместе. Завтра после подачи документов — сразу в дорогу.

Он выдохнул с таким облегчением, что я понял: боялся он не на шутку.

— Спасибо, — прошептал он. — Вы не пожалеете.

Мы вышли из трактира разными дверями. Я — через чёрный ход, он — смешался с толпой грузчиков на пристани. Договорились встретиться завтра у здания Арбитража ровно в восемь утра.

Я возвращался в «Старого писца» окольными путями, постоянно оглядываясь. Город давил на меня своей тяжестью, своими запахами, своими опасностями. Хотелось домой. В тишину родового особняка, к бумагам, к привычному запаху чернил и пыльных папок.

И, если честно, к Лизе.

Я поймал себя на этой мысли и удивился. Среди всех забот, среди смертельной опасности, среди юридических хитросплетений — вдруг всплыл её образ. Тёмно-синее платье, выбившийся из-под чепца локон, пухлые губы, улыбка...

— Дурак, — сказал я себе вслух. — Совсем дурак.

Прохожие обернулись. Я стыдливо ускорил шаг.

В номере меня ждал сюрприз.

На столе, придавленная камнем, лежала записка. Я не запирал дверь — замок здесь был чисто символический. Кто-то вошёл и оставил послание.

Я развернул бумагу. Одна фраза:

«Убирайся, пока жив».

Почерк был грубым, явно писал человек, не привыкший держать перо в руках.

Я скомкал записку, сунул в карман. Потом подумал и достал, перечитал ещё раз. Нет, никакой магии, обычная бумага, обычные чернила. Угроза.

Значит, они знают, где я живу. Значит, могут прийти ночью.

Я посмотрел на окно — узкое, на третьем этаже. Через него не пролезть. Дверь — хлипкая, но запереть можно. А можно не спать.

Я достал из саквояжа отцовский амулет — слабенький, но на один сигнал тревоги хватит. Привязал к двери тонкую нить, второй конец зажал в кулаке. Если дверь откроется, нить натянется, амулет пискнет.

Лёг, не раздеваясь. Папка — под подушку, рука — на папку.

Сон никак не шёл ко мне...

Я думал о завтрашнем дне. О подаче иска. О фон Хагене. О Демидовых. О том, что, возможно, завтра вечером буду уже в дороге, подальше от этой проклятой столицы.

А ещё я думал об отце.

Что бы он сказал, увидев меня сейчас? Испуганного, запершегося в дешёвом трактире, с амулетом на двери и папкой под подушкой? Похвалил бы за осторожность? Или посмеялся бы над трусостью?

Я вспомнил его лицо, когда он в последний раз говорил со мной. Уже больной, уже понимающий, что уходит, он смотрел на меня и улыбался.

— Не бойся, Эмиль, — сказал он тогда. — Мир не делится на сильных и слабых. Мир делится на умных и глупых. Умные всегда побеждают. Потому что они умеют ждать.

Я ждал. И готовился.

Ночь прошла без происшествий. Амулет не пискнул, дверь не открылась.

Утром я встал разбитый, но собранный. Умылся, оделся, перепроверил документы. Папку с досье и запросом фон Хагена уже привычно прижал к груди.

Внизу, в трактире, меня ждал завтрак — хозяин, видимо, запомнил мои привычки. Я быстро проглотил кашу, запил её шоколадом и вышел на улицу.

Город просыпался. Солнце золотило крыши, лавочники открывали ставни, извозчики выводили лошадей. Я шёл к зданию Арбитража и чувствовал, как с каждым шагом напряжение растёт.

Здание Имперского Магического Арбитража находилось в самом центре, на Главной площади. Это была мрачная громада из серого камня, с колоннами, барельефами и огромными дубовыми дверями. Перед входом всегда толпился народ — просители, адвокаты, курьеры.

Фон Хагена я увидел сразу. Он стоял у колонны, кутаясь в потёртый плащ, и зябко поводил плечами.

— Всё в порядке? — спросил я, подходя к нему.

— Да. — Он кивнул на здание. — Идёмте. Только не отставайте и ни с кем не разговаривайте.

Мы вошли.

Внутри было сумрачно и торжественно. Высокие своды, мраморные полы, статуи богинь правосудия с завязанными глазами. Вдоль стен — скамьи для посетителей, на скамьях — люди с такими же папками, как у меня.

Фон Хаген уверенно повёл меня по коридорам. Остановился у маленького окошка в стене, почти незаметного среди массивных дверей.

— Здесь, — шепнул он. — Секретарь Мюллер. Он мой... старый знакомый. Дайте мне запрос.

Я протянул бумагу. Он постучал в окошко. Оно открылось, показалось молодое веснушчатое лицо.

— А, герр фон Хаген, — удивился секретарь. — Вы ещё живы?

— Как видите, Мюллер. Вот документ. Нужно подать по особой процедуре, с пометкой о прецеденте.

Секретарь взял бумагу, пробежал глазами, присвистнул.

— Серьёзная заявка. Вы уверены?

— Уверен.

— Хорошо. — Секретарь поставил какую-то печать, что-то записал в книгу. — Через три дня будет назначен судья. Приходите узнавать.

— Спасибо.

Мы отошли от окошка. Фон Хаген выдохнул.

— Всё. Теперь ждать.

Я кивнул. Сердце колотилось уже где-то в горле от нервов. Сделан первый шаг. Самый важный.

— Теперь едем, — сказал я. — В поместье.

— Едем, — согласился он.

Мы вышли из Арбитража. Солнце уже поднялось выше, площадь заполнилась народом. Где-то играла музыка, пахло жареными каштанами, смеялись дети.

А я думал о том, что через несколько часов буду далеко отсюда. В безопасности. Или хотя бы в относительной безопасности — тут как посмотреть.

Фон Хаген шёл рядом, чуть пошатываясь, но стараясь держаться прямо. Старый, больной, разорённый — и всё же полный решимости.

— Герр фон Хаген, — сказал я, — вы действительно верите, что мы победим?

Он остановился, посмотрел на меня. В глазах его горел тот же огонь, что и вчера.

— Я знаю, что мы победим, — ответил он. — Потому что правда на нашей стороне. А правда, если её правильно подать, всегда побеждает.

Мы пошли дальше. К трактиру, к экипажу, к дому.

К новой битве.

Гонец с того света

Дорога за окном экипажа тянулась унылым серо-зелёным полотном. Те же поля, те же перелески, те же деревеньки с покосившимися заборами — всё это мелькало и мелькало, сливаясь в однообразную ленту, от которой уже начинало рябить в глазах. Я сидел, прижимая к груди папку с досье, и чувствовал, как напряжение последних дней понемногу отпускает меня. Впереди — дом, тишина кабинета, привычный запах чернил и старых бумаг. И, если честно, тёплый ужин и возможность выспаться в собственной постели.

Фон Хаген дремал напротив, уронив голову на грудь и слегка похрапывая. Во сне он выглядел ещё более старым и беспомощным — морщинистое лицо, впалые щёки, седые волосы, растрёпанные и грязные. Я поймал себя на мысли, что впервые за много лет везу домой не отчёт и не кипу новых договоров, а живого человека. Союзника. Или, возможно, обузу — это покажет время.

Экипаж подпрыгнул на особо крупном камне, фон Хаген всхрапнул, открыл один глаз, мутно посмотрел на меня и снова заснул. Я усмехнулся. Старик явно не высыпался годами, если мог спать в такой тряске.

За окном начало темнеть. Ефрем, наш кучер, обещал к ночи добраться до постоялого двора «Три весёлых гнома» — того самого, где я останавливался по пути в столицу. Там можно будет сменить лошадей, перекусить и, возможно, поспать пару часов на нормальной кровати.

Я откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Мысли текли лениво, как патока.

Демидовы. Договор. Арбитраж. Фон Хаген. Лиза…

Стоп. Я снова поймал себя на том, что думаю о ней. О том, как она улыбалась, подавая ужин. О том, как кусала губу, ожидая ответа. О том, как вчера, в какой-то глупый миг, представил, что приеду домой, а она встретит меня в том самом тёмно-синем платье, и...

— Тьфу ты, — сказал я вслух.

Фон Хаген дёрнулся во сне, что-то пробормотал и снова затих.

Я уставился в окно, стараясь думать о чём-нибудь нейтральном. Например, о том, как буду оформлять исковое заявление. Или о том, как Варгус отреагирует на мои находки. Или о том, что Рихтер, наверное, уже успел спалить ещё пару кристаллов и теперь ходит с виноватым видом...

Внезапно лошади истошно заржали. Экипаж дёрнулся, накренился и резко остановился. Я едва успел схватиться за поручень, чтобы не слететь на пол. Фон Хаген проснулся мгновенно — глаза его распахнулись, рука метнулась к поясу, будто ища оружие, которого там не было.

— Что случилось? — спросил он хрипло.

— Не знаю.

Я высунулся в окно. Ефрем стоял на козлах, вытянувшись в струнку, и смотрел куда-то в небо. Лицо его, обычно невозмутимое, сейчас выражало смесь ужаса и благоговения.

— Господин Эмиль, — сказал он дрожащим голосом, — там это... того...

Я выбрался из экипажа и поднял голову.

В небе, медленно снижаясь, парил Сокол.

Но это был не обычный сокол. Птица сияла серебристым светом, отбрасывая на дорогу причудливые тени. Крылья её, полупрозрачные, светлые, разрезали вечерний воздух без единого звука. Глаза горели синим пламенем.

Фамильяр.

Раньше я видел таких только на картинках в отцовских книгах. Магические создания, привязанные к роду, — их могли создать только великие маги ценой части собственной души. У Канцлеров ещё был такой? Я и не знал...

Сокол описал круг над дорогой и камнем рухнул вниз, приземлившись прямо передо мной. Серебристое сияние погасло, и перед нами предстала обычная птица — крупная, с острым клювом и внимательными глазами. Обычная, если не считать того, что её оперение отливало металлом.

— Эмиль фон Канцлер, — произнесла птица человеческим голосом. Голос был низким, скрипучим, как у очень старого человека. — Я принёс весть от главы рода.

Фон Хаген, выбравшийся следом, присвистнул.

— Ничего себе у вас почта, — пробормотал он.

— Слушаю, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Канцлер приказывает тебе: слушай и запоминай. Отвечать не надо.

Сокол склонил голову набок, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом заговорил снова — и это был уже голос дяди. Усталый, злой, но твёрдый.

— Эмиль. Демидовы нанесли удар. Сегодня утром в поместье прибыл курьер из Имперского Магического Арбитража с официальной бумагой. Они инициируют процесс признания нашего договора ничтожным. И требуют вернуть все выплаты за девятнадцать лет. С процентами. Сумма иска — триста пятьдесят тысяч золотом.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Прислонился к экипажу, чтобы не упасть.

Триста пятьдесят тысяч. Это не просто разорение. Это катастрофа.

Голос дяди продолжал:

— Варгус предлагает нанять убийц. Рихтер рвётся в бой, хочет собрать дружину и идти на Демидовых войной. Идиот. Я запретил. Если мы сейчас ударим, нас объявят вне закона. И будут правы. Это их игра, Эмиль. Они нас переиграли.

Пауза. Я слышал, как дядя тяжело дышит.

— Но я не для того посылаю сокола, чтобы сказать тебе это. Я посылаю его, чтобы сказать другое. Всё, что у нас есть, — это ты. Твои бумаги. Твоя голова. Если ты нашёл что-то в столице — мы ещё можем выстоять. Если нет — через месяц мы будем нищими. Род Канцлеров перестанет существовать. Нас купят с молотка, как захудалую гильдию. И я не смогу ничего сделать.

Сокол замолчал. Над дорогой повисла тяжёлая тишина. Даже ветер стих, будто прислушиваясь.

Потом птица снова заговорила — и в голосе дяди появились новые ноты. Усталость. Отчаяние. И надежда.

— Спасай род, Эмиль. Или не возвращайся без победы. Я всё сказал.

Сокол встрепенулся, серебристое сияние вспыхнуло снова — и птица взмыла в небо, стремительно превращаясь в точку, а потом и вовсе исчезла.

Я стоял, глядя вверх, и пытался осмыслить услышанное.

Триста пятьдесят тысяч.

Демидовы ударили первыми.

Им каким-то образом стало известно, что мы подали иск. Или они просто решили не ждать, пока мы соберёмся с силами. Упреждающий удар — это в их стиле. Богатые, наглые, уверенные в своей безнаказанности.

— Молодой человек, — раздался голос фон Хагена. — Эмиль!

Я очнулся. Старик стоял рядом, вцепившись в мою руку с неожиданной силой.

— Слышали? — глупо спросил я.

— Слышал. — Он кивнул. — И теперь вы понимаете, почему я говорил, что Демидовы не остановятся ни перед чем?

— Понимаю. — Я глубоко вздохнул, прогоняя оцепенение. — Они подали иск раньше нас.

— И подали его правильно. — Фон Хаген нахмурился. — Через Арбитраж, официально. Теперь они — истцы. А вы — ответчики. Это меняет всё. Теперь не вам доказывать, что договор действителен, а вам придётся доказывать, что они не правы, требуя деньги назад. Бремя доказательства перешло к нам.

— Но у нас есть прецеденты! — возразил я. — У нас есть дело Вольдемара, дело…

— Всё это теперь неважно, если судья будет куплен, — перебил фон Хаген. — А он будет куплен, поверьте моему опыту. Демидовы не стали бы начинать процесс, не заручившись поддержкой нужных людей.

Я молчал, переваривая.

— Что будем делать? — спросил старик.

Я посмотрел на него. На его морщинистое лицо, на глаза, в которых горела всё та же ненависть к Демидовым. На его трясущиеся руки, которые всё ещё сжимали моё запястье.

— Возвращаемся, — сказал я.

— Куда? В поместье?

— Нет. — Я покачал головой. — В столицу.

Фон Хаген замер.

— Вы уверены?

— Абсолютно. — Я уже думал, быстро, лихорадочно, как тогда, в архиве, когда перебирал дела. — Слушайте. Демидовы подали иск. Значит, дело уже заведено. Значит, у нас есть официальный номер, официальный судья, официальные сроки. Мы не можем это игнорировать. Если мы сейчас уедем в поместье, мы просто сядем и будем ждать приговора. А если вернёмся — сможем действовать.

— Как?

— Не знаю пока. Но у нас есть вы. Вы знаете всех судей. Вы знаете, кто из них честен, а кто продажен. Вы знаете, как подавать запросы и как давить на нужные точки. — Я повернулся к Ефрему, который всё ещё стоял на козлах с открытым ртом. — Ефрем, разворачивай. Едем обратно.

— Господин Эмиль, — кучер замялся, — лошади устали. Им бы отдых...

— Отдохнут в столице. Разворачивай.

Ефрем вздохнул, но спорить не посмел. Экипаж, скрипя и постанывая, начал разворачиваться на узкой дороге.

Фон Хаген забрался внутрь, я — следом. Мы снова сидели друг напротив друга, но теперь всё изменилось. Не было больше усталой полудрёмы, не было мыслей о доме и тёплой постели. Была только цель.

— Вы действительно верите, что мы сможем переиграть их в суде? — спросил фон Хаген, когда экипаж покатил обратно к столице.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но попытаться мы обязаны.

— Ваш дядя сказал: «Спасай род или не возвращайся».

— Я помню. — Я посмотрел в окно, на темнеющее небо. — И я вернусь. Но сначала выиграю это дело.

— Храбро, — хмыкнул старик. — Или глупо. Пока неясно.

— И то и другое, — усмехнулся я. — Как обычно.

Мы замолчали.

Экипаж снова затрясло на ухабах. За окном сгущалась тьма. Где-то впереди, в столице, нас ждала битва. Самая важная в моей жизни.

Я достал из папки досье и при свете магического фонаря начал перечитывать свои записи. Нужно было найти хоть какую-то новую зацепку. Хоть что-то, что можно использовать.

Фон Хаген смотрел на меня, потом тоже полез в карман и достал какую-то старую, потрёпанную книжицу. Судя по виду — его собственные записи, которые он вёл ещё будучи судьёй.

— Будем работать, — сказал он. — Времени у нас — до заседания суда. А когда оно будет — неизвестно. Может, через неделю, может, через месяц.

— Значит, будем работать.

И мы работали.

Всю ночь напролёт, пока экипаж нёс нас обратно в столицу, мы сидели при свете магического фонаря и листали бумаги. Фон Хаген комментировал, я записывал. Он рассказывал о судьях, о их слабостях и пристрастиях, о том, кому можно верить, а кого нужно обходить за версту.

— Судья Вальтер, — говорил он, тыча пальцем в свою книжицу. — Честен, как стёклышко. Взяток не берёт, на давление не поддаётся. Но если дело сложное — будет сидеть и разбираться до победного. Наш вариант.

— А если иск попадёт не к нему?

— Тогда плохо. Остальные... — он махнул рукой. — Кто продажен, кто ленив, кто боится Демидовых. Только Вальтер и может нас спасти.

— Как сделать так, чтобы дело попало к Вальтеру?

— А вот это, молодой человек, — фон Хаген хитро прищурился, — это уже высший пилотаж. И за это, если честно, убивают.

— Меня и так хотят убить, — пожал я плечами. — Рассказывайте.

И он рассказал.

Оказывается, в Арбитраже существовала особая процедура — «запрос об отводе по компетенции». Если ответчик считал, что дело слишком сложное для стандартного рассмотрения, он мог потребовать, чтобы его передали судье, специализирующемуся на подобных спорах. Формально это было право, но пользовались им редко — слишком сложно было доказать «особую сложность».

— Но у нас есть прецеденты, — напомнил я.

— Именно, — кивнул фон Хаген. — Мы можем подать запрос, приложив к нему список дел-аналогов, и потребовать судью Вальтера. Если повезёт, секретари не заметят подвоха и передадут. Если не повезёт... тогда будем думать дальше.

Я записал всё до последней буквы.

К утру мы въехали в столицу. Город встречал нас серым небом и моросящим дождём. Фонари ещё горели, но уже тускло, без охоты — скоро их погасят до вечера.

— Куда теперь? — спросил фон Хаген.

— В «Старый писец», — ответил я. — Там моя комната ещё оплачена. Поспим пару часов и пойдём в Арбитраж.

— Вы уверены, что это безопасно? Те двое в серых плащах...

— Уверен. — Я покачал головой. — Если бы они хотели меня убить, сделали бы это давно. Им нужно другое — чтобы я испугался и уехал. А я не уехал.

Фон Хаген посмотрел на меня долгим взглядом.

— Знаете, — сказал он, — а вы мне всё больше нравитесь. Ваш отец гордился бы вами.

Я отвернулся к окну, чтобы он не заметил, как дрогнуло моё лицо. Почему же все вокруг вспоминают отца? Когда он умирал — никому не было до этого дела...

В «Старом писце» нас встретил сонный хозяин, который, кажется, даже не удивился моему возвращению. Он только буркнул что-то про то, что комната свободна, и протянул ключ.

Я поднялся наверх, рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Фон Хаген устроился на полу, на старом тюфяке, который я выпросил у хозяина за пару медяков.

— Два часа, — сказал я, закрывая глаза. — Ровно два часа. Потом будите меня.

— Разбужу, — пообещал старик.

Я провалился в сон мгновенно. И, кажется, впервые за много дней мне ничего не снилось.

Разбудил меня фон Хаген, тряся за плечо.

— Вставайте, — сказал он. — Уже три часа прошло. Но у нас проблема.

Я сел на кровати, протирая глаза.

— Какая проблема?

— В окно посмотрите.

Я подошёл к окну, осторожно выглянул.

Внизу, на противоположной стороне улицы, стояли двое. Один — коренастый, с окладистой бородой. Второй — высокий, худой, с длинными руками. Те самые, что гнались за мной в первый день.

Они не прятались. Просто стояли, прислонившись к стене, и смотрели на окна трактира.

— Долго стоят? — спросил я.

— Полчаса. Я как проснулся, сразу выглянул — а они уже тут. Видимо, караулят.

— Значит, знают, что мы вернулись.

— Значит, знают.

Я отошёл от окна. Мысли метались в голове, как угорелые.

Чёрный ход есть? Есть. Но если они караулят, то наверняка и чёрный ход тоже под присмотром.

— Есть идеи? — спросил фон Хаген.

— Есть, — сказал я. — Но вам не понравится.

— Вылезать через крышу?

— Нет. Идти через парадный вход.

Старик уставился на меня, как на сумасшедшего.

— Вы в своём уме?

— Вполне. — Я уже одевался, засовывая бумаги в папку. — Слушайте. Они не будут нападать средь бела дня, на многолюдной улице. Слишком много свидетелей. Они просто проследят за нами и узнают, куда мы идём. А нам и нужно, чтобы они узнали.