Забытые

— Ты отдохнул. Ты умиротворён. Ты цел и невредим, — продолжала лепетать Донна, поглаживая его волнистые белокурые волосы. Виктор сидел прямо, плотно сомкнув веки. Вскоре она перейдет к камзолу, и станет оголять его от всего остального, но перед этим важно соблюсти второе правило.

Девушка отстранилась от Избирателя и подошла к серебряной шкатулке. Достала оттуда плотную атласную ленту черного цвета и поласкала свои смуглые длинные пальчики о ее мягкость. Покосилась в сторону Виктора, ожидающего, когда она завяжет ему глаза. Робко улыбнулась. Второе правило — всегда использовать повязку, чтобы он не осекался об обнажённые виды.

Донна встала за его спиной и аккуратно опустила атлас на его веки. Концы свела сзади и заплела тугой узел, чтоб лента случайно не слетела с его лица. Однажды это произошло — вроде как год или два назад — и Виктор впал в такую панику, что успокоился лишь спустя несколько часов. Больше этой ошибки она не повторяла. Затем она легкими, расторопными движениями сняла с него камзол, после настала очередь штанин и сапог. Как только она оголила его полностью, то принялась обнажаться сама. Цветной шелк волной струился по ее стройному, тонкому тельцу, обтянутому карамельной кожей, и блестящей лужицей окружил ее ступни. Она опустилась на колени перед господином и принялась ублажать его всеми знакомыми и приемлемыми методами, не нарушая при этом третьего, последнего правила — никакого шума. Никаких громких вздохов, стонов, криков и разговоров. Только тишина. Только покой.

Виктор никогда ее не трогал. Он лишь сидел с завязанными глазами на кресле от начала и до конца, пока из него не выходило семя. В этот раз Донна довела его до предела быстрее, чем обычно, и семя попало в ее лоно. Амур всегда поил своих шлюх пряными отварами, чтоб они не плодили бастардов богатых клиентов, поэтому бояться семени ей не приходилось. Она встала, вытерла бедра платочком, затем вытерла и Вика. Подала ему чашу с вином, чтоб он смочил язык, и, как всегда, помогла ему одеться. Сама вновь завернулась в шелка и только после этого незамысловатого ритуала сняла с его глаз ленту и вернула ее в серебристую шкатулку. Виктор поблагодарил девушку за услугу, аккуратно и трепетно поцеловав ее ладонь. Она нежно улыбалась ему своими пухлыми губами и провожала надеждами на новую встречу.

О его необычных предпочтениях не знал почти никто. Мало кому известно о тех правилах, которые он выставляет шлюхам, прежде чем получить желаемое удовольствие. Это был его один большой секрет, что, в целом, не было чем-то вопиюще неправильным, ведь у любого из Де Ян должны быть свои тайны. Не знали его друзья — засмеют, не знали родители— не поймут, не знал даже Амур, хозяин дома Луны. Знал только он, Донна, сестренка Дебора, да парочка других распутниц, услугами которых он раньше пользовался. Покидая их навсегда, он был вынужден отрезать девицам языки, дабы его тайна не выходила за стены борделей. Донна пока языка не лишилась — она устраивала его достаточно, чтоб он навещал ее с удивительным постоянством и не задумывался о том, чтоб сменить ее на новую. Но в других городах, допустим, в Восходе, все еще живут молчаливые шлюхи, лишенные языков после близости с Виктором Де Яном.

Деборе он мог доверить свои тайны. У них никогда не было друг от друга секретов. Наверное, к доверию располагало ее лицо, похожее на его как две капли воды. Дебби не была сконфужена рассказом о причудливых утехах в полной тишине и темноте, и осуждать брата не торопилась, но и подсказать, что это и как с этим бороться, она тоже не могла. Бесилась лишь оттого, что Вику обязательно надо ходить по девкам — миледи находила это увлечение грязным и бессмысленным, конечно, ей ведь не понять мужской природы.

Позади осталось высокое дерево с сапфировой кроной. Вик толкнул двери, и на порог борделя соскользнуло ясное полуденное солнце. Подул ветер, и белый плащ за его спиной плавно заколыхался, белокурые волны его шевелюры мягко упали на лоб. Черные глаза тут же заслезились — солнце, почитаемое в столице, всегда болезненно жалило его зрение. Он проморгал влагу, а когда снова открыл глаза, увидел сестрицу напротив крыльца дома Луны. Дебора облокачивалась спиной на соседнюю постройку и со скучающим видом осматривала ставни, обделанные лунным камнем.

— Отец просил зайти к нему, — сказала та ровным, немного раздраженным тоном. Дебора ненавидела искать брата на Неказистом переулке. Она ненавидела это место, потому что бордели напоминали ей — Де Яны, все же, ближе к смертным, чем к ангелам. Потому что их манит пьянство, разврат и азарт, совсем как простых людей. Их отец, Освальд Де Ян, с той же частотой что и Виктор посещает переулок, и только милый Конрад ни разу сюда не заглядывал. Может, он и правда был ангелом.

Дебора похожа на брата, словно его отражение. У обоих вытянутое лицо, острые и глубокие скулы, насыщенно-красные тонкие губы и эти прекрасные, ангельские белокурые завитки волос. Дебора всегда срезала длину до линии челюсти, чтоб патлы не мешали ей исполнять долг Избирателя, пускай матушка ее за это ругала — даже выпорола ее кнутом пару раз, но девушку это наказание не остановило. Она также высока, как и брат, уступает ему разве что несколько дюймов росту. Но было в их внешности заметное различие — глаза Деборы лазурные и бледные, как у отца, а у Вика глаза черные, как уголь, и взгляд порой его пугающий, словно он рожден с ликом мертвеца из Черного леса.

Меньше всего они схожи со своим младшеньким, с Конрадом. К своим восемнадцати годам он так и не догнал их в росте — был им по плечи — и телосложение у него щуплое, слабенькое, как у калеки. Вместо белокурых витков — золотисто-рыжие волосы, как у матушки, глаза тоже как у нее, серые. Пускай Конрад Избиратель, и теснится он с родичами в одном пятом отряде, это ремесло его никак не волновало, и относился он к нему небрежно. Гораздо больше времени он проводил с алхимиком Лоренсом в Найтфэлле, а на задания выбирался редко — отец, впрочем, закрывал на это глаза и платил ему жалование в том же размере, что и другим. Все-таки мальчишка не бездельничал, а важным делом занимался — ставил эксперименты над одаренными все в той же Коробочке.

— Предводитель искал нас или пятый отряд? — уточнил Виктор, встав напротив сестры и заведя руки под плащом. Его длинная тень упала на ее худое лицо. Дебора склонила голову в бок, светлая прядка выбилась из-за ушка и упала на ее щеку.

— Нас, — подчеркнула она, — вопрос касается семейных дел, а не охотничьих.

Значит, отец огласит какие-то новости из Коробочки или Найтфэлла. В Викторе вспыхнул жаркий интерес. Они с Деборой хотели покинуть Неказистый переулок, как вдруг услышали ругань и крики на другом конце улицы. Дружно повернувшись назад, они увидели, как из «Петли» пинками выгоняют какого-то бедолагу в белом плаще. Ах да. Конечно, им оказался никто иной, как Поль Дженкинс, еще один член пятого отряда.

Поль не был выходцем знатного рода — он родился в семье гончара, а белый плащ надел лишь ради золота и своего поместья. Оттого в нем совсем не было манер, изящества и хотя бы капельки благоразумия. Он был пьяницей, гуленой, постоянно сквернословил и устраивал дебоши в бедных районах столицы. Сегодня выяснилось, что он, ко всему прочему, еще и никудышный игрок в кости. Поль всегда был в долгах, ссорах и любовных драмах — а еще он был лидером отряда, и сразу назревает вопрос, как его угораздило занять столь высокий титул при таком наборе недостатков. Никакой магии, заговоров или подкупов — просто все остальные члены отряда отказались. Ни Виктору, ни Конраду, ни Деборе эта должность не нужна, и у предводителя Освальда не оставалось выбора, кроме как присвоить титул этому балбесу.

Поль валяется на дороге весь в пыли и винных пятнах, и прохожие вынуждены его перешагивать так, чтоб не задеть грязной подошвой белый плащ — боялись нарваться на неприятности. Рядом с ним лежит опустевший после дюжины игровых партий кошель и выпитая наполовину фляга крепкого эля. Поль — ровесник своих товарищей, кареглазый шатен среднего роста, с выпуклыми мускулами и твердым торсом. Тело у него воистину мощное, натренированное, и все в отряде вынуждены гадать, откуда у заядлого пьяницы берутся шесть кубиков пресса на животе. Впрочем, этих красот не видать сейчас, когда он сопит на проезжей дороге, весь опухший и вонючий, и прикрытый белым плащом, как пуховым одеялом.

— Ну и мерзость, — хихикает Дебора, рядом с ней стоит Виктор, сложив руки на груди. Девушка аккуратно толкает плечо товарища носом сапога, и тот бурчит что-то невнятное себе под нос, — а ну вставай, пьяница, кончай нас позорить.

— Отстань, — ворчит Поль, откатываясь подальше от ее ноги, — что еще надо? Я же привел Пламенного недавно.

— И что, теперь тебе позволительно превратиться в грязную подколодную крысу? — Дебора снова пихает его в живот; тот нервно подпрыгивает на локти и смотрит на сослуживицу сквозь сощуренные опухшие веки.

— Ох, куда же мне тягаться с безупречными отпрысками Де Ян, — фыркнул Поль, затем лениво осмотрелся по сторонам. Вик наблюдал за ним своими бездонными глазами, — Черт. Я оставил треклятому Жучку все свое жалование. Я проиграл ему все свои деньги! И напился с горя. Что мне делать-то теперь?

— Голодать, — с холодным равнодушием бросил Виктор и развернулся. Дебора, кинув товарищу наполовину глумливый, наполовину брезгливый взгляд, поспешила за братом. Поль сидел на нагретом камне и шумно икал себе под нос.

— Он пачкает наше славное имя своей мерзостью. Пятнает нашу честь, — негодовал Виктор, удаляясь с Неказистого переулка суетливым, быстроногим шагом. Сестрица едва успевала гнаться за его плащом, — отец должен убрать Поля из отряда. Еще лучше — из ордена.

— Отец не уберет его, —хмыкает Дебора и смотрит назад, через плечо, но Поля уже не найти на проезжей дороге. Видать, пошел за новой порцией вина или девок. Пускай кошель его пуст, Неказистый переулок всегда рад дать Избирателю в долг, — знаешь, почему, Вик? Почему Поль нам нужен?

— Почему?

— Потому что папенька говорит, что Поль прекрасно сказывается на нашей репутации, — девчонка лыбится во все зубы; ее улыбка отдавала таким же безумием, как улыбка маленького Конрада, — Пусть люди видят — Де Яны милостивы и к нищим, и к убогим! — и затем она хохочет, как дите.

Что же, единственное объяснение, почему этот идиот носит белое. Пускай для белого он все равно слишком грязный. Виктор удрученно вздыхает, понимая, что подыгрывать отцовскому спектаклю становится сложнее с каждым годом. Он уверен, Поль Дженкинс и ему подобные обязательно принесут столько бед, что никакая репутация Де Янов не спасет.

Королевский двор пуст — король со своей свитой отбыл на охоту. Дворец остался на попечении сенаторов, и Виктор встречает всех пятерых, когда минует тронную залу. Они стоят своей маленькой кучкой возле трона, да шепчутся о чем-то, о чем, видать, не могут говорить, когда его величество не находится в отъезде. Среди них он случайно замечает дядю и невольно сбавляет шаг. Аскольд смотрит на него мельком, но этого хватает, чтобы Вик ощутил холод его презрения затылком. Дядя всегда ведет себя так: безмолвно следит издалека и будто о чем-то думает, и мысли его при этом далеки от льстивых. Виктору вовсе с девства кажется, словно дядя Аскольд их всех ненавидит. Он никогда не навещает Найтфэлл, при дворе ни с кем из Де Янов даже не здоровается, и уж не ясно, когда он беседовал дольше трех секунд со своим родным братом Освальдом. Вик подозревает, дядя не знает и о Коробочке. Он, по крайней мере, никогда его там не видел. Остальные родичи делают такой вид, словно не ощущают его отдаленности, его враждебности, и Вику оттого чудится, будто он единственный, кто помнит о дяде. Вдруг Аскольда вообще не существует, вдруг он фантазия Виктора? Нет, болтающий с ним сенатор Уилли Говард нещадно отклоняет эту идею.

Дебора забегает в кабинет предводителя с писком. Кричит «Папенька!» и тут же несется к его столу, чтобы упасть в отцовские объятия. Освальд, едва успев отбросить перо, обнимает дочь и охает от ее напора. Виктор, к его счастью, был гораздо сдержаннее.

— Мы же виделись утром, Дебби, что за порывы? — хохочет отец, поднимаясь со стула. Дебора утыкается носом в его золотую цепь, а Виктор, тем временем, утыкается взглядом в посторонних людей, сидящих на диване неподалеку от рабочего места предводителя. Двое юношей, ровесники Конрада, теснились друг другу и дрожали. Дрожали от голода или от страха — точно не от холода, за окном ведь ласковый и теплый июль. Виктор недолго рассматривает слезящиеся золотые глаза и пропитанные сальным жиром рыжие волосы. Возвращает все свое внимание сестрице, неумолимо жмущейся ближе к отцу.

— Ну мы так редко видимся, папенька, — жалуется Дебби, находя в себе достаточно мужества, чтобы отойти от отца на два шага назад, — я целый месяц провела в Селледо и так не получила от тебя весточки.

— Пока эта весточка до тебе дошла, ты бы сто раз вернулась в столицу. Селледо же не на соседней улице находится, — Освальд поворачивает голову к сыну, и Вик, почему-то, цепенеет. Нет, не впервые, не в новинку это чувство — оно уже давно томится где-то на печенках и вызывает все больше вопросов. Когда отец направляет к нему свой ясный, в меру жесткий голубой взор, и тянет на губах эту белоснежную, широкую улыбку, внутри Виктора все переворачивается и скукоживается. Это похоже на трепет испуга или предвкушение чего-то плохого. Забавно получается — отец улыбается, а Вик ждет худа. Наверное, потому что, когда отец избивал его, он тоже улыбался. Негоже Де Яну ходить хмурым — даже если сын валяется весь в крови. Лучше всегда улыбаться.

— Вик, — говорит отец, и парень мгновенно возвращается в реальность. Сглатывает, старается тоже улыбаться. Освальд подходит к нему, тянет ладонь для рукопожатия, затем — крепкое объятие. Виктору уже спокойнее, но пульс все равно далек от нормы, — с тобой я тоже вижусь не так уж часто в последнее время. Вы с Деборой до сих пор растете, или почему мне кажется, будто с каждой встречей вы все выше? — отец смеется, и Вику приходится подхватывать его настроение. Дебора это делает вполне искренне.

— Ты и сам знаешь, как много дел, — давит из себя Вик, и отец понимающе кивает.

— Знаю. Сам таким страдаю, — говорит Освальд, указывая на свой стол, загруженный тремя плотными стопками документов. Дебора, закусывая губу, с интересом разглядывает всякие важные бумажки, но вряд ли хоть что-нибудь понимает, — к сожалению, дел меньше не становится. Эти парни, — теперь предводитель тыкает пальцем в сторону двух одаренных юношей, сидящих на диване, и те бледнеют, — их надо отвести в Найтфэлл.

— Для матушки? — спрашивает Вик. Освальд продолжает улыбаться своей фирменной улыбкой.

— Для Коробочки, — исправляет он, и Дебора пищит от радости, хлопая в ладоши. Вик лишь сдержанно кивает, — Лоренс попросил дать ему двух молодых парней, — продолжает вещать Освальд, будто невзначай, а когда Вик смотрит на мальчишек, то понимает — они и представить себе не могут, что их ждет дальше, — двух мальчишек для двух девчонок, — хохочет предводитель, качая белокурой головой, — старый дурак все еще надеется, что сможет плодить одаренных. Чтоб Пламенный рождался у Пламенного. Так что у ребятишек намечаются крайне плодотворные дни. С такими же Пламенными девчонками.

— И зачем надо было тащить сюда Вика? — фыркает Дебора, сложив руки на груди, — с таким пустяковым поручением я бы и сама прекрасно справилась. Чего там — доставить двух одаренных до Найтфэлла. Проще простого.

— Дебби, милая, ты знаешь, что мне спокойнее, когда твой брат берется за дело сам, — лепечет Освальд, но дочь лишь пуще дуется, — для тебя сеть уйма других поручений. Твоя мать, допустим, не справляется с отчетами по тратам Коробочки. Поможешь ей, когда прибудешь к нашему замку?

— Ладно, — тянет девчонка и протяжно вздыхает, — но это скучно. Вику ты доверяешь дела по интереснее.

— Нет ничего интересного в том, чтобы перемещать одаренных из одного замка в другой, — Освальд смотрит в окно, примечает, что солнце преодолело середину неба, — и вам стоит приступить к этому уже сейчас. Если не хотите отправиться в ночь.

— Ты прав, — говорит Виктор, двигаясь к мальчишкам. Их руки окованы цепью, и он берет ее, проверяя, прочно ли привязаны пленники. Спаяна на совесть — утверждает Вик и ведет Пламенных к выходу. Они бредут неохотно, опустив головы к полу, Дебора подгоняет их сзади.

— И да, Вик, — бросает в спину отец, и парень замирает на входе, — побольше улыбок. Ты сегодня как-то мрачен.

Виктор мигом исправляет оплошность. Улыбается уголками губ, и отец удовлетворённо кивает. Не то чтобы Виктор по натуре хмур и недружелюбен, совсем наоборот — желая во всем потакать семейству он научился излучать искреннее радушие. Просто в присутствии отца что-то внутри него менялось. Что-то мешало ему играть роль Де Яна непринужденно, когда рядом оказывался Освальд.

Одаренных юнцов звали Тонни и Ру. Виктор узнал их имена благодаря Деборе — сестрица, видать от скуки, болтала с ними о всякой чепухе. Пока Вик укреплял клетку, приделанную к повозке, девчонка неугомонно интересовалась жизнью рыжих бедолаг. А потом, когда он запер калитку, она прислонилась к прутьям клетки и оставила легкий поцелуй на ржавой перекладине. Тонни смущенно переглядывался с Ру, а Дебора звонко хихикала. Виктор закатил глаза — при всей теплоте чувств к сестре, ее излишняя и неуместная игривость его раздражала.

Они оседлали коней и хлестнули поводьями. Повозка, к которой была приделана клетка для перемещения Пламенных, лениво двинулась за конями следом. Заключенных в цепи рыжих мальчишек видела вся столица, пока близнецы Де Ян неторопливо скакали к выезду из города. Через неделю они прибудут в Найтфэлл, где их уже ждет матушка, Конрад, алхимик Лоренс и череда безумных опытов над пойманными одаренными.

Глава 3. Лив

Его Святейшество, хрипя и покашливая, читал святое писание вслух, а две Пламенные ученицы повторяли его слова чернилами на листе. Они расположились в скриптории в полдень, выбрав крайне удачный момент для обучения грамоте — в это время монахи толпятся у пресвитерия, и никто им не мешает. Лив едва успевает макать перо и возвращать кончик на пергамент, Грета же справляется куда лучше; в отличии от своей милой подружки, вторая выводит буквы без всякой спешки и суеты, почти лениво. Может, Лив и была хороша в служении, и многие религиозные труды знала почти наизусть, зато Гретте не было равных в грамоте. Она всегда говорила, что уметь писать письма и читать любовные поэмы гораздо нужнее в жизни, нежели помнить имена всех солнечных ангелов. Лив обращалась с книгами неловко — только если это были не трактаты о Солнце, а письма она не читала — сразу несла монахам, если какая-нибудь весточка и успевала залететь на порог монастыря. Порой Гретте приходилось помогать подружке, если та вновь забывала, пишется солнце с буквой «л» или без нее. Хотя после прочтения стольких книг о Безликом ей давно пора запомнить такую мелочь.

Но сегодня Лив растеряна не из-за своего невежества — она отвлекается от писанины из-за кашля дяди Барка. Его розоватая пухлая шея трясется от хрипов, седые волосы липнут к мокрому лбу, глаза покрыты мутной пеленой. Его Святейшество болен, но не желает об этом говорить. И, видимо, в тот раз его повергло не скисшее молоко, каким он оправдал свое плохое самочувствие, а болезнь пострашнее. Лив не может успокоить собственной тревоги, пока думает об этом. Грета подобными размышлениями не обременена: одной рукой ведет перо, второй наматывая прямую огненную прядку на палец. Когда Святейшество извергает такой кашель, что у него краснеют пухлые щеки, Лив не выдерживает и подрывается с места:

— Позвольте я вылечу вас! — вопит она своим тоненьким голосом, и Грета смотрит на нее из-под ресниц. Ливви ожидает ответа старика, но тот молчит, и молчит, как-будто, негодующе. Может, злится на меня за навязчивость? За то, что прервала чтение? Ливви ожидала чего угодно, пока Грета смотрела беспристрастными глазами то на нее, то на дядюшку.

— Совушка, — вступил он, погладив свою розовую шейку, — я же говорил тебе. И говорю не первый год. Не надо бросаться своим даром направо и налево.

— Думаете, она вас слушает? — хмыкает Гретта, покачивая ножкой, — ей так и не терпится стать пленницей собственной благодетели. Таков ведь образ Пламенной в трактате о Солнце? Идеальная жертва.

— Это не жертвенность, — надулась Лив, падая обратно на стул, — я ничем не жертвую, когда предлагаю исцелить человека от болезни. Одно прикосновение — и Святейшество перестанет страдать, а мне оттого только радостно.

— Боюсь, все совсем не так, Лив, — дядюшка захлопывает фолиант и кладет тяжелую книгу на стол, а затем неторопливым, хромым шагом направляется к свободному месту и садится неподалеку от девчонок. Две рыжие головы повёрнуты к нему, обе одаренные предчувствуют длинную, увлекательную историю. Святейшество, поправляя мантию, удобнее усаживается на табурете, и смотрит на учениц уставшими глазами, спрятавшимися под опухшими веками, — я не рассказывал вам, что вы отнюдь не первые Пламенные души, что искали кров в стенах монастыря Света. Я давал пристанище другому мальчишке, — взгляд жреца потупился в воздухе, на обветренных губах расползлась добрая улыбка, — правда, мальчишка — громко сказано, — он посмеялся, покачал седой головой, — ему было двадцать три года отроду. А на вид и все сорок.

— Что, жизнь помотала? — хмыкнула Гретта, которая подобными плаксивыми историями особо не проникалась. У нее всему было оправдание — страдалец и в благодати страдать будет, так она считала. Те, кому помимо страданий и другого в жизни испытать хочется, они без дела сидеть не будут. Ливви не имела и капли ее циничности, поэтому рассказы о страдальцах весьма быстро доводили ее до слез.

— И да, и нет, — повел плечами в ответ жрец, — он служил замку Ливера, что на Рудном проливе. Хозяин его, не сказать, что был груб или жесток. Но мальчишка тот работал всегда, и работал он не покладая рук. На Рудном проливе шла война между знатными дворами за господство над рубиновыми залежами, и Пламенные, в том числе тот мальчишка, порядком пяти лет бесконечно много исцелял. Всех: и лордов, и солдат, и даже боевых коней. После одного из сражений он смог сбежать, бежал он на север, далеко за Ровель, а вышел к нашему монастырю. Я тогда его встретил случайно, во время прогулки. Так вот смотрю на него и вижу — ну старик! И постарше меня будет, разве что не седой! Да, не седой, зато выжитый и сморщенный, как изюм.

— Что это значит? — хмуро кинула Грета, а Ливви громко ахнула, закрыв свои маленькие губы ладонью, — он, что, постарел за двадцать три года?

— Настолько, что я думал, он мне в деды годится! — махнув рукой заявил Барк и снова покашлял в свой кулак, — я его приютил, накормил, одел теплее. Пообещал ему, что никто его здесь не найдет. И он рассказал мне о своих тяжбах. Говорил, за сутки мог целую конницу на ноги поднять. Оттого и постарел. А все другие рабы, живущие с ним в одной башне, и того хуже выглядят — так он сказал мне, а на следующий день умер. Сердце просто остановилось, как у воистину старого человека.

— Да не может быть, — закатила глаза Гретта, складывая руки на груди, — Пламенные все свое существование людей исцеляют. И что-то я ни разу стариков среди одаренных не встречала.

— Вот именно, — промолвил Святейшество более поникшим тоном голоса. Его лицо, полное печали, опустилось к полу. Гретта, осознав, что он имеет в виду, тут же обомлела. Ее рот приоткрылся, кошачьи глаза округлились как две золотые монеты. Да, вот почему среди Пламенных никто не встречал стариков, вот почему они все так молоды — никто до старости не доживал. Не потому что мучают, не потому что забивают, как скот — потому что дар отнимает их жизненные силы. И те, кто вынуждены исцелять непрерывно, отправляются к солнцу раньше срока.

— Н-но, дядюшка…, — подала голос Ливви, пока Гретта пыталась побороть неприятный осадок, — я же тебя лишь единожды исцелю. Со мной от одного раза ничего не случится.

— Да, верно, — кивнул тот, — и, полагаю, даже от дюжины раз с тобой ничего не случится. Только вот, если у дара есть какой-то предел, я не хочу быть тем, кто его приблизит, — их взгляды встретились, и дядюшка поднялся на свои слабые пухлые ноги, — я не возьму этот грех на душу, — он подошел к ученицам и потрепал их волосы, не прекращая тепло улыбаться, — тем более, не стану вредить вам. Вы ведь мне почти дочурки, — он щелкнул вредную Гретту по носу, и та обиженно надулась. Она никогда не любила сюсюканья, а вот Лив была им рада, поэтому от мягкой руки Святейшества, что поглаживала ее макушку, она почти сияла.

— Один раз. Я исцелю вас один раз, больше и не прошу, — затрепетала Лив, произнеся эти слова почти шепотом. Гретта, сидящая за ее спиной, недовольно фыркнула.

— Ну вот, я же говорила — бесполезно! — возмущалась та, поглядывая на неугомонную сердитым взором, — наша Ливви прямо рвется в могилу. Она как родилась рабыней, так ею и помрет.