Забытые

— Опять шлюха? — усталым, брезгливым тоном брякнул часовой. Его товарищ с кривым смуглым лицом таким угрюмым не казался, шлюх много не бывает — так и читалось в его косых глазах, — сколько вас, черты бы тебя побрал? В лагере распутных девок сейчас больше, чем солдат.

— Я не распутная девка, идиот, — грубо бросает ему Гретта, и он, присмотревшись, замечает золотые искры в ее сердитых глазах. Без всякой осторожности стягивает ее капюшон, случайно задев волосы, и девушка злобно шипит от боли и уворачивается от его жесткой руки. Огненно-красные волосы шелком льются ей на плечи под изумленный взгляд мужчины.

— Пламенная, — ахает часовой так, словно впервые таких видит. Гретта выдавливает из себя наигранную улыбку, а после проходит мимо, нарочито задевая часового плечом. Он ее и не останавливает — таким, как она, в лагере Сильвуда только рады.

Только вот сам Сильвуд, как оказалось, ей не рад. Он покидал громоздкий шатер под руку со старым полководцем, прежде чем увидел знакомый силуэт среди толпищ грязных, жаждущих битвы, мужчин. Гретта замерла посреди поля в окружении колыхающихся палаток и смотрела на него с непонятным вызовом, высеченном в ее красивом кошачьем лице. Сильвуд крепко сжал челюсти, идя, точнее, почти мчась ей навстречу. Ее уши тонули в скрежете металла, трещании костров, смехе солдат и щелканье знамен. Потом всякий шум отошел на задний план. В момент, когда Пламенный заговорил, она могла слышать лишь его хриплый голос.

— Что ты здесь делаешь? — процедил он сквозь зубы, схватил за предплечье. Гретта не поддавалась его напору, оставаясь такой же самоуверенной дурой как и всегда.

— Пришла благословить тебя перед битвой.

— Вчера ты достаточно меня благословила, — отчеканил он и притянул ее ближе, — с минуты на минуту эта земля утонет в крови. Тебе, что, хочется в ней захлебнуться?

— Я не хочу сидеть в своем треклятом убежище, пока ты рискуешь жизнью, — она выдернула руку, отошла на шаг назад. Смотрела на него своим пронзающим, пробирающим до мурашек взором, — я не могу спать, не могу есть, не могу жить в этом состоянии. Я буду рядом с тобой, хочешь ты того или нет.

— Гретта…

— Позволь мне хоть раз покорить собственный эгоизм, — сказала она тише, и ее взгляд смягчился. Сильвуд тоже немного оттаял. Он подошел к ней ближе, согрел ее щеку теплым вздохом. Она ласкалась в горячих потоках его дыхания, после позволила себе припасть к его груди. Холодная кольчуга оледенила пылающее жаром лицо. Сильвуд прижал ее еще ближе, зарылся пальцами в ее огненные волосы. Объятия медленно переросли в поцелуй, который, увы, быстро был прерван завыванием боевого рога. Внутри Гретты все сжалось, и она отстранилась от возлюбленного, не в силах побороть тревоги. Он смотрел на нее в ответ бесстрашно, слабенько улыбаясь концам губ и поглаживая ее острые скулы. Вслед за боевым рогом прогремел приказ одного из командиров — пора строиться в авангарде.

— Обещай, что не прыгнешь за мной в пропасть, — шептал он, пока мимо них неслись пехотинцы, кони и знаменосцы. Гретта сглотнула, — обещай, что я не увижу тебя среди мечников на поле боя. Это было бы сумасшествием и глупостью с твоей стороны.

— Я могу помочь. Могу исцелять твоих воинов, — она сказала это продрогшим голосом, а сама вспомнила страшную историю дядюшки Барка. О юноше, что оставил молодость из-за исцеления, что постарел в двадцать три года и умер непозволительно рано. Плевать. Я готова, если так помогу Сильвуду. Потому что так я помогу всем нам, подумала Гретта и смирилась с возможным незавидным концом.

— Если хочешь помочь, то, прошу, не высовывайся, — пролепетал Сильвуд, отстраняясь от девушки. Мелкий паж лет одиннадцати подбежал к нему и стал снаряжать наточенным мечом и щитом. Гретта смотрела, как ее любимого готовят в бой, и не могла ничего поделать с бросающимися на глаза непрошенными слезами.

— Я…

— Нет, Гретта. Не спорь со мной. Иди подальше от лагеря и жди, — вот в ладони Сильвуда кожаная рукоять, вторая рука скреплена ремешками древесного щита. Менее крепкого, нежели железного, но и более легкого. Паж достал из мешка шлем и водрузил его на голову Пламенного — из прорезей забрала на Гретту выглянули два золотых глаза, — я смогу принять поражение, но точно не готов принять твою смерть, — изо всех сторон начало вылезать все больше воинов, конница уже строилась шеренгой вблизи голого куска поля, где с минуты на минуту покажется армия Алана Рейси. Гретту и Сильвуда разлучила дюжина несущихся в бой тел. Она потянула к нему руку, из глаз прыснули первые слезы. Кажется, за сегодня отнюдь не последние.

— Сильвуд! — кричит она, едва перебивая вой рога, ор командиров и ржание боевых скакунов. Люди уносят Сильвуда прямиком в авангард, где ему самое место, и он успевает лишь бросить «люблю тебя, Гретта», прежде чем исчезнуть из ее поля зрения. Ей остается послушать его наказа, точнее, исполнить его последнее желание. Она бежит мимо палаток, шатров и пехотинцев, придерживая подол сюрко в руках. Заставляет себя проглотить подступающий ком и крепко стиснуть зубы — только бы не завыть в тон с рогом, думает та и призывает себя к стойкости, к мужеству, что наполняло сейчас ее избранника. Она идет к склону, где все также спокойно и безмятежно отдыхает ее осел, щипающий траву и отмахивающийся от мух. Гретта падает на его шею, гладит короткую гриву и кусает губы до крови, лишь бы угомонить собственную скорбь.

Лагерь опустел, потухли костры. Только смех лагерных девок все еще приглушённо шумит — в отличии от Гретты, им удается найти повод для смеха. Конечно, они ведь не отправили свою первую любовь в гущу сражения. Она поднимает голову к серо-голубому небу, видит тусклое возгорание рассветного солнца в прорези пухлого облака. Гретта никогда к нему не обращалась. Все ее молитвы были неискренне, песнопения в капелле никогда не трогали ее сердце. Казалось, солнце помнит о том, как неважно она ему поклонялась, так что просить о пощаде не имеет смысла. Могла бы обратиться к Буревестнику, но о нем она знает и того меньше, чем о Безликом. Выбора не оставалось — приходилось верить только в Сильвуда.

Битва разгорается далеко, настолько, что Гретту не достигают ее отголоски. Она сидит на траве возле осла и смотрит в размытую точку на горизонте. Где-то там, за линей бурой травы, кипит яростью бой. Свистят стрелы, скрипит тетива и лязгает сталь. Грохочут копыта конницы, несущейся на врага, и боевой рог не перестаёт ныть. Гретта никогда не узнает, что происходило там, на поле брани, никогда не узнает, что чувствовали люди, умирающие за свободу таких, как она. Но ей остается лишь надеется, что Сильвуд не ослеплён страхом и не оглушен гневом. Что он бьется с чистым сердцем и трезвым разумом. Только так и достигают победы, верно?

Ветер играется с ее прямыми огненно-рыжими волосами. Тонкие прядки проносятся возле носа, парят выше уровня глаз. Ее пальцы вонзаются в мягкую после мороси почву и ныряют все глубже, соприкасаясь с потревоженным червями. Сейчас ее вид столь же растерянный что и тогда, десять лет назад. Когда она, будучи восьмилетней малышкой, увидела отца и брата в компании белых охотников. Родные, самые близкие и любимые люди продали ее Избирателям — это Гретта поняла лишь спустя лет семь, когда достаточно повзрослела и перестала оправдывать их поступок. Пускай, будучи малюткой, она ничего не поняла умом, но что-то да поняла сердцем в ту тревожную минуту; и сейчас ее лицо искажено тем же волнующим осознанием.

Часы тянутся, как дни. Солнце неохотно перекатывается с одного облака за другое, небо светлеет и проясняется. Иногда свирепствует ветер, но он быстро стихает. Время уже перебежало за полдень, вскоре наступит вечер. Гретта не двигается, не уходит, даже не думает возвращаться в монастырь — ждет, когда горизонт заполонят воины Сильвуда, когда его разношерстная армия вновь наполнит лагерь. Иногда она трясется от холода, иногда почти засыпает и вздрагивает, резко приходя в сознание. Бессонная ночь сказывалась свинцом на ее веках. Когда снова темнеет, и сумерки подступают медленно, но верно, Гретта бодрится еще более буйным волнением. Который час ей неведомо, но небо становится таким же, каким оно было, когда она покидала келью. И стоило ей задуматься о том, что битва длится непозволительно долго, как вдруг свершается чудо — на горизонте появляется громоздкая туча бешено скачущего войска. Они что-то кричат, и возгласы их полны восторга, и кто-то бьет в барабаны, а другие трубят в рог. Гретта невольно подскакивает на ноги и с уставшими, но счастливыми глазами смотрит, как приближается конница, и она кажется еще огромнее, чем перед битвой.

Стойте, разве такое возможно? Битва приносит потери, а не новых боевых скакунов.

Гретта постепенно теряет все краски с лица. Шагает вперед, и ноги ее отзываются дрожью. В горле моментально пересохло, и кровь застыла от страшной мысли. Вдруг, это не Сильвуд? Она делает еще шаг вперед, и осел мотает мордой, смотря в ее сторону, словно интересуется, куда девчонка держит путь. Армия затопляет лагерь полностью. Гретта шагает все ближе, уже спускается со склона и вдруг различает среди реющих знамен синее полотно с белой птицей. Она не помнила, что это за птица, какой эта птица породы — она помнила лишь то, что так выглядит знамя Норквиля. Белая птица и синий фон. Этот герб усеял армию, словно цветы на луге с приходом весны.

Гретта резко шлепает себя по губам. Заглушает рвущийся наружу крик. Ее золотые глаза тонут в слезах, капли наперебой текут вдоль худых щек. Она, почему-то прихрамывая, ковыляет еще ближе, чтобы разглядеть армию и точно понять, что ее ведет Алан Рейси. Сомнений не остается, когда над толпищем вытянутых к небу знамен возвышается древко с натянутой на конец головой. У головы этой рыжие волосы, что реют на ветру также плавно, как флажки с белой птицей. Из Гретты выходит дух: тело слабеет, сердце пронзает, словно стрелой, и в горле стягивается ком. Не совладав с внезапно набросившимся на нее головокружением, Пламенная падает на колени и, громко рыдая, смотрит покрасневшими глазами на шпиль. Солдаты весело и дружно распевают песни о покоренном Отважном Изгое, выставляя его отрубленную голову всем напоказ. Лагерные девки бегут встречать новых хозяев — им плевать, перед кем раздвигать ноги, звонкий девичий смех становится только громче. Гретта рыдает и не может остановиться; лежит на холодной земле и словно назло самой себе смотрит ввысь, к облаку, куда стремится макушка возлюбленного. Отсюда ей видны только рыжие волосы, посиневшая кожа и вяло открытый рот, к ее счастью, она не может разглядеть деталей. Подкатанных и потухших золотых глаз, шматков внутренностей на древке, пробоину в черепе. Гретта встает на четвереньках и давится слезами, скопившиеся на губах слюни тянутся к траве. Ее крики так истошны, что даже осел, стоящий позади, не перестает оборачиваться в ее сторону. Сегодня она потеряла все — радужное будущее без рабства, красивую жизнь подле лорда-мужа и надежду на спасение. Но в этот миг Гретта может думать только об одной потери — о Сильвуде. Я потеряла своего Сильвуда, повторяла она в мыслях и не могла в это поверить, я потеряла его, а значит, и саму себя.

Глава 5. Виктор

Найтфэлл неприступно стоял на верхушке зеленой возвышенности, как корона на голове короля. Его башни острыми и четырехугольными колоннами обрамляли просторные дворы, конюшни и кузницы, и на их кровлях плавно колыхались фиолетовые знамена с серебряной крылатой змеей, символом семейства Де Ян. Замок был окружен глубоким рвом и мощенными стенами, с восточной их части виднелся широкий бастион. С юга его укрывал густой плодовитый лес, с севера протекала широкая река Дена, чьи берега рассыпались желтым песком неподалеку от холма. На западе была разбросана кучка деревень, которые всецело принадлежали Де Янам, вместе с тем добром, что там создавалось. В двух днях езды на восток стоял город Восход, которым правил сюзерен Де Янов — Эбел Хорват. К счастью, этого расстояния было достаточно, чтобы безобразие города не цеплялось за территорию Найтфэлла. Виктор, пребывая во владения сюзерена, всегда поражался их убогости. Толпам нищих и бездомных крестьян, грязным водоемам и огромным могилам, куда бросали жертв гуляющих по востоку болезней. Виктору приходилось задерживаться в Восходе, если он оставался в Найтфэлле, потому что только там можно было найти ближайшие бордели, разумеется, не такие роскошные, как столичный дом Луны. Вику была необходима разрядка, иначе его мысли темнели и становились слишком тяжелыми, а это мешало службе в ордене. Трогать себя в запретных местах он не мог — заниматься таким непотребством непозволительно человеку из рода Де Ян. Да и Вик после семейных ритуалов в кровавом бассейне попросту не мог запустить руку в штаны. Что-то пугало его в этом деянии, что-то похожее он испытывал, когда видел отца. Трепет испуга, иногда — неудержимая паника. Поэтому он обходился услугами распутниц, которые, если прилежно следовали его правилам, могли подарить нужный его душе покой.

Он сидел верхом, предвкушая скрежет натянутых цепей подвесного моста, что покрывал собой ров. Предвкушал скрип поднимающейся решетки и почтенных приветствий слуг, что обязательно будут лебезить перед ним и сестрой. Потом поднимется гам в чертоге, но шумнее всего будет в Коробочке, когда он спустится туда, чтобы доставить Пламенных для экспериментов Лоренса. Вик всем сердцем ненавидел шум, также сильно, как любил родной дом, а эти вечно враждующие чувства просто не могли существовать во всего-навсего одной душе. Вик напряжен заранее, пускай до моста остается целая миля. Повозка с клеткой за его спиной гудит, лошади хлюпают копытами по размягченной земле. В глаза навязчиво лезет тусклый луч солнца. Дебора поглядывает на брата искоса, в ее лазурных глазах едва заметна зеница беспокойства — она знала, что ему будет трудно первые два дня в замке. Он всегда долго привыкает к Найтфэллу, пускай и делает это с обворожительной улыбкой. Шум Найэтфэлла ранит его глубже, чем шум королевского двора или любого другого замка. Вик не заметил, как сжал поводья с такой силой, что у него заболели пальцы.

— Ваша милость, — слышится голос караульного, и две белокурые головы поднимаются ввысь. Там, с высоты в тридцать футов, на них пристально пялятся солдаты гарнизона, словно удостоверяясь, что близнецы им не чудятся.

— Открывай врата, Френк, — говорит Вик, обескураживая всех мужчин своей благородной улыбкой. Даже такая мелочь — то, что он запомнил имя обычного солдата — благоприятно отпечатывается на славе Де Ян. Дебора не отстает в приветливости и тоже сияет, словно принцесса, прибывшая сразить весь королевский дворец.

Люди, служащие Найтфэллу, любят юных наследников. И галантного Виктора, и милейшую Дебору, и причудливого Конрада. Интересно, была бы их любовь к нам столь же сильной, узнай они у Коробочке? Вик задается этим вопросом и сам удивляется его глупости. Да, отец с детства учил своих детей молчать о Коробочке, но кто сможет спорить с тем, что она приносит сплошь благо? Коробочка нужна, чтобы неустанно взывать к милости Солнца. Любой, узнай об этом, прекрасно смириться с ее существованием. Что-то внутри Виктора противится этой мысли, но он, скрипя зубами и сжимаясь, заставляет себя снова в это поверить, как он и поступал последние десять лет.

Они пересекают мост, в воздухе чувствуется приятное напряжение — двор Де Ян с трепетом встречает возвратившихся господ. Повозка с клеткой, где томятся одаренные, елозит и подпрыгивает, катясь следом за бодро скачущими скакунами. Виктор пришпорил коня во внутреннем дворе, лошадь Деборы встала на дыбы, но быстро успокоилась. Из оружейной вышли лучники, из конюшни выбежали малолетние конюхи, прачки побросали простыни и с теми же глупыми улыбками на губах поторопились поприветствовать хозяев замка. Вик вобрал полную грудь воздуха: аромат летнего дня в Найтфэлле сочился соком смородины и легкими нотками розмарина. Так пахло в замке, так пахло девство Виктора, так пахли все его раны. Из маленьких окон стройных башен высовывались молодые горничные, махающие прибывшим платочками, со стороны псарни донеслись поклоны егерей. Пока Вик любезно отвечал поданным теплыми взглядами и удовлетворял их краткими беседами, Дебора была занята одаренными. Сначала она мучалась с клеткой — калитка упрямо не хотела отвориться — затем со всей заботливостью она тянула оттуда Пламенных мальчишек. Из-за того, что характер у нее игривый, а сама по себе девчушка крайне радушна, Пламенные порой не помнили, что ее надо бояться. Виктора, быть может, они еще шарахались, но про белый плащ Дебби напрочь забывали. Она кормила их во время долгого пути до Найтэфлла, позволяла справлять естественную нужду в кустах, а не в штаны, и любила отвлечь их от горя нерасторопным разговором. Поэтому сейчас они ни капли не сопротивляются, а когда она протягивает им руку, помогая выбраться из клетки, они почти с удовольствием падают в ее ловушку. Потому что улыбки Де Ян — это всегда ловушка, и чем шире их улыбка, тем серьезнее неприятности тех, кому она адресована.

Дебора проверила оковы. Дернула цепи и убедилась, что кисти рук и лодыжки парней крепко связаны. Виктор, распрощавшись с возбужденной прислугой, поспешил следом за сестрой, и вместе они вошли в чертог, волоча за собой закованных в кандалы Пламенных.

Чертог отоплен разведенным камином. В чертогах Найтфэлла почти нет окон, и оттого здесь мрачно и сыро, как в пещере. Повсюду висят фонари, горят факела и пылают свечи. В этой помеси томной полумглы Вик находит мать: Присцилла сидит возле камина, отправляя в топку один лист пергамента за другим. Что Дебби, что Вик, прекрасно знали, чем занята матушка — избавляется от неутешительных отчетов Лоренса. По истечению трех месяцев он всегда составлял отчет: сколько одаренной крови использовано в опытах, сколько тел сожжено в печах, сколько природных материалов взято и сколько в итоге еще понадобится. В конце, обычно, стояла приписка об итогах эксперимента, точнее о том, есть какой-то толк от них, или нет. Зря были замучены и убиты подопытные или не зря. Судя по тому, как увлеченно матушка бросает в огонь очередной клочок отчета, убито было много, а выхлопа никакого. Она отвлекается от своего незатейливого дельца, когда замечает два высоких белых силуэта на проходе.

— Мои нежнейшие ангелы! — лепечет Присцилла и, вытянув вперед длинные ладони, несется навстречу детишкам. Дебора вся плывет от счастья, распахивая руки для объятий, Вик, на кроткое мгновение, снова чувствует оцепенение. Если Освальд внушал ему странный шепот страха, холодящий вены, то Присцилла вызывала… отвращение. Лишь на едва уловимый миг к нему подступает тошнота от вида ее блаженного лица и словно пьяной улыбки. Вик не мог понять, почему его порой одолевает омерзение, ведь он всей душей и сердцем отдан матушке, любит ее также сильно, как и всех остальных Де Ян. К счастью, это чувство, как и страх перед отцом, быстро отступает, и он уже готов подставить щеки для приветственных поцелуев.

— Мы привели гостей для Коробочки, — говорит Вик, как только миледи прекращает терзать его лицо сухими чмоками. Присцилла отстраняется от сына и смотрит на двух юношей, в их золотых глазах таится глубочайшее недоумение. Несомненно, они не первый раз оказываются в рабстве богатеев, такова уж участь всякого, рожденного с даром. Освальд вытащил обоих из-под тощей задницы милорда Говарда, прежде чем переправить в Найтфэлл, так что Тонни и Ру наверняка знали, к чему быть готовыми. Но вряд ли они могли ожидать, что новые хозяева будут милыми, улыбчивыми людьми. Эта женщина, леди Присцилла, также безвредна и приятна, как сама Дебора, и мальчишки вовсе перестают хоть как-то за себя беспокоиться. Уже уверенно полагают, заточение в этом замке будет не столь же гадким, как в замке Аванхолла, где господа имели странную привычку пороть силками Пламенных рабов на глазах всего двора. Они, наивные ребятишки, даже не представляют, куда их привезли.

—Ах, замечательно, — восклицает миледи, тем же плавным шагом подбираясь к пленникам. Те бездумно хлопают ресницами, наблюдая за ней, — чудные, крайне чудные мальчики. Думаю, Лоренс будет в восторге!

— Мы можем отвести их ему прямо сейчас, — предлагает Дебора, обнимая Томми за плечи, и тот заметно краснеет. Присцилла улыбается еще шире.

— Ступайте. Пусть Лоренс оценит наших гостей по достоинству.

Вик кидает на матушку беглый взгляд, прежде чем натянуть цепи, огибающие костлявые предплечья Пламенных. Женщина, придерживая руки в замке на животе, возвращается на обшитое бархатом кресло и снова садится напротив камина. Оставшиеся листы пергамента отправились тлеть на раскаленных углях.

Может, эти кровавые ванны и вправду полезны, ведь Присцилла, с удовольствием принимающая их раз в месяц, совсем не выглядела на свой возраст. Ее светлая полупрозрачная кожа лица, обнажающая тонкие вены и сосуды, еще не познала выразительных морщин. Злато-рыжие волосы у нее шелковистые и длинные, тело, пускай и не идеально упругое, как в молодости, все равно достаточно подтянуто для ее сорока с лишним лет. Зрелость выдают лишь кисти рук, что были худыми и дряблыми, как у старухи, а в остальном… ее часто называли старшей сестрицей семейства. Виктор хотел верить, что ее красота сохранилась благодаря кровавым ваннам. Он хотел верить, что терпит этот проклятый ад не напрасно.

Виктор и Дебора следуют по хорошо знакомому коридору до высоких, двустворчатых дверей из красного дерева. Пламенные волочатся за ними неохотно, пускай и не боязливо — добродушие хозяек сбило их бдительность. Их окружают голые серые стены, изредка встречающиеся по пути маленькие отверстия окошек и железные гнезда для огня. Сейчас гнезда пустуют, а поржавевшие сплетения черных прутьев холодны, как лед. Мерзлота, исходящая от них, кусает Вика за нос. К неровному камню прилипла старая копоть, оттого мрачный коридор кажется еще мрачнее. Он никак не охранялся, находился в тени парадной лестницы чертога, и любой излишне любопытный человек мог сюда заглянуть. Мог найти красные двери, а за ними длинную, извилистую лестницу вниз, идущую до подземелья, в котором таится печально известная Коробочка. Тогда этого любопытного человека пришлось бы убить. Потому что Освальд Де Ян не устает повторять главный закон Найтфэлла — никаких посторонних в Коробочке. Виктор однажды уже умертвил двух горничных за то, что они подобрались слишком близко к красным дверям. Не успели даже понять, что скрывается там, на глубине в пятьдесят футов, а их тела уже оказались на дне реки Дены. Там окажутся и все другие, что ненасытно желают приоткрыть занавесы тайн семейства.

Виктор толкает двери, петли скрипят, и на них дует холодный и сырой подземный воздух. Брат позволяет Деборе пройти, галантно придерживает для нее красную дверь, а после, когда ее белокурая макушка мелькает на нижнем ярусе, он аккуратно прикрывает двери и вертит защелку. Стрекочущий звук оповещает о том, что обратного пути нет.

Ступени мокрые от капающей со стен влаги. Воздух пахнет дождем и догонялками по столичным улицам после затянувшегося ливня. Дебора спускается по лестнице галопом, вприпрыжку, не боясь перевалиться за перила и разбиться насмерть, а Виктор идет за ее спиной и сторожит, чтоб этого не случилось. Пламенные не испытывают и грамма удивления оттого, куда их тащат — им ли не привыкать к жизни в странных, Богом забытых норах. Внизу, однако, все меняется: одаренные начинают предчувствовать что-то плохое. Виной тому скулеж и плач, что раздается из-за ряда запертых дверей, как женского, так и мужского, как детского, так и взрослого. Длинный тоннель полон толстых дверей с мелкими окошками, заделанными прутьями. Внутри — тесные пыточные камеры, и одна из таких станет неуютным гнездышком для новоприбывших Пламенных. Но только после того, как Лоренс на них поглядит.

Близнецы заходят в ученую обитель алхимика и на глаза сразу попадается одаренный, привязанный к дыбе. Виктору хватает считанных секунд, чтобы понять — пленник мертв. Замучен. Вероятно, обескровлен. Кожа незнакомца синяя, губы отливают зелено́й, потухшие золотые глаза залиты черными зрачками. На просачивающихся ребрах зияют старые шрамы, на впалом брюхе тянется неровный, выпуклый, крайне уродливый шов. Лоренс зашил его после того как, видимо, достал органы. Скорее всего убитый одаренный не только обескровлен, но и абсолютно пуст внутри. Тонни и Ру поняли, что их привели в самый настоящий ад, и едва не рухнули в обморок. Цепь, которую держала Дебора, не позволила этому случиться.

— Вик, Дебби, ну неужели! — тоненький голосок, нежный, как свежие сливки, принадлежал Конраду. Он был одет в старую безобразную мантию, наподобие той, что носил Лоренс, у обоих на передке всегда красовались засохшие кровавые пятна. Эту мантию юный Конрад видит чаще, чем белый плащ, и это совершенно точно его устраивает. За его спиной пылится стол, на столе — миска потрохов, и Вик прекрасно догадывается, чьих. Конни рылся в них с удовольствием, наверное, искал там те самые удивительные Божественные замыслы, о которых они с детства слышат от отца.