Забытые

— Мы обе Пламенные, — напомнила Ливви, смотря через плечо назад, на Гретту, — и хочешь не хочешь, а исцелять — наше предназначение.

— Говори за себя, — горделиво взмахнув огненной гривой волос заявила та, — я рабыней становится не собираюсь!

— Все же, тебе есть чему поучится у Гретты, — издавая хриплый смех лепечет дядюшка, но Лив лишь поджимает губы. Обычно ее ставят в пример всем вокруг, а тут и Гретта удосужилась быть объектом подражания — этому удивились обе.

После урока грамоты, который завершился самым необычным образом, девушки пошли убирать сеновал. Молча прошли мимо загонов со скотом, миновали облагороженные огороды и высокую, белокаменную мельницу. Солнце светило слабо, небо висело над головами бледно-голубой и блеклой равниной. Воздух, невзирая на господство второго летнего месяца, пах, как первые осенние заморозки. Упитанное шерстью сюрко Гретты ничуть ее не согревало, и она постоянно ежилась, пряча кисти рук в широких рукавах, а Лив была так задумчива, что даже не замечала прохлады. Она шла к сеновалу по привычке, а сама витала в облаках. Гретта решила разбавить молчание и начала вещать ей что-то про поэму, которую она читает перед сном, но Лив продолжала слушать лишь свои мысли. И вдруг она заговорила, бесцеремонно перебив подругу:

— Думаешь, это правда? — тихо спросила та, переступая порог сеновала. Руки ее, опять, из чистой привычки, взялись за метлу. Двухэтажная постройка, вялая и слишком старая, едва сдерживала натиск завывающих северных ветров.

— Что правда? — переспросила Гретта и удрученно вздохнула, осматривая залежи сена. Ее нежные ручки, как считала сама Гретта, не предназначены для такой возмутительной рабской работы. Выметать труху с пола, принюхиваясь к этим чудным ароматам навоза и крыс, казалось ниже ее достоинства. Жаль, что выбора нет — монастырь и кормит, и одевает, поэтому приходится иногда отплачивать чем-то за доброту. Она взялась за метлу и тоже принялась отряхивать половицы от пыли и мелких горошин испражнений грызунов.

— Ну, что мы медленно умираем, если используем дар. Я все думаю, вдруг, тот парень из-за чего-то другого постарел?

— Знаешь, мне достаточно даже слухов в качестве предупреждения, чтобы не повторять тупых ошибок, — метелки шаркали по половицам, в воздух поднимались клубни пыли, — не хочу потерять свою молодость и красоту ради здоровья какого-нибудь знатного мужика с громкой фамилией.

— Просто… это звучит слишком… несправедливо? — ляпнула Ливви, убирая волнистую прядку, выбившуюся из хвоста на лоб, — наш дар создан Солнцем, и он создан, чтобы помогать людям. Почему же Солнце не уберегло нас от смерти и старости? Почему требует от нас служения, а в ответ предлагает лечь в могилу?

— Ох, моя малышка Ливви наконец вкушает истину, — пролепетала Гретта с явственной ухмылкой на губах. Она бросила метелку на пол, и древко рухнуло с громким треском на половицы. Рука Гретты упала на узкие плечи подружки, — видишь, как жизнь несправедлива? А особенно к нам, одаренным. И ты с удовольствием эти правила соблюдаешь, так еще и мне их навязываешь!

— Я не верю в это. Не верю, что весь мир та-а-ак уж ужасен и несправедлив, — Лив дернула плечами, скинув руку девушки, — как и не буду верить, что мой дар — мой приговор.

— И все? — прыснула смешком Гретта, — твой план — не верить? Мне кажется, далеко ты так не уедешь, — она посмотрела на стог сена оценивающим взглядом. А потом, закусив губу, рванула к нему и запрыгнула с разбегу, плюхнувшись на сухой и колючий квадрат. Да, конечно, далеко не царские перины по удобству, но все же приятнее твердых монастырских кроватей. Лив, облокачиваясь на свою метлу, наблюдала за ребячеством Гретты, не в силах бороться с улыбкой, — вообще, интересно получается, что у тебя все верой решается. Веришь во что-то — значит сбудется, не веришь — не сбудется, — лепетала Гретта, развалившись на стоге, как на постели, пока Лив продолжала уборку. Как и всегда, оставалась порядочной послушницей, а Гретта оставалась неумолимой бунтаркой, бросающей дела по своему усмотрению, — но так ведь ничего не работает. Просто верить — до невозможности мало.

— Я и не просто верю, — пожала плечами Ливви, ведя метлой туда-сюда, — я еще кое-что да делаю. Уж поверь мне, Безликий умеет вознаграждать за послушание.

— И чем он тебя хоть раз наградил?

— Я спаслась, — шепотом вышло из Ливви, ее взгляд расплылся в неровном очертании старых половиц. Гретта притихла, — в тот день Избиратели не добрались до меня. Убили матушку, папеньку, и соседей наших, и всех других, а меня не тронули. Почти весь квартал перебили, а я жива осталась. И все благодаря непоколебимой вере моей, и вере моей мамы.

— А я тогда каким чудом спаслась? — грустно ухмыльнулась Гретта, вспомнив ту злосчастную осеннюю ночь. Осень в тот год вторглась в Норквиль непозволительно рано. Уже к началу первого месяца полили беспощадные ливни, укоротились дни, а утро приносило с собой мерзлые туманы. Маленькая Гретта была обязана всю жизнь видеть лишь стены и потолки кладовой, где хранились запасы зерна на зиму, но она эту обязанность нарушала и прекрасно знала о том, что город покорен осенней порой. Она тогда, на свой страх и риск, бегала глядеть в окошко. Матушка ругала ее за баловство, но Гретта не могла остановиться, уж очень красива и мрачна была та осень, что не оставляла ее равнодушной своими серыми пейзажами. Да, унылыми, зато Гретта, смотря в окошко, понимала — у всех других жизнь ничуть не лучше чем у нее в той скромной кладовке. Но однажды она увидела кое-что еще — родного отца и брата, что вели Избирателей к порогу их дома. Была ночь, они, наверное, подумали, что малышка спит среди мешков зерна и ни за что не услышит их прихода. Дома в Норквиле горели фонарями, ржавыми и потертыми, зато с достаточно большими, подолгу живущими свечами, благодаря которым сквозь темень Гретта увидела силуэты родичей и реющие за их спинами белые плащи. Тогда она уяснила для себя два важных урока — первое, ни за что не полагайся даже на самых близких. Всегда выходи смотреть в окошко, пускай тебе и рассказывают, что глядеть там не на что. Второе — выбраться из маленькой и тесной кладовки возможно. Главное, не упустить подходящего момента для побега.

— Солнце и тебя спасло, пускай твоя вера слаба — нежнейше улыбнулась Лив, прекрасно знающая эту историю из девства подруги. Ухмылка Гретты скривилась.

— Правда? — горько хмыкнула та, — тогда забавно, что я спаслась ночью.

Их прервали чьи-то шаги. Кто-то пришел к сеновалу. Ливви с трудом отвернулась от подруги и посмотрела на вход, откуда виднелся лишь кусок холодной лазури и обрывки загонов, огородов, да бурой травы. В следующее мгновение там появился Сильвуд, прибывший в монастырь в огромной мантии, скрывающей не только его рыжие волосы, но и массивные ножны с мечом. Лив остолбенела, когда он сбросил с головы капюшон, а Гретта тут же запищала, что есть мочи, и вспрыгнула со стога. Сильвуд вошел в сеновал с теплой улыбкой на губах, посвященной его возлюбленной; стоило ей добежать до него, как он тут же заключил ее в объятия и припал к ее устам со страстным поцелуем.

— Как… как ты прошел в монастырь? — едва придя в себя спросила Лив, пока голубки награждали друг друга поцелуями то в губы, то в нос, то в щеки. Сильвуду стоило больших усилий, чтобы оторваться от своей красавицы и взглянуть на Ливви, которая, почему-то, всегда смотрела на него с настороженностью.

— Я часто сюда захожу. Монахи, к нашему всеобщему счастью, весьма гостеприимные люди, — заявил Сильвуд, прижимая Гретту к себе за талию, — жаль, что такого не скажешь о лордах, вроде моего отца. Они Пламенных не особо жалуют.

— Скоро ты призовешь их к ответу, мой герой! — протянула Гретта своим сладчайшим голоском и снова чмокнула его в щеку. Порой Лив не могла понять, разыгрывает ли Гретта из себя влюбленную, чтобы занять удобное местечко рядом с главными мятежником, или она и впрямь влюблена до беспамятства. Кто знает, тяжелая жизнь наделила ее великолепным актёрским талантом.

— Боюсь, что намного раньше, чем мы ожидали, любовь моя, — неожиданно прискорбным тоном заявил Сильвуд и взял изящные ручки Гретты в свои ладони. Он оставил мокрый поцелуй на ее костяшках и взглянул исподлобья в ее удивленные, несколько напуганные черты.

— Ты сказал, вы осадите город через двенадцать дней…

— Это случится завтра. На заре, — резко перебил Сильвуд, и Грета беспомощно открыла рот. Ливви тоже не смогла остаться равнодушной; метла выпала из ее рук, глаза наполнились ужасом. Так значит это безбожное месиво случится уже завтра, с горечью подумала Лив и покачала головой. До сих пор не может смириться с неизбежностью этой бессмысленной поножовщины, а она взяла и еще ближе подобралась. От мысли, сколько невинных помрет завтра, Лив бросило в холод. Кажется, этот город еще не видел столько крови, сколько прольется в следующие сутки.

— Почему так скоро? — осипшим голосом спросила Гретта, и Лив подошла к ней почти впритык. Положила руку на ее плечо и ободряюще его погладила. Сильвуд держался за пояс с ножнами и будто виновато поглядывал на свою избранницу. Будто знал, что навеки ее оставит в скором времени.

— Мы разложили лагерь у стен города. Армия собрана, люди рвутся в бой, — слабая улыбка на его губах, казалось, делала только хуже. Лив не могла понять, Гретта растеряна или вне себя от злости на беспечного возлюбленного, — я отправил гонца к замку отца. Он передаст ему дату и время сражения.

— Завтра. Под Норквилем, — констатировала Гретта шепотом и опустила голову. Сильвуд поднял ее лицо за подбородок и посмотрел куда-то очень глубоко, так, что у самой Ливви, стоящей позади, замерло сердце.

— Неужели по-другому нельзя? — заговорила Лив, пускай и чувствовала, что не должна была нарушать их идиллию. Их зрительный контакт оборвался, стоило ей заговорить, и Сильвуд обратил внимание на нее. Он всегда ощущал осуждение в ее голосе, в кротких взглядах, даже в том, как она его приветствовала, но он никогда не держал на нее ни зла, ни обид. Лишь радушно улыбался и умилялся вместе с Греттой тому, насколько ее подружка миролюбива. Миролюбие — вот они, истинные кандалы Лив, что утяжеляют ее жизнь.

— Рабство существует слишком долго. Достаточно для того, чтобы понять — иных путей нет. Только борьба, — голос парня ровный, не выдающий ни страхов, ни сомнений. Казалось, Гретта тоже хотела обрести хотя бы каплю его храбрости, поэтому в миг стерла с лица эту полуметровую, скорбящую гримасу. Она постаралась улыбнуться, как всегда, в своей нахальной и высокомерной манере, такой, что говорила — у меня дела уж точно получше ваших. С этой прекрасной физиономией она обернулась к Ливви.

— Мой Сильвуд прав. Мы вырвем свободу когтями, — она повисла на его шее, а ее вид так резко переменился с ошеломленного на горделивый, будто ее вовсе подменили на другого человека, — завтра вы дадите бой милорду Алану. Ты победишь. А я стану твоей женой.

— Именно так, миледи Гретта Рейси, — вальяжно произнес Сильвуд, оставляя поцелуй на тыльной стороне ее ладони. Даже Лив не выдержала и поддалась его очарованию — заулыбалась, сверкая покрасневшими щеками.

— Нет! Я подумала накануне о том, что мое имя ужасно не подходит придворной жизни, — ахнула Гретта и пошла деловой походкой нарезать круги по сеновалу, размышляя о том, какое имя больше подходит ее милости. Лив и Сильвуд наблюдали за ней с потехой, — мне нужно что-то другое… что-то царственное, величественное, богоподобное!...

— Ты метишь на престол Норквиля или королевский? — подколола Ливви и похихикала. Гретта нашла второй вариант заманчивым; а что, все равно Сильвуд с его-то решимостью мог зайти далеко!

— Какие идеи, любовь моя? — допытывал Сильвуд, прислонившись плечом к деревянному столбу. Гретта продолжала парить возле стогов сена.

— Может… Хельга? Или Хелена? Или Джоана? Да, точно! — ахнула Гретта в приливе восторга, — Джоана, вот кем я буду! Гретта в прошлом, она осталась загнивать в монастыре, скрываясь от Избирателей. На ее место пришла другая, Джоана Рейси, которая одевается в парчу и пьет заморские вина в компании знатных рыцарей…

— Ох, и что же мне делать, если я безумно влюблен в Гретту, где снова искать ее? — подыгрывая девушке лепечет Сильвуд театральным трагическим голосом и улыбается, когда Гретта фырчит из-за недовольства.

— Не волнуйся, Гретту от Джоаны не отличить, — заявляет та и снова крадется к нему легкими, невесомым шагом, чтобы заключить в объятия и огреть поцелуем. Лив не может перестать хохотать, наблюдая за ней. Метлы остались пылиться в сторонке; дамочки нашли занятия гораздо интереснее уборки.

— А кем сделаем Ливви в нашем безупречном мире без рабства? — задается вопросом Сильвуд в перерывах между поцелуями. Он смотрит на мелкую, задрав бровь, и Гретта также поворачивает к ней голову, сверкая задумчивыми глазами. Как обычно прикусывает губу, утопая в размышлениях.

— Она будет моей дражайшей подругой. Такие титулы у вас имеются, милорд?

— Боюсь, что нет. Но можем сделать ее твоей компаньонкой.

Лив задумалась — а что, если у Сильвуда и правда получится? Что делать ей в этом огромном, новом мире, где не нужно бояться, молиться и прятаться? Улыбка вдруг померкла с лица Ливви, прямо-таки завяла на ее губах. Она опустила взгляд в пол, пыльный, усыпанный тонкими нитями сена, и постаралась увидеть себя кем-нибудь другим — не рабой, не слугой, не послушницей. И не вышло. Казалось, у нее в этой жизни только одна роль, и все остальные чужды.

— Я бы осталась при монастыре Света. Стала бы монахиней и дала обет безбрачия, — заговорила она, поняв, что Гретта ждет ее слова. Конечно, такое заявление подружку не обрадовало, и она выказала свое огорчение придирчивым фырканьем. Ливви лишь робко ей улыбнулась, — поверь, монастырь для меня — как царские убранства для тебя.

— Ни за что не поверю. Сильвуд, ты веришь ей? — Гретта, повиснув на шее избранника, устремила взгляд на него. Тот, испустив смешок, отрицательно покачал головой, — вот видишь, Ливви, мы раскусили тебя. Ты наглая врушка. Никто не оставит тебя загнивать в монастыре с концом рабства.

— Я так понимаю, мне придется терпеть просторные покои при дворе милорда Рейси и питаться изысками на роскошных пирах? — с наигранной печалью промолвила Ливви и засмеялась, когда Гретта прискорбно закивала с ней в один тон. Сильвуд наблюдал за ними с тихим счастьем в глазах; казалось, он желал быть в этом чудном мгновении вечно. Но часы плавно шли, незаметно подкрадывалась ночь, а за ней настанет утро. Утро битвы. Страшной и скорее всего донельзя кровожадной. Поэтому Сильвуд становится серьезнее — снова берет избранницу за руки и заглядывает в ее глаза.

— Я пришел не только попрощаться перед битвой, — сказал он тише, а затем потянулся ко внутреннему карману мантии. Оттуда он достал кольцо, выплавленное из белого золота и увенчанное рубиновым сердцем. Украшение мягко мерцало в лучах бледного солнца, приманивая своим волшебным сиянием, и обе девушки так засмотрелись на него, что едва не забыли о присутствии самого Сильвуда. Гретта ахнула, положив руку на грудь. Потом, нерешительно и боязливо, потянула дрожащие пальцы к кольцу. Лив наблюдала за ней, распахнув губы. Грета и раньше была падка на всякие блестящие побрякушки, а какие чувства она испытывает сейчас, когда перед ней такая поразительная красота, Лив и представить не могла. Она продела пальчик в кольцо, и оно село как раз в пору. Выставила ладонь вперед, полюбовалась им, а после, вобрав побольше воздуха в легкие, так заверещала, что сама чуть не оглохла. Прыгнула обратно на шею Сильвуда и стала тараторить благодарности, пока он скромно улыбался, поглаживая гладкие волосы на ее затылке. Нет ничего приятнее, чем видеть Гретту счастливой — об этом думал и он, и Лив. Она все пищала, разглядывая колечко, и не переставала трещать о том, что вскоре у нее будет целый сундук таких драгоценностей. Пока Гретта наслаждалась видами своего кольца, убежав на другой конец сеновала, Сильвуд незаметно подкрался ближе к Лив. Не сводя взгляда с возлюбленной, он проговорил тихо и невзрачно:

— Помолись за меня, — сказал он так, что у Лив побежали мурашки по коже. Она подняла голову и впервые увидела легкое волнение в его строгом лице, — помолись этой ночью о том, чтобы справедливость торжествовала. О том, чтобы я взял ее в жены, — сглотнув продолжил он, посматривая на счастливую до одурения Гретту, — чтобы вернулся к ней завтра с победой и сразу отвел к алтарю.

— Конечно, — шепотом ответила ему Ливви. Уголки ее губ дрогнули, — я сотру колени в кровь, если потребуется. Мой голос будет докучать этому монастырю весь вечер вплоть до ночи.

— Я знал, что обращаюсь по адресу, — посмеялся Сильвуд.

С того дня Лив больше никогда его не видела.

Глава 4. Гретта

Утро было ранним, настолько, что небо, казалось, не намерено светлеть. Лишь недавно стихли ночные песнопения и опустели капеллы. Монашки из женской части монастыря крепко спят на твердых койках, их сопение и храп шумными раскатами проходятся по всей келье. Даже Ливви видит десятый сон, пускай раньше ей нередко приходилось вставать в такую рань, чтобы услужить настоятельницам — вывести овец на пастбище или убраться в курятнике. Сейчас ее волнистые рыжие пряди разбросаны по белой подушке, из уголка маленького рта тянется слюна, ночная сорочка путается меж пухлых коротких ног. Гретта с доброй ухмылкой смотрит на подружку, подняв фонарь к своему лицу — до чего приятно видеть Ливви спящей, отдыхающей. Почаще бы она себя так баловала, подумала Гретта и, натянув второй рукой капюшон, покинула келью.

Гретта так и не смогла уснуть. Нет, не потому что зачиталась любовными поэмами, как бывало обычно, а потому что переживания за Сильвуда медленно переросли в бессонницу. Она долго ворочалась на простынях, прежде чем тихонько взвыть и подняться с постели. Глубокой ночью она с трудом нашла среди монашеского хлама скрипучий фонарь, почистила его от воска и погрузила вовнутрь свежую горящую свечу. Затем она сбросила ночные одежды и приоделась в любимое сюрко алого цвета с приталенным кроем. Ополоснула лицо в тазу с водой, полюбовалась колечком с рубином и мечтательно вздохнула; а потом, бросив последний взгляд на Ливви, она отправилась к загону с ослами. Да, разумеется, Его Святейшество и настоятельницы храма будут вне себя от ее наглости — взяла и выкрала осла, воспользовавшись тем, что все монахи спят! Нахалка! Гретта уже заранее слышала отчитывающий тон сварливой старухи, которая обычно раздавала Пламенным девчонкам поручения и претензии. Ей вечно не нравилось вульгарное поведение Гретты и медлительность Лив. А от похищения осла она вовсе будет в ужасе. Ну, поделом ей, мерзкой старухе, махнула рукой Гретта, взбираясь на животное. Я вернусь в этот монастырь не как беглянка и рабыня, а как леди Норквиля, и если монашки будут учтивее ко мне, я одарю их хоть ста ослами!

Да, эти ранним часом Гретта намеревалась попасть в военный лагерь своего возлюбленного. Она принарядилась, выкрала осла и бросила свою подружку ради того, чтобы выбежать на поле брани. Лагерь, как она знала из давнишних рассказов Сильвуда, возводился в паре часов от северных стен города, прямо на тракте, идущему прямой тропой от монастыря. Скакать на осле ей где-то часа три — как раз успеет к началу сражения. Успеет благословить избранника поцелуем и раздать щедрых, воодушевляющих напутствий воинам, как делали принцессы в любовных поэмах, которыми она зачитывалась в свободное время. Она сжимает подранные поводья, и кольцо впивается в кожу — а эта боль напоминает ей, как сладка грядущая победа. Скоро все ее пальцы буду в рубинах, алмазах и изумрудах. Главное, повторяла себе Гретта, подгоняя ленивого осла вперед, главное успеть к Сильвуду. Без меня он совсем пропадет.

Небо светлело постепенно, озаряясь тусклым, будто безжизненным рассветом. Облака графитными и грузными комками скопились на горизонте. Холмистые обочины, покрытые серо-зеленой травой, то возвышались над протоптанной дорогой, то вновь опускались, лоснясь к путнику со всех сторон. Где-то вдали ей мерещились высокие деревья, стоявшие поодиночке в разных частях бескрайней равнины. Для летней поры их кроны казались слишком скудными на листву. Чем ближе Гретта была, тем больше видела — на почти черных массивных ветвях дубов тянулись повешенные. По три трупа на каждой ветке, словно дерево украсили к какому-то дурному празднику, словно некто сделал кровавое подношение Буревестнику, которого на севере жаловали больше, чем Солнце. Кстати, еще одна причина, почему монастырь Света был безопасен для одарённых северянок — милордам этой части королевства попросту безразличны храмы, посвященные Безликому. У Буревестника не было храмов. Лишь снега, метели и сугробы величиной с человека носили его лик. Гретта хмуро посмотрела на мертвые осунувшиеся лица мужчин, ставшие прикормкой для воронов. Глаза и языки у большинства повешенных уже побиты клювами, на щеках присохли кровавые дорожки. Гретта опустила взгляд ниже и увидела запачканные и поржавевшие кольчуги. Рядом с деревьями, у корней, лежали щиты и копья, видимо единственное, что осталось от поверженных мужчин; благодаря геральдике девушка быстро поняла, что все повешенные — это солдаты милорда Алана Рейси. Попались под клинки протестующих, которых ведет Сильвуд, и стали показательным примером тому, что ждет всех остальных, поддерживающих рабство. Гретта представляет, каково сейчас было бы милашке Лив, окажись она перед этими деревьями. Шок, слезы, паника — вот что наверняка испытала бы Ливви, но Гретта лишь скучающе пожимает плечами и скачет дальше. Нет, странное тошнотворное чувство тоже ворочается внизу ее живота, но девушке хватает сил и мозгов не поддаваться ему.

Преодолевая нудный путь, она невольно погружается в воспоминания. Местами приятные, местами грустные, но все еще толкающие на улыбку. Гретта вспоминает свое знакомство с Сильвудом, молодым храбрецом, что бросил вызов Норквилю и родному отцу. Помнится, их встреча произошла абсолютно случайно, в пивоварне при монастыре, куда он наведался со своим маленьким никудышным войском, состоящим из пастухов, конюхов и сапожников. Любое другое место могло стать могилой для Отважного Изгоя Сильвуда, поэтому приходилось довольствоваться не особо вкусным пойлом, который варили для жителей храма. Гретта тогда убирала помещение по приказу сварливой настоятельницы и посему была крайне раздражена; впрочем, юный Пламенный не обратил внимания на ее скверное настроение и не упустил возможности ляпнуть какой-то глупый комплимент ее дивным изгибам. Гретта, будучи не расположенной к флирту, красноречиво послала его куда подальше — в ответ смех, да лишь еще ярче вспыхнувший интерес. Он ушел вместе со своим войском, но на прощание бросил загадочное и туманное обещание повторной встречи. Гретта, делающая равнодушный и одновременно взбешенный вид, снова его послала. А сама всю неделю засыпала с надеждой повстречать наглого незнакомца вновь. Это случилось скоро, прошло всего тринадцать дней. Он снова завалился в пивоварню, она снова намывала полы. Он предложил ей выпить эля вместе, она согласилась, не забыв дать согласие крайне холодным, недружелюбным тоном — Сильвуд, не теряя времени, влюбился. В тот вечер он не постеснялся выложить о себе абсолютно все: о том, что родился от порочной связи милорда Норквиля и служанки его жены, миледи Алисы. О том, что оскорбленная предательством мужа Алиса убила его мать, а потом захотела прикончить и самого Сильвуда — только вот рука не поднялась на беззащитного младенца. Алан сделал все, чтобы о Сильвуде не узнали ни Избиратели, ни люди из столицы, но ему защита оказалась ни к чему. Сам сбежал из-под заботливого крыла отца и понесся по улицам Норквиля с призывами; он призывал людей встать за своих похищенных детей, сестер и братьев, призвал дать отпор безжалостным ублюдкам в коронах. И у него получилось — северяне пошли за ним. Стали его прикрывать и оберегать. Гретта была восхищена его рассказом и его происхождением. Да, пускай он рожден не по воле Солнца, а из-за людской похотливости, в нем все еще текла кровь наследника Норквиля, и Гретту эта мысль будоражила. Их встречи из случайных перетекли в частые, из частых — в постоянные. То она к нему сбежит из-под носа монахини, то он к ней рванет прямиком с военного совещания. Но теперь им не придется прятаться, не придется сковывать свою любовь. Сегодня он вырвет свободу из лап родного отца, и Гретта начнет поковать сундуки, чтобы сменить душную келью на их брачное ложе.

Она минует еще несколько десятков миль, прежде чем за мягким склоном появляются верхушки раскидистых шатров и палаток. Над лагерем стоит дым разведенных костров и серое понурое небо. Хмурые солдаты в безымённых одеждах слоняются туда-сюда, запрокинув копья на плечо, часовые сторожат границы. Из палаток выныривают лагерные девки, пришедшие ублажить мятежников, и их звонкий хохот привлекает внимание бродящих по округе воинов. У Сильвуда пока нет своего знамени, своего двора, но среди реющих флажков Гретта без труда находит гербы различных северных вельмож: и знамена Рубиновго замка, и кого-то из Стоунвилля, и даже богачей-купцов из Ровеля. Почти весь Рудный пролив пришел поддержать Отважного Изгоя, и Гретта была в их числе. Она ухмыльнулась, осмотрев лагерь еще раз с высоты склона, затем спрыгнула с осла и прогулочным шагом поплелась к палаткам. Она придерживала капюшон рукой, а сама выглядывала вперед из-под шерстяной кромки. Там, вдали, в десятке миль от лагеря, высятся могучие и неприступные стены Норквиля. Их укрывает прядка тумана и обогревает бледное зарево восходящего солнца. Гретта, засмотревшись на млеющие в серой дымке башни, случайно врезалась в часового. Он явно не желал пропускать чужаков в лагерь, и рожа, как выразилась в своих мыслях Гретта, у него была крайне недружелюбной.