Паломничество обречённых

– Андрей, дорогой, ты только не обижайся, хорошо?

– На правду я обычно не обижаюсь.

– Правда в том, что я, конечно, принадлежу к какому-то «социальному слою», как ты выразился. А ты не принадлежишь ни к какому.

– Чёрт возьми, вообще никто и звать никак! – постарался повеселее засмеяться я.

– Милый, ты – эмигрант. Тот самый эмигрант в первом поколении. Которыми были мои русские предки. Совершенно никто – со всеми своими дворянскими титулами, военными заслугами, талантами. И редко кому из них удавалось занять какую-то высокую социальную ступень. Особенно, если ты не мошенник.

– Жаль, что я не мошенник. Ну, прости, так уж вышло… Зачем же ты сейчас здесь, дорогая? Развлечение во мне обнаружила?..

Сашка мрачно отвела глаза.

– Прости, я, кажется, очень глупо сказала.

– Отчего же? Честно – не может быть глупостью.

– Да нет, Андрюша! Просто не так. Подожди, я сейчас скажу то, что точнее… Получилось грубо и неуклюже. Всё вообще не так. Простота – хуже воровства, – подтвердила мадемуазель знание русского языка.

Она отпила пива, взяла очередную сигарету.

– Знаешь, что сказала моя мама, когда я немного о тебе рассказала?

– Что в следующий раз ты влюбишься более удачно, – не без язвительности предположил я.

– Не нужно так про мою маму. Это я заслужила за свою глупость, не она. Мама совершенно ничего сомнительного в твой адрес не говорила. Она меня просто предупредила… На прощание уже. Подумала, наверное. Она меня предупредила, что я могу столкнуться с твоим эмигрантским комплексом.

– Разумная у тебя мама.

– Она не только разумная, но и мудрая. Она мне сказала, что я должна буду понять это правильно. И помочь тебе от этого комплекса избавиться.

– Посоветовать киоск, где продают выигрышные лотерейные билеты? – продолжал резвиться я.

– Ты опять про деньги?

– А их кто-то отменил? Как и социальный статус, между прочим.

– Нет. Не отменил. Я уже за глупость извинилась. Хоть ты и сам меня к ней спровоцировал. Ты – не никто и не звать тебя никак. Ты – гражданин великой России и русский писатель. Тебя же этого статуса никто не лишал, насколько я знаю.

– Нет, этого не лишали. Собственно, и не эмигрант я, я здесь только резидент.

– Ты просто… – она запнулась. – Ты просто не устроен ещё в этой жизни. Вот и чувствуешь себя никчёмным эмигрантом. Забывая о главном.

– Да кому это здесь интересно? Не те времена, чтобы русских писателей обхаживали. Холодная война закончилась. Вместе с деньгами на беглых писателей. Да и будь иначе, я уже никакой не диссидент и зарабатывать на антироссийских страшилках не собираюсь.

– За что я могу тебя только уважать.

– Спасибо и на том. Только это мало что меняет. Мы с тобой здесь, в этой реальности. И оба есть те, кто есть. Ты знаешь, что до моего самоощущения, то я без особых комплексов. Когда-то Хемингуэй выразился так: «Того, кто занят своим делом и получает от него удовлетворение, бедность не угнетает»… Только это не касается отношений с женщиной.

Саша пристально посмотрела на меня. Глаза в глаза. Чудесные у неё глаза, в очередной раз отметил я.

– Дорогой мой, ты для меня – умный, талантливый человек. Был бы ты богатым бездарным бездельником, вот тогда бы ты меня вряд ли увлёк. Про других женщин – не скажу, но ты именно тот, кто мне интересен. И мне совершенно безразлично, есть ли у тебя вилла в Ницце. Я могу купить сама такую. Только – помнишь песенку – что я с ней буду делать? Я – одна. Что, ходить комнаты пересчитывать?.. Ты же видишь, как я живу.

– Под красивую виллу напарника подыскать несложно.

– Мне «напарник» не нужен.

– Не будешь ведь ты так всегда жить.

– Да, когда-то понадобится что-то более похожее на дом. Но ничего роскошного в моих планах нет. И бриллианты я коллекционировать не собираюсь. Пустое всё это, Андрюша, пустое. Это не делает счастливой. И я это давно поняла. Я уже прошла испытание деньгами. Когда у меня их стало достаточно, чтобы выполнять свои прихоти, мне стало на какое-то время весело. Я покупала себе разные игрушки… Знаешь, какое авто у меня было до этого «фольксвагена»? «Альфа Ромео». Ну, погоняла я на ней. Чуть не разбилась… Потом поняла, что никакой нужды в ней не испытываю. Была игрушка – наигралась. Как и дорогие тряпки, украшения. Я не жалею денег на нужное, но есть масса вещей, которые мне безразличны. Есть необходимое, зачем больше? А знаешь, откуда у меня этот «Мышонок»? С распродажи. Есть такие места, где продают конфискованные вещи.

– Слышал.

– Так вот: четыре тысячи евро – почти новая.

– Здорово.

– И я этой покупкой очень довольна. Деньги сэкономлены на что-то более важное, и авто мне очень нравится. И вот такой приглушённый неброский дизайн мне теперь ближе. Словом, я достаточно быстро и очевидно для себя поняла, что деньги хороши, когда есть главное. А главное… Тебе ли не знать, что есть вещи, которые не купишь?..

– А если ни главного, ни денег?

– У тебя так не может быть. Ведь ты в любом случае можешь работать и испытывать счастье от этого.

– Полноценно счастье тогда, когда ты можешь его разделить с кем-то.

– Может, со мной попробуешь?

– А я бы хотел… Но не только этого.

– Чего же, дорогой?

– Счастья для тебя. Из рук в руки. Твоего счастья. И уже потом разделить его.

Сашка весело рассмеялась. С ей присущим талантом мягкой доброй иронии. Наверное, это отдавало наивной патетикой. Я тоже посмеялся с ней немного. Из приличия. И с благодарностью за доброту.

– Зачем тебе его покупать, если ты мне можешь давать это совершенно бесплатно?

– Бывают ещё просто обычные земные радости, подарки…

– Разве этот замок сегодня ты мне не подарил? И ты сделал это куда как значительнее, чем если бы подарил его мне в виде красивой кучи камней. Ведь сегодняшний день вместе с этим замечательным замком я могу всегда носить с собой. Даже когда уйду из этой жизни. А сами камни останутся здесь… Да и хлопот с ним! Разве не понимаешь?

– Понимаю-понимаю. Но иногда хочется подарить и что-то материальное. Для этой жизни. И тут уже бесплатно – не получится, и неинтересно, – усмехнулся я.

– Мачо несчастный!

– Есть немножко…

– Подаришь ещё, дорогой. Но это, в конечном итоге, всё равно лишь игрушки. Они развлекают недолго. Ведь правда же?..

– Да, конечно. Но разве ты не любишь немножко поиграть иногда?

– Люблю. Иногда. Но даже в этом не цена важна, а сам момент дарения, наверное. Ты вот мне перед отъездом из Люксембурга вдруг красивые лилии подарил. Теперь они уже завяли, а сам момент я помню: это было неожиданно и очень приятно.

– Хорошо, я не буду дарить игрушек. Я подарю тебе мясорубку. Будешь учиться котлеты делать.

Саша расхохоталась.

– Не без пользы для себя!.. Мачо-мачо.

– Словом, ты настаиваешь на том, что дух первичен, – засмеялся я.

– Да! – весело воскликнула Саша. – И сам ты это знаешь.

– Тогда я обойдусь без котлет. Дай ручку поцеловать, королевочка, – в тон ей улыбнулся я.

– Извольте, принц. – Она царственным жестом владелицы замка протянула её мне.

На том мы решили тему закрыть. На время хотя бы. Да и обед подошёл к концу. Свинка оказалась очень вкусной, единственная дозволенная местным ГАИ кружка пива была выпита, и мы пошли немножко прогуляться по небольшому французистому скверу с фигурно постриженными кустарниками в виде арок, кубиков и шаров – чуть ниже замка. Здесь периодически устраивают празднества, то, что по-немецки зовётся Fest – фестивальчики по разным поводам. В какие-то дни устраиваются танцы до зари. Но в тот день мы были почти одни… Это «почти» испортило моей возлюбленной настроение, потому что, когда мы бродили по зелёному лабиринту, она мне нашептала в ухо очень симпатичное своё желание с пафосом «тут и сейчас». «Сашенька, это Германия, а не Париж – могут не понять», – огорчил её я. Мы утешились символической программой-минимум, поправили одежду и, обнявшись, пошли искать «Федю».

Вечер оказался коротким. Саша сказала, что ей хотелось бы уехать рано. До того, как появятся пробки на дорогах. А день предстоит весьма загруженный. Мы решили восполнить недостаток алкоголя в организме и пораньше заняться тем, что нельзя было в замке. После второй дозы Chantré – мадемуазель тоже его одобрила – Саша наконец спросила про Иркин портрет, висящий на довольно заметном месте. Она, конечно, его сразу же заметила, но проявляла деликатность. Хотя я пару раз ловил её на разглядывании фотографии ярко улыбающейся девушки, с которой я её за эту улыбку сравнил.

– Это она? Твоя студенческая любовь? Хорошее лицо. Действительно, солнышко. Сколько ей здесь лет?

– Ровно сколько тебе сейчас.

Саша подошла к портрету.

– А сколько было тогда тебе?

– На шесть лет меньше. На чём и споткнулись. По крайней мере, так она мне рассказала за год до своего ухода. Может, и правда, – улыбнулся я. – Хотя не вся. Женщина в двадцать девять хочет того, до чего я в свои двадцать четыре ещё не дозрел. Но она ещё боялась постареть раньше меня.

– Я её понимаю.

– Я, в общем, тоже. Но она не знала тогда, что любимые не стареют: всё равно они отпечатывается в сознании такими, которыми были при первой встрече. Такими и остаются.

– Правда?

– Да. Если любишь, конечно.

– Опять это маленькое «если», – усмехнулась Саша. – А можно спросить, как это у вас случилось?

– Начало или конец?

– Начало, конечно.

– Примерно как и с тобой. Пришёл сдавать экзамен, а преподаватель – вот такой. Я просто не смог потом уйти. Дождался, пока она закончит… попросил объяснить мне что-то… Кажется, про декабристов… С этого момента мы несколько месяцев уже не расставались. А когда понял, что она решила с этой любовью распрощаться, сбежал на Дальний Восток. Вот почти и вся история.

– И тоже сразу в объятия?

– Нет. Где-то через месяц общения. Сразу – это с тобой. Наш с тобой случай особо тяжёлый, – улыбнулся её вопросу. – Тогда возобладала радость обретения друга другого пола, наверное. И она поначалу перевесила всё остальное. Но копаться в этом глубже мне не хочется. Зачем?..

– Я понимаю. Больше непонятно другое. Хоть я спросила про начало, но, слыша такую историю, невольно задаёшься вопросом: ну почему же, чёрт возьми, случаются такие печальные концы? Можешь не отвечать, конечно… Извини.

– Ответ есть, и очень простой. Потому тоже нечего особенно разжёвывать. Ещё в 20-е годы прошлого века Маяковский лаконично и точно определил: «любовная лодка разбилась о быт». Мы были тогда практически бездомными. Ей предстояло каким-то образом разделить с бывшим мужем маленькую двухкомнатную квартиру, а я вообще тогда у родственников жил.

– Но у вас же тогда государство давало квартиры…

– Угу, давало. Но в очереди можно было и лет десять прождать. У нас теоретически можно было и авто купить, только как это сделать при зарплате в 120–140 рублей?

– И ничего нельзя было придумать?

– Можно. Теоретически. Махнуть рукой на Москву и уехать в какую-нибудь глушь, на очередную великую стройку, где с жильём и зарплатой было лучше и быстрее. Я-то, может, и мог бы совершить такой подвиг ради любви, но у Иры была уже определившаяся карьера, и неплохое место в университете. Такой жертвы от неё я и не ждал.

– К тому же девушка уже хотела нормальной семьи, ребёнка?

– Конечно. Очень. Особенно ребёнка. А людям подобных профессий нужно ещё иметь возможность работать дома.

– Безусловно.

– Ну а в СССР людям таких профессий больших денег не платили.

– То есть это было изначально безнадёжно.

– Если бы мы продержались подольше, как знать, может, что-то бы и придумалось. Но она выхода не видела. А тут подвернулся жених, у которого это всё уже было. Потому меня аккуратно вычеркнули.

– Я бы обиделась. А у тебя портрет на стене…

– Она это сделала максимально аккуратно и деликатно. Ей не понадобилось меня демонизировать или в чём-то обвинять для оправдания своего решения. Ну а я тоже деликатно уехал на другой конец страны, чтобы не осложнять её выбор. Мы уважали друг друга и не хотели усиливать боль. Потому и то, что было между нами, так и осталось на всю жизнь чистым и светлым, дорогим воспоминанием о чуде, которое просто закончилась. Знаешь, как внезапная смерть: никто не застрахован. Прими и живи как-то дальше.

– «Kill me softly!»[75]

– Примерно.

– Смерть любви? Это представить немыслимо! Но я такого ещё не проживала. Грустно.

– Грустно. Но это было по-своему здорово и красиво. И мы помнили друг друга всю жизнь. Никаких гадостей. Возможно, капелька любви всё же выжила.

– Потому и портрет на стене. Мне она нравится. Правильно, что она здесь.

– И ты не будешь ревновать?

– Нет, конечно! – уверенно ответила Саша. – Настоящего в жизни так мало, что при каждой встрече с ним нужно шляпу снимать.

– С уважением или со скорбью? – засмеялся я. – Но мне нравится, что ты так думаешь. И я уверен, что, если она видит нас сейчас, то тоже за меня рада.

– А я за себя, – улыбнулось живое солнышко. – Давай за неё выпьем!

Я поцеловал её, после чего Саша забралась на кресло с ногами и одарила меня глубоким серьёзным взглядом.

– Mon Cher, – торжественно начала она, – я знаю, ты ждёшь от меня ответов на некоторые вопросы. Но я в очень трудном положении. Чтобы ты меня лучше понял, я тебе одну маленькую семейную историю расскажу.

– Притчу? – одобрительно улыбнулся я.

– Притчу?.. Ах, да: la parabole. Да, почти. Пожалуй… Мне было лет девять тогда, и у нас была совершенно замечательная кошка. Голубая с голубыми глазами. Лулу.

– Британская?

– Да. Ты их знаешь? Умницы такие, с ними играть интересно. И мы с ней этим иногда злоупотребляли. А моя бабушка любила вязать. Очень красиво вязала: я только в её свитерах ходила, и брат тоже. И вот однажды мы оказались в бабушкиной комнате, а Лулу стащила со стола клубок шерсти и предложила мне развлечься. И мы очень весело с ним поиграли – будто он мячик. Только он интереснее мячика: он постепенно разматывается. Представляешь, во что мы этот несчастный клубочек превратили?

– Воображаю.

– Я, конечно, понимала, что шерсть – не игрушка, и когда мы его здорово потрепали и размотали, до меня дошло, что можно бабушку и рассердить. Тем более что нитка была очень красивая и, наверное, не дешёвая. А бабушка вот-вот вернётся…

– И ты решила его спрятать?

– Андрюш, обижаешь. Я решила привести всё в порядок, смотать нитку в прежний клубочек. Но ведь его нужно как-то особенным образом сматывать, чтобы вязать было удобно. Но как – я не знала. Поэтому я совсем эту нитку несчастную запутала. Да и кошка ещё недоумённо норовила её у меня выцарапать, чтобы продолжить игру. Короче говоря, получилось в итоге что-то напоминающее клубок шерсти. Я положила его на место и вместе с Лулу сбежала из комнаты. Потом всё, конечно, обнаружилось, и мне объявили большой выговор. Бабушка не то чтобы рассердилась, она скорее огорчилась. Потому мне ещё больше стало стыдно. Я попросила у неё разрешения распутать клубок – мне казалось, что я справлюсь. Она усмехнулась, как я помню, дала мне клубок и сказала: «Ну, давай, Аля, попробуй. Всё равно нитки пропали». Это «пропали» расстроило меня совсем. Я бабушку очень любила и понимала, что сделала ей плохо.

– И так ты сама научилась вязать? – оптимистично предположил я.

– Иронизируешь? Я со слезами попыталась этот запутанный клубок распутать – чтобы потом правильно смотать. Но через, наверное, полчаса поняла, что только ещё больше запуталась. Там какие-то узлы появились почему-то… Андрюш, это было так ужасно!..

– Мораль твоей притчи такова, что запутать легче, чем распутать?

– Не только. Ещё то, что запутывается оно как-то вопреки твоему желанию. Какая-то самодостаточная технология, – засмеялась Саша. – А вот распутать и привести в порядок – это уже задача!

– Закон подлости.

– Нет, скорее, какой-то из тайных законов хаоса.

– Самозапутывание?

– Нет. Вот природа хранит свой порядок удачнее, а всё, что делают люди, склонно к «самозапутыванию», – усмехнулась она. – Будто и точно, не ведаем что творим.

– И распутываем, как бог на душу положит. Заметь, сваливаем всё на Бога – первородный грех, – в тон Саше ответил я. – Но есть классическое решение. Помнишь гордиев узел? Взять да разрубить.

– Это уже крайняя мера. А если ниточка очень ценная?.. И если это не клубок шерсти, а твоя жизнь, судьба. Где и другие люди, между прочим… Планы, труд…

– Твоя правда, дорогая. Но иногда это становится единственным решением. Кроме того, разрубленные концы можно как-то связать и основное спасти. Что же сделала твоя бабушка?

– Так, как ты сказал. Разрезала в нескольких местах, связала и восстановила клубок. Если умеешь вязать, то эти узелки можно потом аккуратно спрятать.

– Вот и я о том.

– Андрюшка, ты мудр, как моя бабушка, – рассмеялась она и, помолчав, продолжила: – Ты не сердись на меня. У меня, похоже, проблемы возникли. Это никак не касается тебя…

– Ясно. Проблемы служебные…

– Да, и величина их пока неизвестна. Я должна собраться, разобраться во всём и предпринять то, что следует.

– Естественно. Только зря ты думаешь, что это меня не касается. Касается. Почему-то.

– Я поняла: я тебе небезразлична, и ты действительно хорошо меня чувствуешь.

– Это плохо?

– Само по себе это невероятно хорошо. Но ты мне ничем не поможешь, если будешь болезненно реагировать. Мы, похоже, встретились в сложный момент.

– И я тебе только добавил проблем.

– Ох, не знаю, милый мой. Может быть, добавил. Но, может быть, что и очень вовремя…

Она опять засмеялась. Не слишком весело. И мне подумалось, что ей в самом деле непросто.

– …Может быть, ты и есть те самые ножницы, с помощью которых можно что-то починить…

– Но ножницы должны быть послушными?

– Не знаю точно. Ведь у меня ты, можно сказать, первый мужчина, который смог так близко ко мне приблизиться. Это одновременно и чудесно, и…

– …добавляет сложности. Я понял. Я ведь так тебе и сказал по телефону. Что ты не знаешь, что со мной делать. Ведь угадал.

– Но мне кажется, что я не должна и не хочу от тебя отстраняться.

– Кажется?

– Не кажется. Чувствую. Ты знаешь, я ведь тебя больше чувствую, чем знаю. Ну мы же только познакомились…

– У меня – похоже. Потому понимаю. Но если так и продолжать жить в своих замкнутых пространствах, то и не познакомишься.

– Думаю, мне сначала самой нужно начать клубок этот распутывать, а только потом впутывать в это дело тебя. Всё туманно очень, да?

– Угу. Мягко говоря. Но именно потому, что я тебя тоже чувствую, мне тоже отстраняться не хочется.

– Спасибо, милый. Понимаешь, кончик моей главной «нитки» у меня в руках, но я не могу за него так просто потянуть – на удачу. Есть риск запутать всё всерьёз и всё проиграть…

Мы выпили ещё по глоточку. Саша поднялась с кресла и перешла на мой диван.

– Я придумал тебе подарок на день рождения.

Она придвинулась ко мне и поцеловала в щёку.

– Расскажи.

– Не хочешь ли ты съездить на недельку в горы? У меня тут рядом есть совершено чудесные городки. Знаешь, такой безмятежный отдых на природе… Все организационные и финансовые расходы, само собой, мой подарок. Правда, не знаю, как там с твоими делами это сочетается, но я очень хотел бы сейчас провести с тобой хоть немного времени в каком-то отстранённом и симпатичном месте.

– Андрюш, ты читаешь мои желания. У меня почти такое же предложение. Время я пока могу найти: проблемная ситуация только наметилась, и как она будет развиваться, совершенно неизвестно. А прежде чем в неё всерьёз погрузиться, я бы охотно расслабилась. В запас…

– По-русски лучше сказать «про запас».

– Да, про запас.

Саша рассказала мне, что у её тёти, сестры матери, есть дом на Майорке. В хорошем месте. В Кальвии. Куда они часто ездили с раннего детства. И сейчас сама тётя вроде бы во Франции, а дом свободен. Потому, пока в Испании ещё хорошо, отчего бы не воспользоваться?..

– Представляешь, сами по себе в целом доме? И никаких лишних забот. У неё и авто там в гараже. А все затраты – только перелёт и еда.

– В общем неплохо. Но значит, мой подарок отклоняется?

– Нет! Мы его перенесём на зиму. На лыжах в горах покатаемся. Соглашайся! Солнца до лета уже не будет, а лететь за ним далеко-далёко – это уже сложнее.

Её губы ещё раз прогулялись по моей физиономии. Попробуй возразить.

– Только Зауэрланд тоже принимается.

Саша убеждающе закивала.

– Хорошо, согласен. В море я всегда с удовольствием.

– А там рядом как раз роскошный нудистский пляж…

– Ты меня нудистом хочешь сделать? Я вообще-то…

– Сезон уже заканчивается, но если на Эль Маго будет тесновато, можно и в любое другое место поехать. Найдём, где уединиться. Меня же ты без купальника потерпишь?

– Тебя – всегда!

Она поцеловала меня.

– Хорошо, что ты любишь не только свои идеи.

– Я люблю хорошие идеи.

– А идея отправиться в постель тебе как? Я тебя ужасно хочу! – нашептала она мне в ухо. – С замка ещё…

– Это удивительно, – засмеялся я, глядя на красивые ножки, выбравшиеся из халатика. – Но и я…

Так нежна со мной она ещё не была. Хотя и во мне жило подобное настроение. Мы любили друг друга. Неспешно. Всматриваясь в глаза и с удовольствием, с радостным смешком иногда, наблюдая, как наши тела реагируют на наши ласки. А когда мы добирались до точки, то казалось, что «наши души меняются местами и пляшут до упаду» – вспомнил я своё старое стихотворение…

Когда мы выплыли наконец из этого самодовольного взаимообожания, Сашенька прошептала:

– Андрюш, я не знаю, как это понять, но во мне просто рвётся наружу то, чего я ещё не знаю… Но чувствую так сильно… Можно я скажу?.. – Она прижалась губами к моим губам. – Я тебя…

Догадавшись о том, что должно прозвучать, я прикрыл её губы рукой. Она поцеловала мою ладонь так нежно, что я её убрал.

– Я… чувствую… Не знаю, но чувствую, что я… тебя… люблю… Je t’aime! – Она заглянула мне в глаза. – Я говорю это мужчине первый раз в жизни. Я ещё не знаю, а говорю. Это внутри меня. Так глубоко и настойчиво, что я не могу удержаться. Глупо?..

Я прикоснулся к её губам и понял, что неудержимо хочу ответить тем же:

– Сашенька, милая, я – тоже.

– Что тоже? – лукаво улыбнулась она.

– Лю-блю. Я чувствую, что я тебя люблю. Конечно, глупо. Но это точно, что я тоже чувствую.

Это объяснение завершилось, наверное, самым долгим поцелуем в моей жизни.

Вот так глупо и восхитительно это у нас получилось. И я никогда не сожалел об этом.

Проспали мы часа четыре, как потом обнаружилось. Я проснулся, когда Саша-Александрин-Аликс была уже одета в свой вызывающе сексуальный камуфляж.

– Зачем ты встал?

– Принцесса хотела исчезнуть, как в сказке? Оставив меня в недоумении, не приснилось ли мне всё?

– Ага, – улыбнулось солнышко. – Как в сказке.

– Ты кофе с собой возьми хотя бы. У меня тут куча термосов. Я быстро сделаю. И вот тебе ещё… – Я достал запасные ключи и дал ей. – Принцесса может в любой момент вернуться…

Она как-то неуверенно протянула руку.

– А у меня нет с собой… Хотя подожди, на вот тебе… – Она достала из портмоне маленькую карточку. – Это тот подозрительный вход через крышу, – засмеялась она. – Она от двух замков. Сомневаюсь, что пригодится, но не могу же я тебе не ответить. Символически хотя бы. И тебе ещё остался халатик, хорошо?

– Конечно. Буду надеяться, что ещё пригодится. Халатик, особенно… Четыре часа ещё. Думаю, ты успешно до границы проскочишь.

От термоса она отказалась: на границе можно остановиться. Но я сварил в турке кофе, напоил её на дорожку, заставив съесть пару бутербродов. Поцеловал и потребовал ехать осторожно-осторожно. Потому, что теперь… Мы оба понимали, что «теперь».

– Хорошо, дорогой. Я тебе обязательно позвоню. Но у меня рефлексы сразу включатся – не беспокойся.

– Буду, – сокрушённо развёл я руками.

Сашка крепко прижалась ко мне, взяла сумку и решительно вышла. А я нерешительно закрыл за ней дверь и, взяв сигарету, вышел на террасу. Она догадалась поднять голову вверх и послала воздушный поцелуй.

«Вот теперь в моей жизни что-то изменилось», – констатировал я. И пошёл досыпать вверенный мне «сон». Хотя до её звонка я, конечно, толком так и не заснул.