Забытые

И все же, невзирая на то, что существование его было лишено смысла, он не хотел его прекращать. Не хотел отдавать душу Солнцу и оставлять любимый Неказистый переулок без своего внимания. Поэтому, направляясь пешком до королевского дворца, он все размышлял, как закрыть долг перед Жучком. Он думал уговорить предводителя Освальда отсыпать ему пару сотен фунтов золотых монет, но в глубине души осознавал, что план обречен на провал. Ходят слухи, что Освальд Де Ян милостив к попрошайкам, но Поль, теснящийся в отряде с его детишками, начал сомневаться в каждом слухе об этом треклятом семействе. В их доброте, порядочности и напыщенной святости. Да, с виду они безупречны, вылитые ангелы — особенно на фоне такого придурка, как Поль. Но он, наблюдая за ними из тени своей мерзопакостности, все чаще начал замечать их дурость. Взять главу их двора — Освальда Де Яна. Поль сбился со счету, сколько раз находил его в объятиях целой горстки шлюх, по возрасту годящихся ему в дочери. А что до старшего, Виктора? Вик придерживается великолепного образа гораздо старательнее отца, но и в его идеально выструганной маске легко найти проплешины. Когда они выбирались на ловлю Пламенных вдвоем, Поль нередко заставал Вика за выплёскиванием неописуемой жестокости. Стоило ему очутиться вдали от брата, сестры и отца, как он превращался в гребанного психа, что аж у Поля, бывшего разбойника, волосы вставали дыбом. Тот самый Виктор, учтивый с дамами и милосердный к немощным, калечил лица простолюдин до кровавого месива, стоило им слишком громко вздохнуть рядом с ним. Год назад Вик и Поль во время похода на юге остановились в захудалом трактире рядом с деревушкой Долина Яблонь. Там до Вика стала домогаться дочь мельника, так он взял и избил ее. Поль тогда так обомлел, что у него эль изо рта полился водопадом. Нет, он, конечно, сам далеко не образец для подражания, но то, что сделал Вик, когда бедняжка опустила руку к его мужскому достоинству, Поль еще долго видел в своих кошмарах. Девчонка та до сих пор ходит по деревне с кривым носом и беззубым ртом. Его сестра-близнец по имени Дебора вовсе вызывала у Поля смесь самых непонятных чувств. Эта придурковатая девица не была столь же жестокой, как ее брат, но она была непредсказуемой, как море осенью. Как-то раз, за один день она умудрилась взбесить Поля, обрадовать, возбудить и напугать — вот насколько хаотичным было ее поведение. Она вылила ему на голову чашу с вином, потом в качестве извинения вылизала его намокшие нектаром щеки, а потом приставила нож к горлу и сказала, чтоб он молчал об этом до конца своих дней, не то она их укоротит. Но самым незабываемым был другой случай: несколько месяцев назад он вел Пламенного в королевскую башню, и зайдя в первую попавшуюся каморку обнаружил Дебору, стоящую на коленях перед одаренным парнишей и работающей языком над его волшебным членом. Поль тогда так быстро удрал оттуда, что спустя время начал сомневаться в собственной адекватности — не могла же уважаемая леди Дебора ублажать раба своими прекраснейшим устами? Он довольно скоро перестал об этом размышлять, решив, что ему не стоит соваться в пучину гнили Де Ян. О леди Присцилле он слышал совсем мало, поскольку она редко покидала Найтфэлл, как и Конрад, четвертый из пятого отряда. Но про Конрада у Поля есть, что сказать. Этот маленький кретин был таким же отбитым, как и все остальные его родственники. В этом Дженкинс убедился, когда застал его за расчленением бездомной кошки. Полудурок притащил на королевский двор убитое животное и стал копошиться в его внутренностях с таким невозмутимым видом, будто ищет в кишках случайно потерянные ключи от дома. Да, эта ситуация позволила Полю сделать преждевременные выводы о младшеньком сынишке Освальда, и больше он за ним не наблюдал.

В общем, если говорить кратко — Поль ненавидел это адское сборище лицемеров. Находится с ними в одном отряде то же самое, что жить в клетке с дикой, болеющей бешенством, собакой.

И, тем не менее, прибыв к кабинету предводителя, Поль натягивает дружелюбную улыбку и уже готовится вылизывать его подошвы. Если ради сундука драгоценностей ему нужно разыгрывать из себя поклонника безбожной семейки, он готов. Возможно, он и сам был частью адского сборища лицемеров. Может, Де Яны заразили его этой порчей. Хотя, он и до встречи с ними на многое был согласен ради богатств.

Двери были слегка приоткрыты, и тонкая щель поделила золотой полумесяц, выплавленный на деревянном полотне. Он хотел постучаться, прежде чем войти, но его костяшки замерли в воздухе, когда из помещения до него дошли встревоженные и напористые голоса. Один из них принадлежал Освальду, второй — сенатору Аскольду. Сенатор так сильно отличался от прочих Де Ян, что Поль нередко забывал об их родстве.

—… Ты соизволил заговорить со мной впервые за много лет довлеющего молчания, и все, что я слышу из твоего поганого рта — уйма претензий! — рявкает Освальд, и в стену летит что-то твердое, но легко ломающиеся. Поль невольно вздрагивает, когда внезапный грохот режет слух. Смотрит через щелку и видит предводителя, мечущегося по кабинету мимо усталого и явно не настроенного на спор брата. Аскольд следит за ним утомленными поблекшими глазами.

— Я пытаюсь помочь тебе. Хотя не должен. Если все узнают о безумии, творящемся в Найтфэлле, я буду только рад. Лучше сказал бы мне «спасибо» за то, что я топчу собственные принципы в угоду спасения твоей шкуры, — голос сенатора столь же блеклый, что и его внешний вид. Он младше Освальда на четыре года, но выглядит намного хуже. Его морщинистая кожа не просто бледна, она серая, как пепел, а светлые волосы, длиной доходящие до плеч, редкие и тонкие, как паутина. Выбритые щеки уже дряблые и заметно обвисшие. Ростом он тоже не выдался, телосложением подавно — под синей мантией скрывается тощее слабое тело. Освальд на его фоне со своей-то мускулатурой, бронзовым загаром, ровной белой щетиной и ясными голубыми глазами кажется Богом воплоти.

— Ты угрожаешь мне? — шипит предводитель, подлетая к брату и возвышаясь над ним, словно беспощадная волна, готовая отхлестать песчаный берег. Аскольд, к удивлению Поля, глядит на старшего брата без робости и страха.

— Ты оглох, братец? Я говорю, что спасаю тебя. Прошу, перестань отправлять Пламенных до Найтфэлла. В ратуше растет клубень нелестных слухов. Милорды догадываются, что ты, пользуясь своим положением, устраиваешь какие-то махинации с одаренными, — Поль видит, как бронзовое лицо предводителя краснеет от прилившего жара. Он стискивает зубы так, что их скрип доходит до его ушей. Аскольд все также невозмутим.

— Я предводитель Избирателей. Я сам решаю, как поступать с одаренными, — золотые наплечники на его широких плечах явственно мигают и блестят, словно в доказательство сказанных слов, — и мне не нужно разрешение твоих ратушных крысенышей.

— Когда ты стал таким безрассудным идиотом? — шипит Аскольд, щуря рыхлые веки, — я повторяю, Освальд: люди замечают неладное. Видят, что Пламенные покидают замки и поместья и куда-то бесследно исчезают. Продолжай в том же духе, и вопросы станут поступать от его величества Ризмунда.

— Вместо того, чтобы угнетать меня своими гадскими прогнозами, лучше бы защищал честь нашей семьи от нападок завистников, распускающих слухи. Найтфэлл и твой дом тоже.

— Нет, — Аскольд произнес это слово таким ледяным тоном, что казалось, сам Освальд невольно содрогнулся от холода, — мой дом — поместье в Золотом квартале, построенное, к счастью, достаточно далеко от проклятой дыры, носящей имя Найтфэлл.

— Предатель. Ты всегда таким был. Врагом всем нам, — предводитель цедит, и слюна брызгами летит с его искривленных от злости губ. Сенатор продолжает отражать ярость брата стеной выдержанного спокойствия.

— Враг не стал бы предупреждать тебя о надвигающейся буре, — хрипит Аскольд и отстраняется от Освальда. Предводитель не мешает ему брести неторопливым шагом к выходу, где стоит Поль. Тот, резко ожив, забарабанил костяшками по двери, что есть мочи. Сделал вид, будто не слышал их странной ругани, и что понятия не имеет о разгоревшимся споре. Хотя, Полю и без того нет дела до разборок в чужом семействе. Единственное, из-за чего он сейчас беспокоится, это о своем золоте. Предводитель, должно быть, пребывает в плохом расположении духа после разговора с братом и посему не захочет даже выслушать просьбу подчиненного.

Двери расходятся нараспашку перед растерявшимся Полем, и он видит мрачное, лишенное жизни лицо Аскольда. Нелепо ему улыбается и еще более нелепо кланяется.

— Сенатор Аскольд, — Избиратель согнулся пополам перед его светлостью, но тот не подал никакой реакции. Бросил на парнишку бесчувственный пустой взгляд и, словно призрак, пошел по коридору беззвучным, порхающим шагом. Собственно, обычное поведение сенатора.

Предводитель позволил войти, и только после озвученного разрешения Поль переступает порог. Видит Освальда за столом, и в глаза сразу бросается его ослепительная белоснежная улыбка. Ему удалось мгновенно спрятаться за маской, скрывающей изъяны. Поразительно. Еще пару минут назад он говорил, рыча, и носился по комнате, как ураган, а сейчас спокойно поглядывает на гостя из-под ресниц, не прекращая хвастаться ровным рядом зубов.

— Чего тебе, Дженкинс? — спрашивает предводитель, не прекращая тянуть концы алых губ вверх. Поль мнется, не зная, как вступить в разговор так, чтоб его не выгнали пинками. Твою мать, ругается в мыслях парень, я же ни хрена не придумал, что говорить.

— Я хотел просить вас… могли бы вы заранее выплатить мое жалование? На месяц вперед, — он нервно теребит белую перчатку, испачканную старой кровью. Освальд поднимает светлую бровь на ровный лоб. Когда Поль открывает рот, предводитель чувствует винный запашок, слитый с вонью перегара.

— Опять, Дженкинс? Не первый раз от тебя поступают такие сомнительные просьбы, — мужчина откидывается на спинку стула, расправляет плечи. Поль смотрит в ноги, не решаясь столкнуться с его ярко-голубыми глазами.

— Сейчас моя нужда запредельно высокая, — давит с трудом парень, — но, обещаю, следующего раза не будет.

— Интересно, откуда эта нужда берется. Хотя несложно догадаться, если знать, чем ты занят в свободное от службы время, — Освальд фыркает с таким пренебрежением, будто сам не проводит бесконечного много ночей в борделях Неказистого переулка в компании малолетних распутниц. Поль по-глупому лыбится, не считая нужным злить предводителя лишними возражениями, — я не плачу людям за безделие. Хочешь золота — тащи ко двору одаренных. За это я с радостью тебя озолочу.

— Н-но…

— Никаких «но», Дженкинс, — предводитель отодвинул ящик стола, достал оттуда свернутую трубочкой карту и расстелил ее под взором Поля. Выцветшая краска подсвечивала главные регионы королевства, и палец Освальда уткнулся в область, отмеченную бледно-зеленым цветом. Она окружала торговый тракт, идущий от Стоунвилля до Норквиля недалеко от Нефритовых рек. Поль плохо знал те земли, считал их унылый дырой и предпочитал обходить стороной, — Эти края давно не проверяли. Отправляйся туда, полагаю, улов будет стоящий.

Надо быть совсем идиотом, чтобы думать, будто у меня есть другой выбор, понимает Поль и тем не менее выпускает из губ раздосадованный вздох, пахнущий терпкой вишней. Смиренно кивает, принимая поручение, и предводитель передает ему сверток карты прямиком в руки.

Предводитель сказал, что не платит жалование бездельникам — тогда какого черта его сынишка Конрад непрерывно сосет золото из казны? Поль размышляет, лениво следуя до королевской конюшни, где он оставил своего скакуна невесть сколько дней назад, чтоб случайно не проиграть его в кости. Все знали, что Конрад неохотно исполняет долг Избирателя и чаще всего отдыхает в родовом замке на востоке, а монеты, тем временем, продолжают заполнять его личную сокровищницу. Все знали, но никто не задавал вопросов — Поль, разумеется, не хотел наводить шуму в одиночку. Раз уж все молчат, и я помолчу. Но, сохраняя молчание, он решает, что обязан ненавязчиво растолкать своих товарищей. С ними ему будет проще выполнить поручение и заработать с лихвой. Да, конечно, он серьезно нарушит выдвинутые Жучком сроки, поскольку до конца недели уж явно не успеет смотаться сначала на восток, а потом и на север, но и Жучок не настолько всевластен, чтоб найти его там. Да и кто в здравом уме понесется за Рудный пролив, кроме Избирателей? Поль заключает, что это здоровский план — спрятаться от Жучка, выполняя поручение предводителя. Там он добудет Пламенных, а вместе с ними и золото для покрытия долга. И, особенно умным он считает себя в момент, когда решает принудить товарищей Де Ян отправиться в поход вместе с ним. От охотников из других отрядов он слышал, что близнецы ускакали до Найтфэлла. К сожалению Поля, он не знал, что явиться в замок семейства без приглашения — смертельный приговор. Поэтому он отправляется в долгий путь налегке, не обременяя себя опасениями за свою жизнь.

Глава 7. Виктор

Вик сделал резкий выпад, Конрад закрылся мечом, и сталь звонко лязгнула. Солнце, полностью обнаженное от облаков, бело-желтым пятнышком сверкнуло в начищенном лезвии. Так ярко оно мигнуло, что черные глаза Вика ошпарило, но он не подал виду. Конрад вывернулся из захвата, концы остриев упали к земле, и он отпрыгнул на три шага назад, как кузнечик, перебравшийся на соседнюю травинку. Мальчишка тяжело дышал, его тонкие золотистые волосы с рыжим отливом насквозь промокли и прилипли ко лбу. Хрупкие плечи резво скакали вверх-вниз. Вик, наблюдая за младшим, отчетливо видел его усталость — Конрад снова совершил эту ошибку. Нельзя показывать сопернику то, как сильно тебя вымотали его атаки. Иначе он будет истощать тебя и дальше, пока ты сам не распластаешься у его сапог.

Пускай Конрад был вымотан изнурительной тренировкой еще час назад, сдаваться он не собирался. Одна пухлая мозоль на его указательном пальце лопнула, и разжиженная блекло-красная кровь потекла по фаланге. Наверное, это больно — держать рукоять меча израненной рукой, вечно царапаясь и проезжаясь о жесткую бычью кожу, но и это неудобство не вынуждало Конрада сложить оружие. За эти полторы недели, что старший тренирует его, он достиг небольших результатов: элементарно, не сыпался от первого же удара. Его изящный полуторный клинок рвался в бой против длинного и тяжелого меча Виктора, и от гремящих на весь двор ударов начищенную до блеска сталь бросало в дрожь. Вик снова подобрался к нему, началась череда выпадов и ловких блоков, а потом их танец прервало копье, разлучившее два пляшущих лезвия. Дебора ворвалась в их сражение так неожиданно, что Конни растерялся и ослабил хватку на мече. Сестра, воспользовавшись его уязвленностью, стала наносить град прозорливых и до одурение быстрых ударов. Древко мелькало возле его носа, виска, шеи, груди, коленей, ступней, и Дебби беспощадно наступала вперед, вынуждая младшего пятиться и уворачиваться из последних сил. К тому же, Виктор никуда не делся — он прижимал Конрада с другого курса. Пока одна близняшка носилась перед его лицом, второй мельтешил сбоку. Вместе им удалось загнать бедолагу в угол и уронить его на зад. Конни рухнул на землю, его прекрасный клинок упал рядом, и мальчишка завопил во всю глотку: сдаюсь!

— Так нечестно, — тут же запротестовал Конрад, обиженно складывая руки на груди, — вы вдвоем сплотились против меня одного!

— Конни так давно не странствовал по королевству в белом плаще, что позабыл, как несправедлив мир, — лепечет Виктор, облокачиваясь на свой массивный меч и смотря на младшего сверху вниз, — враги никогда не ходят поодиночке. Придется отбиваться от всех разом.

— И, да, считай, ты мертвец, — напомнила Дебора, направив острие своего копья в нос брата. Тот отмахнул копье с недовольным видом, словно прогнал бесящую муху, — будь я твоим врагом, я бы уже ликовала, насадив твой тощий зад на древко.

— Я выбираю лук и стрелы! —пищит Конрад, поднимаясь с земли на уставшие, шатающиеся ноги. Близнецы переглянулись друг с другом и засмеялись в голос, — да что вы ржете?! Я имею право отдать предпочтение дальнему бою. Эти ваши враги не успеют подступиться ко мне, как получат стрелу в лоб.

— Сомневаюсь, что ты настолько меткий, — дразнится Дебора, и Конрад, что ниже ее на целую голову, пытается схватиться за ее горло, но у него не выходит. Девушка без труда ловит его худенькую кисть и с глумливой улыбкой смотрит, как его намозоленные пальцы извиваются у ее подбородка.

— Идея с луком неплоха, — подмечает Виктор, отправляя свой учебный меч в ножны, — Конрад, до того как застрять в Коробочке, хорошо стрелял, — Вик не мог не вспомнить, как на одном задании по поимке беглых рабов Конрад взял прицел на щиколотке бежавшего мальчишки и попал точно в кость. Расстояние тогда было приличным — не меньше ста ярдов. Был у Конни и другой поразительный талант — стрелять прямиком из конского седла. Он запросто сочетал погоню и атаку, — Дебби, я могу оставить его на тебя? Смените меч на лук и потренируйтесь в стрельбе.

— Конечно, Вик. Я, все-таки, получше тебя в этом деле, — хвалебная ухмылка украсила длинное лицо Деборы. Вик закатил глаза, но все равно улыбнулся. Из них троих он хуже всех справлялся с луком и стрелами и никогда не мог понять, почему этот навык не поддается его кропотливым усилиям. Из пяти выстрелов он попадет в мишень не больше одного раза. Эту закономерность он заметил еще будучи новобранцем. В те дни ожесточенных и не прекращаемых тренировок он быстро уяснил, что дальний бой ему неподвластен. То же самое понял и Освальд, посему он достаточно скоро отстранил любимого первенца от учебного стрельбища. Дебора же, любившая отправляться с папенькой на охоту — на самом деле любившая быть везде, куда он шагнет — освоила лук без особых тяжб. Лук и копье — вот ее верные товарищи с тех пор, как она укрылась белым. Копье, однако, она любила чуть больше.

Вик покидал внутренний двор, краем глаза наблюдая за тем, как брат с сестрой несутся к оружейной, толкаясь и резвясь, словно выпущенные на свободу щенки. Смех Деборы и писк Конрада щипал его за уши до тех пор, пока он не скрылся за аркой, ведущей в чертог. При всей ненависти к лишнему шуму, Вик спокойно и даже с удовольствием слушал визги родичей, находя в них все тот же покой, что искал в часовне и борделях. Однако, их хохот стих, а покой медленно и вязко превращался в зудящее беспокойство, от которого сжимается сердце и сбивается дыхание. Он быстро передвигал ногами по чертогу, мчась к кухне и трапезной, чтобы проверить, как идет подготовка к пиршеству, что должно состояться сегодняшним вечером. Присцилла сказала, что тяготы главы семейства упадут на плечи Виктора, старшего сына — так оно и случилось. Все полторы недели пребывания в Найтфэлле он вынужден следить не только за тренировками Конрада, но и за приготовлениями к кровавому омыванию, которое ненавидел и ценил одновременно. Поэтому, чем ближе Вик подходил к поглощенной суетой кухне, тем больше робел. В этот раз он не просто будет участвовать в адском сумасшествии — он будет его организовывать. Впервые за свои прожитые двадцать лет. К счастью, он десяток раз видел отца за этим делом, поэтому не боялся оплошать. Все происходящее было хорошо ему знакомо.

Просторная кухня кишит разнородными ароматами: свежеиспеченным пирогами с курицей, зажаренной речной рыбой, нежнейшими сырами и кислой смородиной, которую повара замка любили пихать во все десерты. Он остановился недалеко от каменного островка, засыпанного мукой, и хмуро осмотрелся по сторонам. Массивные печи, стоявшие в ряд у стены, пыхтят, то возгораясь, то снова потухая, кухарки носятся от одного котла к другому, помешивая то закипающее вино с пряностями, то похлебку с мелко рубленными овощами. Дети кухарок, несколько мальцов не старше десяти лет, неуклюже и растеряно подают матерям приборы и специи. Женщины возмущенно орут, когда им приносят корицу вместо растертого в порошок бадьяна, и Вик морщится, проклиная все на свете за то, что у него такой чуткий слух. На кухне душно, громко и всюду царит беспорядок. Вик может смириться со всем, кроме второго.

— Милорд, — он неохотно открывает веки и смотрит на старого повара, работающего на Де Янов порядком тридцати лет. Вроде как его взяли на кухню Нэайтфэлла еще до появления при дворе Лоренса. Повар пузат, низок, и крайне волосат. Его обнаженные пухлые руки в сплошь покрыты шерстью, как у животного, — десерты могут подать чуть позже. Несколько опаздываем, — оповещает повар, очищая руки от рыбьей требухи полотенцем. Виктор стискивает зубы. Вот только этого ему не хватало.

— Ничего страшного, — выдавливает из себя Виктор с трудом. Если что-то пойдет не так на пиршестве перед омыванием, следующее застолье будет полно пирогов с человечиной. И этот повар будет их начинкой, — все-таки, десерты предпочитают после горячих блюд.

— Разумеется, — радушно улыбается тот, а после, смотря за спину милорда, ругает маленького помощника за то, что он уронил поварешку. Крик мужчины и звон бьющейся железки о каменный пол снова ранят нежные уши Виктора, и он, превозмогая себя, старается не выбежать из кухни, — как только гости отужинают мясом, мы наполним столы сливками и пирожными.

— Чудесный план, — толкая из себя улыбку заключает Виктор и торопливо уносится с кухни. В остальном все готово — кроме этих гребанные пирожных, повторяет в мыслях он и трет вспотевшее лицо мокрыми ладонями. Непонятно, он так взмок из-за невыносимого жара, пышущего на кухне, или от непередаваемого волнения перед сегодняшним вечером.

Виктор заглядывает в церемонную залу, где семейство Де Ян обычно принимают гостей. Вчера он приказал горничным отдраить полы, очистить камин от сгнивших бревен и выбить всю пыль с гобеленов — и, судя по всему, прислуга отлично справилась. Он идет вдоль стены, проводит пальцем по перекрещенным мечам, висящих между гобеленами, и смотрит на чистые подушечки пальцев. Ни одного пыльного пятнышка. Смотрит на рисунки гобеленов, где изображены цветочные узоры и герб Найэфтэлла, признавая, что они стали насыщеннее. Опускает глаза вниз и удостоверяется, что гранитная плитка пола блестит также, как старые трофейные мечи на стене. Камин радует его не меньше — присохшая копоть побледнела, и на днище можно увидеть ровные, еще не обгоревшие бревна. Два ряда длинных дубовых столов словно замерли в ожидании, когда их заставят тарелками и чашами. Помост для музыкантов тоже готов. Вик удовлетворённо выдыхает, бросая последний взгляд на нарядную залу, и направляется в свои покои, чтобы хорошенько приодеться к торжеству. У входа он видит двух юных виночерпиев, несущих изящные, стройные графины из хрусталя, наполненные приправленным вином, к столам.

Его покои, стоявшие на втором этаже, были, наверное, единственным помещением в замке, где было больше трех окон. Окно располагалось у кровати, в гардеробной, в горнице, приемной и даже возле его личной купальни. Еще в раннем юношестве он попросил снять с оконных отверстий свинцовые решетки и убрать плотные шторы, потому как полумгла и духота возвращали его в кровавый бассейн, находящийся в Коробочке. Он, к тому же, редко закрывал ставни. Захлопнуть их на защелку могли принудить разве что пурга, ливень или гром, который так громко рокотал, что у Вика не оставалось иного выбора. Он любил, когда в окно льется ясный солнечный свет и забегает свежий утренний ветерок. Из-за этой любви он нередко болел простудой, но, к счастью, в Коробочке оставались живые Пламенные, что могли уберечь его от лихорадки.

Виктор неспешно заворачивал в свою гардеробную, попутно избавляясь от промокшей в поту рубахи и шерстяного жилета. Сбросив с ног сапоги, он резко остановился, когда увидел портниху, стоящую между настенным крюком и громоздким сундуком. Она была явно новенькой, Вик видел эту девушку впервые. Присцилла, вероятно, наняла ее не так давно. Лицом она молода, но телом весьма зрелая — послеродовая припухлость все еще не сошла с живота и грудей.

— Милорд, — она поклонилась ему без всякой грации, но с очевидным почтением, — ваш дублет готов. Позвольте мне помочь вам одеть его.

Предложение девушки совершенно правильное — портнихи всегда следили за тем, чтобы их наряды хорошо сидели на вельможах. Присцилла, к примеру, никогда не одевалась сама и вечно надеялась на помощь портних или служанок. Но у Виктора были совсем другие правила, о которых явно не успела прознать эта новенькая. Он снова натянул улыбку, но его нижнее веко дернулось нервным тиком.

— Не стоит так утруждаться, — говорит он, скрипя зубами, — можешь идти.

— Мне совсем нетрудно, — отвечает та, неловко потирая пальцы, израненные иголками и булавками, — это моя обязанность. Я должна проверить, что не напортачила с мерками, ваша светлость.

— Уверен, ты отлично справилась. А если нет, я приглашу тебя и попрошу исправить недочеты, — от искусственной улыбки ему становилось больно. Или от ее напора. Или от представления о том, как она одевает его, случайно цепляя оголенную кожу своим пухлыми пальцами. Девушка подходит ближе, намериваясь снять с господина жилет. Виктор отшатывается, уворачиваясь от ее нахальных рук.