Забытые

— Ты скучал по нам, мой сладкий Конни? — лепечет Дебора и тянет щеки младшего в стороны. Виктор, тем временем, осматривает комнату и уныло признает, что она никогда не меняется. Он навещает Коробочку уже десять лет, а она все также одинаково омерзительна и восхитительна в одночасье. В ней царит медный дух крови, смешанный со слабоватым привкусом испражнений и тухлой сырости. На дыбе, как всегда, висит кто-то мертвый, на длинных столах, как всегда, блестят слизью выколотые глазные яблоки. Перетертые в порошок ногти и зубы невзрачно теснятся на полке с травами и нетронутыми свечами. В котле булькает бурая жижа, в ящиках пылятся исписанные от края до края наблюдения двух безумных гениев — Лоренса и юного Конрада. Самые впечатляющие открытия обычно переносятся из этой душной безбожной дыры в семейную библиотеку, находящуюся на третьем этаже. Она, в отличии от Коробочки, всегда заперта на несколько замков. Потому что хранит знания, способные перевернуть верх дном все королевство.

— Знали бы вы, как мне не терпелось поделиться новыми, умопомрачительными наблюдениями! — трепещет от возбуждения Конрад, убирая цепкие руки сестрицы со своего исхудавшего лица. Он не говорит, он пищит от переполняющих его эмоций. Конрад всегда был влюблен в Коробочку и те ужасы, что происходили в ее стенах. Он любил опыты, любил острые инструменты и любил старого учителя Лоренса. Виктор завидовал тому, как просто дается младшему жить по правилам Де Ян.

— Ты бы мог поделиться ими еще раньше, если бы соизволил отправиться с нами на поручение, — усмехается Виктор, но говорит без укора. Конрад стыдливо прикусывает губу. В вихре безумных экспериментов он вовсе забывал о том, что в его гардеробе пылится белый плащ.

— Не ругайте маленького милорда, — скрипучий голос Лоренса вклинивается в беседу. Старик, прежде тихо писавший отчеты, поворачивается к господам и медленно тянет свою трухлявую тушу со стула. Тело ученого уже скручено почти пополам, настолько искривился его позвоночник. Легкий, развивающийся подол грязной мантии гонит слой пыли с пола. Шаркая плоской подошвой, Лоренс хромает в сторону гостей, выдавливая из себя желтозобую улыбку, — он пропал на месяц, и в этом моя вина. Мы и впрямь подошли вплотную к невероятному открытию, посему мне требовалась помощь моего юного помощника, —дряхлая и пятнистая рука алхимика потрепала тонкие волосишки Конрада. Его серые глазки, круглые и непорочные, как у истинного ангела, горели от желания поскорее поведать близнецам о последнем опыте. Если присмотреться, можно увидеть, как худощавое и невысокое тельце Конрада подрагивает от нетерпения. Он, к слову, не обронил на Пламенных ни одного взгляда. И вовсе он порой забывал, что одаренные тоже люди, а не бездушные мешки с кишками.

— Можно я им сам расскажу, ну пожалуйста?! — молит Конни, жалобно смотря на старика, и тот хихикает. Дебора и Виктор переглядываются в немой, но многоговорящей беседе.

— Хорошо, милорд, не смею сомневаться в вашем красноречии, — Лоренс обращает внимание на Тонни и Ру, что не перестают осматривать помещение. Лица их белы, как молоко, губы открыты, во рту у обоих невыносимо сухо. Не нужно иметь проницательности Избирателей, чтобы прочитать в них первородный ужас, — с вашего позволения я отведу новеньких до их камер?

— Только будьте с ними ласковее, — грозится приторным тоном Дебора, передавая цепи в руки алхимика, — они устали после долгого пути. Я обещала им теплый прием.

— Г-госпожа…, — скулит Ру, переходя в руки сгорбленному ученному, — я не хочу… мне страшно…

— Тихо, тс-с-с, — шепчет Дебора, подлетая к напуганному юноше впритык. С его ресницы падает слеза, и миледи ловит ее пальчиком, обтянутым белой перчаткой. Она обрамляет острое лицо Ру своими ладонями и заглядывает куда-то очень глубоко в его глаза, — обещаю, все будет хорошо. Ты веришь мне, Ру? — тот, испуская приглушенный всхлип, кивает. Тонни, стоящий рядом, весь трясется, — славно. Я еще ни разу вас не обманула, правильно?

— Д-да, госпожа.

— И ни обману, — шепотом добавляет она, одной рукой гладит щеку Ру, второй поглаживает скулу Тонни. Словно мать, отправляющая сыновей на войну, она крепко их обнимает и с трудом выпускает из своих рук. Ее братья наблюдают за ней, будто завороженные. Тембр сестры мог загипнотизировать даже их, — Лоренс, — снова она обратилась к алхимику, и тот посмотрел на девушку через плечо. Она оглядела его горбатый нос и опущенный вниз подбородок, — ласковее, помнишь?

— Помню, миледи, слушаюсь и повинуюсь, — он низко кланялся и удалялся в сторону пыточных камер полу согнувшись. То-ли из-за веса горба, то-ли из-за явственной учтивости, толкавшей его на почтительные поклоны, что могли опускаться ниже колен. Три пары глаз следили за Лоренсом до тех пор, пока он не скрылся за дверью. Когда он приоткрыл ее, из щели донесся вой подопытных, и Виктор невольно зажмурился.

— Так вот, — оживленным голоском заговорил Конрад и развернулся к рабочему столу алхимика. Виктор разлепил веки. В ушах непрерывной, повторяющейся волной, стоял звон, — не знаю, известно ли вам, но Лоренс еще тридцать лет назад задался одним важным вопросом: как Пламенный дар влияет на самих Пламенных, и влияет ли он вовсе? Эти размышления привели его на порог Коробочки, где, как он слышал от других алхимиков, творятся истинные чудеса. Дедушка Меркул признал пытливый ум Лоренса и пригласил его стать алхимиком, предоставив все условия для опытов.

Над столом прибита продолговатая палка, поверх которой было намотано обширное полотно. Когда Конни потянул веревочку вниз, полотно с похрустыванием раскрылось перед близнецами, и они увидели огромный чертеж. На пожелтевшем листе изброжён силуэт человека, куча пунктирных линий и непонятные приписки с датами. Виктор нахмурился, наклонив голову в бок, и всмотрелся в линии внимательней. Без пояснений младшего брата, он бы в этой чертовщине ни за что не разобрался.

— Лоренс на протяжении десяти лет наблюдал за двумя Пламенными. Один исцелял людей несколько раз в месяц, второй прибегал к своему дару значительно чаще. Помните наши благотворительные вечера для челяди из восточных городов? — Виктор случайно упал в далекие воспоминания из детства. Как родители снабжали нищих едой и одежками, сшитых из остатков. В ушах вместо звона теперь звучали голоса крестьян, пылко благодарящих господ из Найтфэлла за заботу. Но яростнее всего они благодарили Освальда не за кусок хлеба или лишнюю рубашку, а за возможность прикоснуться к горящим ладоням Пламенного человека. В закрытом шатре всегда сидел одаренный, что исцелял простолюдин целыми толпами. Конрад обвел взглядом близнецов, понимая, что они оба погружены в воспоминания о тех вечерах, — да, вы все правильно поняли. Тот Пламенный, что безвозмездно исцелял нищих по приказу нашего папеньки, был частью эксперимента Лоренса. Лоренс записывал все изменения, что творились с телом одаренного после таких вечеров, — Конрад ударил пальцами по чертежу, и полотно дернулось, — мы следили за ним вот уже десять лет и неделю назад… неделю назад он умер! — Конрад улыбнулся во все зубы, и Дебби удивленно вскинула брови на лоб. Виктор прикусил щеку, — причем, умер с признаками старости. Он скукожился, как превращенная в изюм виноградинка. Прямо на наших глазах его сердце остановилось после того, как он исцелил другого подопытного. Он исцелил второго подопытного, и его сердце остановилось, понимаете? Безумие! — Конрад всплеснул руками, в каждом его жесте и взгляде читался брызжущий восторг, — а тот, второй, за которым Лоренс наблюдает порядком двадцати лет, стареет медленнее, как и все обычные люди. Думаю, он умрет нескоро. Но вряд ли переживет Лоренса.

— Ты молодчина, Конрад, — похвалил младшего Вик, и тот застенчиво улыбнулся, — мне, честное слово, не хватило бы терпения наблюдать за человеком десять лет. Это ведь так скучно.

— Нет, это вовсе не скучно! — возразил мягким голоском Конни, — в пыточной камере мы с Лоренсом наносили раны по подопытному «Один», а подопытный «Два», преждевременно постаревший, его исцелял. Что я, что Лоренс, старались вносить некоторое разнообразие, поэтому увечья редко повторялись. О! Еще Лоренс выяснил, что Пламенный дар не исцелит потерянное зрение, — дополнил юноша и покопался в волоките старого пергамента. Близнецы переглянулись, растянув на губах добрые ухмылки. Оба прекрасно знали о том, что Конрада не заткнуть, если он начинал рассказывать об опытах.

— Это все невероятно интересно, — протянула Дебора, подкрадываясь к младшему со спины. Она положила ладони на хрупкие мальчишеские плечи, его макушка упиралась ей в подбородок, — но тебе пора вернуться в орден. Как давно ты исполнял поручение в последний раз? А как давно тренировался? — она пощупала его плечи и наткнулась на торчащие ключицы. Губы сестры искривились дугой в недовольстве, — если я ничего не путаю, кости у тебя выпирают заметнее мышц. Так дело не пойдет.

— Кажется, наш Конни не переживет следующий поход, — подхватывает Виктор, садясь на табурет возле длинного стола с банками, набитыми глазными яблоками, — интересно, что убьет его быстрее — разъярённый отец Пламенного ребенка или слишком резкий порыв ветра?

— Признаю, я немного дал слабины, — вздохнул Конрад, покачивая головой. Он вытянул ладони и осмотрел гладкую кожу подушечек палец. Раньше, когда его тренировал отец, его руки были гораздо уродливее. Его усыпали ссадины, мозоли, и все другие прелести, что оставляет рукоять меча, — не помню, когда эти руки держали что-то тяжелее щипцов.

— Что ты делал со щипцами? — усмехнулся Виктор, сложив руки на груди.

— Выдирал ногти, — буркнул Конни, — вон те, —он качнул головой в сторону маленькой баночки, невзрачно приютившейся за спиной Вика.

— Всегда было интересно, зачем вам с Лоренсом ногти одаренных, — с тенью брезгливости спросила Дебора, сморщив нос.

— Лоренс добавляет ногтевой порошок в еду подопытного под номером «Шесть». Хочет проверить, станет ли его скелет крепче после такой приправы к обеду.

— И как? — хмыкнул Виктор, — Получилось?

— Нет, он все также ломается после ударов дубинкой, — испустив страдальческий вздох отвечает Конрад, и Дебора прыскает смешком. Иногда она находили задумки Лоренса просто бессмысленными. Но кто она такая, чтобы соваться в науку, верно?

— Тебе придется взять передых и вернуться к хлопотам ордена, — заявил Вик, поднимаясь с табурета, — иначе у других отрядов возникнут вопросы. А ты знаешь, как отец не любит на них отвечать. Пока мы с Деборой находимся здесь, в Найтфэлле, я потренирую твои навыки.

— Если они у него еще остались, — заметила Дебби с ядовитой усмешкой, и Конрад обиженно надулся. Поспорить с ней не мог — по ощущениям, он не сражался лет сто. Наверное, он станет первым Избирателем, пострадавшим в стычке с Пламенными, если тотчас не возьмется за меч.

Как только алхимик, разместивший новых пленников в пыточной камере, вернулся, Конрад с прискорбным видом снял запачканную мантию и передал ему. С неподдельной трагичностью в голосе он сообщил, что покинет Коробочку на пару месяцев — всецело отдастся долгу белого плаща. Алхимик отпускал своего ученика со слезами на глазах, а Вик, наблюдавший их расставание, боролся с желанием истерично засмеяться во всю глотку. Прежде чем они втроем удалились из подземелья, Вик задержал взгляд на пустом куске стены, заделанным древесной панелью. Кожу тут же осыпало мурашками. Он знал, если отодвинуть полотно в сторону, он увидит железную дверь, что порой мерещилась ему в кошмарах. Страшнее, конечно, другое: рядом с тем местом стояла бочка, которую временами наполнял Лоренс, выливал в нее ведра тягучей и остывшей алой жидкости. Готовился к тому, чтобы набрать бассейн из черного мрамора, значит, вскоре им придется снова свершить кровавый ритуал. Вик жмурится и стискивает зубы — ради семьи и Бога он стерпит это испытание, он должен.

Дебора собралась выполнить отцовское поручение: привести в порядок доходную и расходную. Поэтому остаток дня она провела за бумажками, и не успела сбросить белый плащ, как уткнулась в груду пергамента. Конрад до самого вечера возился в оружейной, выбирая подходящие себе орудие, а Виктор отправился в часовню. В Найтфэлле была скромная пристройка у маслобойни, невысокая башенка с бронзовым солнцем на верхушке шпиля, такая же темная и мрачная из-за отсутствия окон, как и чертог. Здесь милорды семейства Де Ян выстаивали молитвенные службы, просили Безликого о милости и благосклонности, вещали о жертвах, которые они приносят во имя Его. Но Виктор, в отличии от большинства родичей, приходил в часовню ради другого. Здесь он обретал необходимый его тревожному сердцу покой. В часовнях нет лишнего шума, нет столпотворения людей, и главное, это не то место, где на тебя прыгнет обнаженный человек. Поэтому Вик засиживался перед святым изваянием часами. Мог провести тут полдня, а мог и целый день, если отец находился далеко от замка. Искренней любовью к часовне проникалась и Присцилла.

Вик, переступая порог, сразу увидел сидящую на коленях мать. Платье из темно-лилового бархата вплотную прилипало к ее телу, подчеркивая выпуклые лопатки и звенья проглядывающих позвонков. Три ряда маленьких скамеек справа и слева от могучего изваяния тонули в густых тенях. Свечи были разбросаны лишь вокруг алтаря, возведенного у дальней стены, а вся остальная площадь довольствовалась тусклым, едва доходящим свечением и пряталась в полумгле. Безликий, высеченный из белого камня, возвышался над склоненной женщиной и позолоченным алтарем. Вик смотрел в плоское и пустое лицо, лишенное человеческих очертаний, и медленным, беззвучным шагом подобрался к ближайшей скамейке. Также тихо уселся, не прекращая сверлить тяжелым взором гладкую поверхность лица. Впервые он задался вопросом, почему у Солнца нет лика. Почему их Бог — Безликий.

— Как думаешь, почему у Бога нет лица? — он решил полюбопытствовать вслух, и его охрипший после долгого молчания голос отозвался эхом. Матушка даже не пошевелилась, но Вик знал, что она задумалась над ответом. Он не видел ее глаз, но знал, что они нервозно забегали по граненным изгибам скульптуры. Не видел ее рта, но знал, что на губах больше не лежит блаженная улыбка. Он — Избиратель, и пользуется своим мастерством угадывать человеческие мысли даже в родном доме. И он знал, о чем думает мать — она ни черта не представляет о вере, которой так поглощена.

— Трактат о Солнце расписан этими подробностями. Слуги неба поведали правду о Безликом много тысяч лет тому назад, — ее голос прошелестел над часовней глухим и отстранённым эхом. Вик поджал губы; ответ матери был таким поверхностным и размытым, словно она ученик, боящийся ошибиться перед учителем.

— Мы никогда не читали этот трактат, — отрешенно промолвил Вик, уронив макушку на спинку скамьи. Его рассеянный взгляд уперся в конусообразный белый потолок, — ни ты, ни я, ни отец. Мы молимся и вопрошаем у создания, о котором совсем ничего не знаем. Это странно?

— Вик, — матушка поворачивает голову к нему через плечо, и в оранжевом свете свечей, мигающих у подножья скульптуры, он снова видит ее блаженную улыбку. Она все также сидит на коленях, упираясь костяшками в бедра, — мы служим ему иначе. Наша вера сложнее всей пресвятой болтовни, которую ты можешь услышать в Солнечной церкви. Наша судьба — добраться до его замысла, до начала всех начал. И, да, нет ничего страшного, если при этом мы не будем знать, куда делись его глаза и рот.

Он тихонько усмехается и смиренно кивает. Кусает щеку и поднимает глаза к пустому лику. Почему-то с детства ему чудилось, будто Безликий смотрит на него с осуждением, пускай у него и нет, чем смотреть.

Присцилла поднимается с колен, испуская шумный вздох. Ее лиловая бархатистая юбка вся в пыли и светлых пятнах осыпавшейся со стен извести. Она лениво отряхивается и поворачивается к сыну на низеньких каблучках. Прежде чем оставить его наедине с мыслями, матушка извещает:

— Через полторы недели я устраиваю омывание, — она неспешно проходит мимо сына к выходу и не замечает, как окаменели черты его лица, — твой отец не сможет присутствовать, поэтому, надеюсь, ты возьмешь на себя заботы главы семейства, как старший сын, и встретишь наших дорогих гостей.

Вик почувствовал, как ускорился пульс. Жар прильнул к лицу, и в ушах застучала кипящая кровь. Он представлял, каким растерянным выглядит в это мгновение, и безмерно радовался тому, что матушка стоит у порога и видит лишь белокурые витки волос на его затылке. Из раздутых ноздрей вышел прерывистый выдох, и он, сжав кулак покрепче, с трудом ответил:

— Конечно, матушка. Жду не дождусь.

Глава 6. Поль

Его шатало так, словно он на борту корабля, угодившего в шторм. Одной рукой он держался за ножку кроватного балдахина, второй держался за ножку бронзового кубка. Вино лилось по его губам и подбородку. Липкие ручьи с приторным ароматом забродивших ягод плескались с подбородка на голую грудь, покрытую тонким переливающимся слоем пота. Соль испарин и сладость выпивки копились у него на языке, куда порой приливала кислинка подступающей рвоты. Поль напился столь сильно, что удивился, увидев чистые половицы, не оскверненные его блевотиной.

Кубок снова опустел. Сложно сказать, который раз за утро. Поль знатно взбесился, когда на язык упала последняя капля, и он, со злости, бросил посудину в стену. От звонкого треска вздрогнула шлюха, стоящая перед ним на коленях. Она покосилась в бок, где лежал пустой, украшенный кривой вмятиной, кубок, и посмотрела на Избирателя своими тупыми овечьими глазками. Ее губы соскользнули с его головки, и Поль, переставший чувствовать ее язык, раздраженно цокнул.

— Не отвлекайся, иначе твой череп будет похож на этот кубок, — угроза вышла из Поля невнятной и неразборчивой массой букв. Язык заплетался так, что он и сам местами не понимал, что несет. Девица, бегло метнувшись взглядом от недовольного лица господина до искривленной бронзовой грани, неуверенно вернула влажные губы на его член. Чтобы ее впредь не грузили сомнения, он запустил липкие пальцы в ее жесткие, выгоревшие на летнем пекле волосы и намотал их на кулак. Двинулся глубже. Девчонка закашляла, но никак не попыталась освободить от его плоти.

Золотая Оса вся пронизана шумом выступающих музыкантов и гремящего смеха. Галдеж, стоящий в гостевом и игральном зале, доходил даже до спальной комнаты, в которой напивался Поль. Золотая Оса — это не дешевый бордель, где можно подцепить блохастую девку и весело проводить с ней время, это паб и азартный дом, достаточно дорогой, чтоб хозяину не приходилось продавать девиц. Шлюх тут не найти, но если они нужны Избирателю, то любой слуга Осы готов поискать. Одну такую, отрытую в одном из публичных домов Неказистого переулка, привели в комнату Поля по его незамедлительной просьбе. И вот он третирует рот милой незнакомки уже второй час, не замечая человека, притаивавшегося в углу на кресле. Парень, толкаясь в глотку шатенки, пропускает мимо ушей громкий утомленный вздох незваного гостя.

— Для Избирателя вы слишком невнимательны, Поль Дженкинс, — говорит человек, и Поля встряхивает от неожиданности так, будто его шибанула молния. Он проезжается членом по зубам девушки, оглядываясь назад, а после шипит сквозь сжатые челюсти, отбрасывая ее от своей головки. Девица упала с колен на лопатки.

— Жучок, черт бы тебя поимел. Какого хрена? — ругается Поль, а в ответ тяжелая тишина. Жучок сидит в кресле неподвижно, закинув ногу на ногу, его каменное, ничего не выражающее лицо направлено на суетливо одевающегося посетителя. Поль носится по комнате в поисках штанов, его крепкие мышцы, покрытые оливковой кожей, сверкают испариной при тусклом свете горящего канделябра. Шатенка, укрытая лишь тонкими золотыми цепочками, обрамляющими ее грудь и шею, с непонимающим видом сидит на полу. Она рассматривает юношу в льняном кафтане с золотой брошью в форме осы, прицепленную под ключицами. Он выглядит гораздо моложе Поля, но взгляд его грузен, словно глаза выплавлены из свинца.

— Жаль, что ты испортил бронзовый кубок, — говорит Жучок ровным, убаюкивающим голосом. Его голова повернута к стене, рядом с которой лежит поврежденная ударом посудина, — Жучок умеет беречь вещи. Умеет их ценить.

— У тебя дохрена таких кубков, так что давай без нытья и сразу к делу, — огрызается Поль, его слог, как и всегда, грязен и колюч. Он натягивает нижнее белье, затем берется за белые штаны. Шлюха неловко и смущенно подает ему белый камзол и белый плащ, но он лишь толкает ее в плечо, не нуждаясь в посторонней помощи. Вместо того, чтобы одеться полностью, он стоит перед Жучком с голым торсом, сложив руки на потной груди крестом. Его каштановые волосы лежат на голове в полном беспорядке и падают на мутные, покрасневшие после бессонной ночи глаза.

— Хорошо. Жучок тоже не любит терять время попусту, — он смотрит на девушку, та, все еще пребывая в замешательстве, прячется за толстой ножкой балдахина, — дама должна покинуть комнату.

— Да, согласен. Убирайся, — опомнившись лепечет Избиратель, поглядывая на девицу через плечо. Она, не тая обиды на плохое обращение, мигом улетучивается из спальни, и цепочки, обивающие ее тело, тихонько шелестят. Как только дверь захлопывается, Поль снова смотрит на Жучка, и их взгляды сталкиваются, — ну вот, она ушла. Теперь ты расскажешь, как, твою мать, ты оказался здесь?

— Жучок достаточно мелок, чтобы проникать даже в самые тонкие щели, — пожимает плечами юноша, и Поль закатывает глаза, — У Золотой Осы нет секретов от Жучка. Оса сказала, где искать тебя

— Прекращай быть жутким кретином, — фыркнул охотник и плюхнулся на перину. Рядом с ним валялись белые перчатки. На левой оставались красные пятна чужой крови, но Поль никак не мог вспомнить, когда успел запачкаться. Пачкаться ему приходится часто, учитывая, как он любит залезть в уличную драку.

— Ты знаешь, зачем Жучок пришел к тебе, — Жучок решает идти в прямую атаку, и Поль проводит языком по нижней губе изнутри. Он прекрасно догадывается, зачем хозяин Неказистого переулка вторгся в его спальню этим днем. У Жучка не было привычки нарушать покой своих посетителей, но Поль уже давно не простой посетитель, он его должник. Должники Жучка, к слову, долго не живут.

— Мне нужен еще месяц, — Поль говорит напряженно и умоляюще одновременно.

— Жучок слышит это уже третий месяц подряд.

— Клянусь, я отдам вдвое больше в следующем месяце.

— Жучку не нужны клятвы, ему нужно золото, — юноша встает с кресла. Такой хрупкий с виду мальчишка держит в страхе Избирателя и весь гребанный Неказистый переулок, думает Поль и не может понять, как так вышло. У Жучка нет при себе оружия, ни меча, ни кинжалов, ни лука и стрел, но вид его все равно внушает страх. Нет, не страх, а дурацкое волнение, предвкушение всего наихудшего, — Петля опустошена после твоих недавних проигрышей. Не закроешь долг, и она стянется на твоей шее.

— Мне просто нужно больше времени, — повторяет Поль с напором в голосе. Безжизненные, ничего не говорящие глаза Жучка смотрят в его поникшее лицо.

— Жучок не любит разбрасываться временем, ровно как и золотом, — он достает из кармана маленький медный кругляшок. Внутри него щелкает стрелка, — ты истощил мой кошель, так не истощай же мое терпение. Иди к своему предводителю и проси выплатить наперед жалование.

— Думаешь, это так просто? — негодующе фыркнул Поль, упираясь ладонями в перину, — предводитель щедр также, как ты терпелив.

— Жучок крайне терпелив, — возразил юноша, — и не любит, когда этим пользуются. Либо ты восполняешь весь свой долг к концу недели, либо я накрою твой труп белым плащом и выброшу его в Красную.

— Очень доходчиво, Жучок, я понял тебя, — натянуто улыбается Поль, и Жучок, бросив на него последний, ничего не говорящий взгляд, удаляется из комнаты.

Полю не привыкать плавать в полном дерьме. Он выбирается из него столь редко, что уже не замечает запашка. До того, как облачиться в белое, он был сыном простого гончара, доживающего свой век в скромной лачужке недалеко от берегов Бесславного залива. Уже тогда Поль был до неприличия близко знаком с неприятностями: доходы их семейного ремесла были столь жалким, что приходилось зарабатывать на жизнь делами менее благородными. Он занимался грабежом — нападал на торговые караваны вместе с такими же нищими отребьями. Он бросался на вельмож— убивал пажей и оруженосцев, когда те выбирались в глушь на охоту, а после продавал все, что мог стащить с их тел. Пару лет он странствовал по югу, где кучковались богатые вассалы милорда Велливуда, и там он находил еще больше благ. Проникал в их усадьбы и замки, не стесняясь выносить столько, сколько в мешке поместится. Преступный мир быстро стал ему родным. От такой жизни, как выяснилось, даже была своя польза —эта непростая жизнь подарила ему тонну навыков, необходимых для того, чтобы попасть в белый орден. Когда Поль совсем обленился, устав от непредсказуемости разбойнических будней, он подался в новобранцы. Почему-то полагал, что бремя охотника за Пламенными гораздо легче бремени вора и убийцы. Оказалось, что не шибко они и различаются. Бандит и Избиратель рознятся лишь в том, что одного закон карает, а второго поощряет. Нагрузка, к тому же, меньше не стала, и Поль сто раз пожалел, что затеял эту необдуманную авантюру. Он дал клятву предводителю и только после этого узнал, что обратной дороги нет, и с унынием он принял, что такова его судьба — вечно плыть по течению, состоящего из сплошного дерьма.