Забытые

Слышится шорох. Точно Дитси, испытывая терпение охотников, возится с рукавицами или подолом фартука. Потом гремят железки. Она роется в ящике с ключами от комнат и сундуков для хранения вещей. Вместо того, чтобы вытянуть первый попавшийся ключ, она перебирает бородки, словно в надежде, что Избиратели уйдут, решив прекратить нудное ожидание. А воздух все еще свистит, выбираясь из ее открытых сухих губ, и каждый ее хриплый вздох вынуждает Ливви ежится. Пламенная вжимается в уголок, втиснутая между холодной стеной и полками, и так крепко впивается рукой в свой рот, что на щеках остаются светло-красные овалы от ее пальцев. Из ноздрей выходят горячие вздохи, и Лив пробирает ледяной ужас от мысли, что один из Избирателей ее слышит и уже стоит возле шерстяной шторки, готовый ворваться в ее маленькое укрытие. Но тут случается нечто другое — не успела монашка вручить мужчинам ключи, как в гостиницу прибыл Святейшество. Лив узнала его сразу, как только раздался знакомый старческий голос, пронизанный болезнью:

— Господа. Я польщен, — говорит дядюшка Барк, и слезы бросаются на золотые глаза Лив. Она знает: если дядюшка окажет сопротивление Избирателям, они убьют его. Возможно, мучительно, возможно, на виду у всех монахов и монашек. Потому что таков древний закон — сопротивление Избирателям карается смертью. Их не остановит не священность монастыря, ни ангелы, ни сам Бог. Никто не указ людям, одетых в белое, и тем более они не станут прислушиваться к такой молчаливой и тихой советнице, как совесть. В груди Лив накаляется жар, когда она понимает, что ее самые близкие люди — Гретта и Барк — не доживут до завтрашнего дня из-за нее. Спасая милую никчемную Ливви они погибнут от руки охотников. Казалось, что дядюшка, что Гретта, всегда были к этому готовы. Во рту Лив вяжет горькая слюна от этой мысли, — впервые вижу на пороге своего монастыря белых гостей. Чем заслужил скромный слуга Солнца такую честь?

— Мы ищем ночлег, — отвечает мужчина с приятным голосом. Кажется, будто он прекрасно догадывается, что ему здесь ни рады, — вблизи столицы нет монастырей, но я наслышан об их добродетели.

— Все верно, — в словах Барка слышится улыбка, скрывающая растущее презрение, — Солнце призывает возлюбить всех, кто сотворён из его тепла, и обязывает ни в коем случае не отказывать им в помощи. Я, как настоятель храма, исполняю его волю, — хромые шаги зашаркали возле прилавка. Видимо, дядюшка Барк сместил перепуганную Дитси, чтобы достать ключ. Снова гремят железяки, но в этот раз шум прекращается довольно быстро, и вот Лив слышит тихую благодарность, сказанную шепотом. Охотники взяли ключ, бросив невзрачное «спасибо», — Дитси, — обратился Святейшество к монашке, — будь добра, проводи уважаемых путников до их комнаты и помоги им обустроиться.

— Конрад, Поль, идите без меня, — вдруг заявляет приятный мужской голос, — я бы пообщался с настоятелем храма.

— Серьезно, Вик? У тебя остались силы на болтовню? — доносится третий голос, прозвучавший в беседе впервые. Ливви хмурится. Этот голос не так груб, как у второго, но и не так глубок, как у первого.

— Иди, Конрад, — настойчивее говорит мужчина, легонько толкая своего друга в плечи, — я присоединюсь к вам позже.

Коридор, отведенный спальным комнатам, заполняется топотом трех пар ног. Святейшество и один из охотников по имени Вик остаются в прихожей, но, увы, ненадолго. Уже в следующее мгновение, как только одна из дверей опочивален захлопывается, они вдвоем идут в холл. Чем ближе они были, тем громче пищали скрипучие половицы. Сердце Лив дрогнуло и замерло. Она сама вся натянулась и напряглась, как струна, и задержала дыхание, лишь бы не выдать своего присутствия. Сквозь тонкую щель шторы она видит, как в блеске извивающегося костра мельтешат два силуэта: один пухлый и низкий, второй, полная противоположность, высокий и стройный. Дядюшка Барк, извинясь за свои больные ноги, садится на стул возле очага, а незнакомец присесть отказывается. Вместо этого он ходит по небольшому гостиному холлу, осматриваясь с таким лицом, будто он что-то потерял. Лив видит, как льется по его широким плечам белый плащ, как томно поблескивает золотой полумесяц в белоснежных складках, и слез в ее глазах становится больше.

— Так значит, вы настоятель храма? — вдруг охотник начинает разговор. Лив видит в прорези шторы дядюшку и радуется, когда не находит в его заплывших глазах пугливой растерянности. Вместо робости его пухлое лицо выражает сдержанность, твердость и уверенность, — что же это значит?

— Это значит, что я здесь главный, — улыбается Святейшество, и уголки тонких губ упираются в розовые щечки, — говоря вашим языком, я местный предводитель.

Незнакомец усмехается. Видно, оценил ловкое сравнение дядюшки.

— Кто нарек вас главным? — продолжает любопытствовать тот, шагая вдоль и поперек комнаты. Его лицо, длинное и светлое, украшенное белокурым витками волос, опущено в пол. Он что-то рассматривает, там, внизу, но Лив не может понять, что интересного он нашел в неровных краях плесневелых половиц.

— Остальные монахи, — пожал своими круглыми и мягкими плечами дядюшка, — они сами выбрали меня. Но, полагаю, это решение как и все прочие воля Солнца.

— Слышал, власть Безликого не особа сильна в северных краях.

— Судя по тому, что мне известно о столице, он и там почти забыт, — резко отвечает дядя Барк, и улыбка падает с его розового лица. Лив закусывает губу. Смелое заявление, больше напоминающее обвинение, звенело эхом в ее ушах. Что он пытался этим сказать? Что столица, угнетающая одаренных, превратилась в безбожную обитель порока? Что люди, рожденные под золотыми и мраморными кровлями усадьб, давно оставлены Богом? Святейшество имел право на это мнение, но вряд ли он имел право делится им с Избирателем.

— Отнюдь, — отвечает абсолютно ровным тоном охотник, будто упрек Барка был не больше, чем плодом его воображения, — столица вся во власти Солнца. Так было в начале времен и так будет в конце. Благодаря нам милость Безликого еще нескоро оставит Эфирит.

— Нам? — губы дядюшки озаряются кривой улыбкой. Незнакомец уверенно кивает.

— Конечно. Что ваш монастырь, что наш орден, все это существует во имя Его. Наш долг — исполнять волю Солнца, дабы оно никогда не ушло из мира смертных, — незнакомец опустился к полу. Теперь он не просто разглядывал половицы, он их трогал, собирая крупицы пыли белыми перчатками. Ливви, рассматривающая согнутую пополам белую фигуру, глубоко насупилась. Чем же он так увлечен? Казалось, внимательно наблюдающий за ним дядюшка тоже размышляет об этом, — храмы и белый орден должны быть сплочены. Мы боремся за одну идею. Согласны со мной, настоятель?

— Не понимаю, к чему вы клоните, господин.

В этот момент незнакомец выпрямляется, прекратив донимать половицы. На его ладони, скрытой за белой перчаткой, отчетливо виднеются несколько рыжих волосинок. Они словно искры, вылетевшие из костра прямиком в белоснежную вуаль сугроба. Дядюшка стискивает челюсти, и взгляд его тяжелеет. Лив, рассматривая свисающие с краев перчатки нити огненных прядей, с трудом различает рыжеватый блеск. Его подсвечивает пышущий жаром очаг. Избиратель, вытягивая вперед руку, смотрит на Святейшество, а Лив остается лишь разглядывать его белокурый затылок. Она быстро догадывается, как эта улика очутилась в холле гостиницы —волоски упали с ее головы или головы Гретты, пока они подметали полы. Вот почему перед уборкой следует заплетать косу.

— Вы же не станете идти против Божественной воли, настоятель? — аккуратно допытывается незнакомец, легким и невесомым взмахом стряхивая с руки волосы, — если бы в храме оказалась хоть одна Пламенная душа, вы бы не стали прятать ее, наперекор законам белого ордена?

— Разумеется, нет, — ровным, бесчувственным голосом отвечает дядюшка Барк. Лив требуется немало усилий, чтобы подавить рвущийся наружу всхлип, — правда, не понимаю, к чему эти разговоры о Боге. Ваша охота и Божественный замысел мало чем связаны.

— Вот как. Обычно, так говорят люди, которые, увы, имеют наглость противиться древним порядкам, —незнакомец шагает к Святейшеству с грацией хищника, подбирающегося к жертве. Тот, однако, не выдает опаски, и смотрит в длинное лицо Избирателя без всякого страха.

— Я отдал вере всю свою жизнь. Я вырос в этом монастыре. Познавал грамоту по святым писаниям и учился говорению, выводя сотни молитвенных строк, — дядюшка медленно встает со стула, его седая голова опрокидывается назад, и поблекшие от старости глаза вонзаются в лицо охотника с вызовом, — и ни разу, ни разу в Солнечных трактатах я не встречал и намека на одобрение рабства. Безликий дал Пламенным жизнь. Вы же, господин, ее отняли. Не нужно сравнивать мой монастырь с вашим богохульным орденом.

Наступает молчание. У Лив дрожат губы, из глаз наперебой выскакивают грозди слез. Она смотрит в щель, видит две фигуры, напряженные и враждебные, словно вышедшие на поле брани рыцари из разных королевств. Казалось, в любой момент начнется дуэль, нет, настоящая война. Страшнее той, что устроил Сильвуд, прозванный Отважным Изгоем. И Лив знала, что у старого, больного и немощного старика нет ни единого шанса на победу.

— Вы скрываете их, — говорит незнакомец, возвышаясь над Барком, как скала, вставшая клыком над гладью моря. Его слова прозвучали как приговор, который нельзя ни обжаловать, ни смягчить. От всего происходящего у Лив закружилась голова.

— Вы не в силах этого доказать, — отвечает Святейшество, продолжая сохранять свой невозмутимый вид, — не станете же вы переворачивать вверх дном святое место? Не станете же вы лить кровь невинных в станах дома Солнца?

На кроткое мгновение чувствуется, что Избиратель сбит с толку. Не знает, чем парировать вопросы настоятеля, и не знает, как поступить. Лив успела понадеяться, что охотник сдастся, прекратит накалять воздух своими угрозами и скроется в одной из спален. Ее наивность, как и всегда, породила лишь разочарование.

Избиратель хватается за рукоять меча, сталь выскальзывает из ножны со злостным лязгом, и сердце Пламенной падает в пятки. С искусанных губ срывается вздох. Она смотрит, как кончик лезвия упирается в пухлую шею дядюшки, и их силуэты размываются из-за новой порции слез.

— Если вы укрываете одаренных, — говорит незнакомец голосом менее нежным, чем раньше, — то ваша кровь не невинна. Она ядовита, отравлена ложной верой. И пролить ее – мой священный долг.

Он пнул Святейшество по колену, и старик, испустив приглушенный стон, рухнул на пол. Его седая голова опустилась, мягкий подбородок уткнулся в грудь, а меч, парящий в нескольких дюймах от его затылка, застыл в воздухе. В чистой грани отражался бьющийся в танце огонь, полыхающий в очаге.

Он убьет его, думает Лив, и эта мысль, пульсируя тревогой, проходится по голове волной.

Мой дядюшка Барк умрет. Умрет из-за меня.

— Даю последний шанс сознаться мне, — требует незнакомец, меч, переливающийся пламенем, грозится войти в череп, — вы наверняка знаете, чем заканчиваются попытки идти против воли белых охотников. Или мне напомнить вам?

— Не стоит. Давайте не будем попусту тратить время, — говорит Барк, и его глаза, налитые кровью, поднимаются вверх. Меч все еще парит в воздухе.

— Я понял, что что-то не так, почти сразу, — вещает охотник, не уводя острия от седой макушки, — когда взошел на землю вашего монастыря, я почувствовал страх. Он был таким же явственным, как ветер, пронизанный холодом. Но еще заметнее был ужас. Я видел его в глазах служителей, что безмолвно следили за мной и моими товарищами. Сначала я подумал — они боятся нас, ровно как и все остальные. В этом нет ничего удивительного или странного, ведь любой в королевстве будет испытывать страх при виде белых плащей. Для этого необязательно укрывать одаренных. Но потом я увидел лицо той милой старушки из прихожей и все встало на свои места. Это был не страх перед охотниками. Это был страх за свою жизнь. Его, обычно, испытывают изменники, те, кто плевал на законы ордена. Поверьте моему опыту: я уже достаточно долго ношу белый плащ, чтобы различать эти два похожих чувства.

— Ну так чего вы ждете? — спокойно отвечает Барк и подается вперед, насаживая свою шею на острие, — вы сделали выводы. Ваше чутье, как и говорят в народе, остро, словно осиное жало. Но я не стану потакать вашей жестокости из страха. Думаете, я боюсь смерти? Она приведет меня к Солнцу. И восходя к нему я буду знать, что отдал душу в борьбе со злом.

Незнакомец не отвечает. Вместо слов он извергает невнятный звук, помесь вздоха и рыка, а его рука, держащая меч, взлетает в замахе. В следующее мгновение сталь окажется в голове дядюшки Барка; он, зажмурившись, ожидал ее удара. Но удара не последовало. Лив, выскочившая из своего укрытия, отвлекла Избирателя криком:

— Нет! — меч снова застывает в воздухе. Незнакомец поворачивается через плечо и смотрит на рыжую незнакомку черными, как уголь, глазами. Смотрит до одури неотрывно, пристально. Обводит глазами каждую детальку ее силуэта, изучает так подробно, словно она страница книги, исписанной увлекательным сюжетом. Лив осторожно шагает навстречу охотнику и тоже разглядывает его, но не с интересом, а с мольбой. Безмолвно умоляет его о пощаде. Она вытягивает вперед руки, и из-под рукавиц высовываются тонкие кисти, подрагивающие от волнения — охотник невольно пускает взгляд на них. Его светлое лицо озаряется замешательством.

— П-прошу…, — слезы забили все пазухи. Комок соплей, перекрывший глотку, мешал ей глубоко вздохнуть. Лив, тянущая руки к незнакомцу, призывала связать их, — я п-пойду с вами. П-пойду, честное слово. Только пощадите дядюшку.

— Он оказал сопротивление, — ответ, звучащий, как отказ, окатил Лив новой волной жара. Она перевела взгляд с охотника на дядюшку и пожалела об этом. Его лицо, дотоле сердитое и непреклонное, полностью изменилось. Он сидел на коленях, смотря на Пламенную стеклянными глазами, смотрел на нее так, будто ее вид причиняет ему боль. Лив дернула губу зубами.

— Простите его, — шепчет она, жмуря веки. Еще одна кристальная горошина упала на щеку, — молю, простите его. Я сделаю все, что велите, только не трогайте дядюшку.

— Ангел мой, что же ты наделала…, — скорбь, звенящая в голосе Святейшества, зарядила Лив оплеуху. Ее почти покачнуло из-за чувства вины, сожаления и страха разлуки. Даже если Избиратель смилуется и оставит его в живых, Лив навеки покинет монастырь и больше никогда не увидится с дядюшкой. Не будет учиться грамоте в скриптории, не услышит его молитв, не увидит доброй улыбки и не почувствует мягкой руки, гладящей ее затылок. Она потеряет своего защитника, своего наставника, своего отца. Отца не по крови, но не менее родного.

Избиратель вдруг опустил меч. Пока Лив, глотающая слезы и давящаяся всхлипами, стояла, зажмурив веки, сталь спряталась в ножнах. Девушка медленно распахнула глаза. Охотник отошел на пару шагов назад.

— Хорошо, — сказал он, испепеляя взглядом ее затылок, спрятавшийся за копной густых и непослушных волос. Он отошел ко входной арке, наблюдая за ними оттуда, — ты сдержишь слово, Пламенная? Если я пощажу его, ты будешь послушна?

— К-конечно, — она суетливо вытирала мокрые щеки, попутно очищая лицо от прилипших волосинок. Быть послушной — лучший из ее талантов, — м-могу я… могу я обнять дядюшку напоследок?

Охотник кивнул, поджав губы. Лив подумывала о том, что он удивительно добр. После всех рассказов Гретты о белых монстрах в плащах она представляла их совсем иначе. Этот мужчина, награжденный природой белокурыми волосами и угольно-черными глазами, не должен был щадить дядюшку. И ее не должен был слушать. И, чего уж там, не должен был позволять им прощаться. Но позволил. Лив шмыгнула носом и повернулась к Святейшеству — лицо его так искажено болью, словно тело изрезано ножом на лоскуты. Но, к счастью, Барк был цел и невредим, и все благодаря милосердному охотнику.

— Нет, дочь моя, — дядюшка хлюпает носом, обнимая Пламенную за плечи. Она помогает ему подняться на ноги и орошает его пухлую шею слезами, — как же так? Как же я теперь буду без своего ангела?

— Со мной все будет хорошо, — она пытается утешить его, но говорит дрожащим голосом и плачет навзрыд, так, что грудь начинает пульсировать при вздохах.

— Этого не должно было случиться. Не должно…, — повторяет он, воя от горечи. Его голос режет одаренной слух. Она мельком смотрит на своего похитителя, смиренно ожидающего на пороге холла в проеме арки. В нем нет и капли злобы, ликования или насмехательства над их горем. Может даже показаться, будто он им сожалеет.

— Спасибо за все, дядюшка, — шепчет Лив и, прежде чем отстранится, крепко прижимается ладонями к его груди и их озаряет золотой свет. Барк, пораженный теплом ее рук, смотрит на Пламенную широко раскрытыми глазами. Она щупает больные легкие, больное сердце, больной желудок — дар шептал ей, что у Святейшество почти не осталось здоровых органов — а затем, со скоростью сверкнувшей молнии, его тело исцеляется. Теперь он полностью здоров. Лив отходит на шаг назад и вяло ему улыбается.

— Нет… Совушка, что ты наделала? — молвит он, трогая свою грудь. Он смотрит то на ладони Пламенной, то в ее золотые глаза, вид его остается растерянным, — я же говорил тебе. Говорил, что не надо…

— Прощай, дядюшка, — она целует его в лоб, улыбается трясущимися уголками губ и поворачивается к Вику. В этот момент их взгляды сталкиваются, и Лив понимает, что не испытывает перед охотником страха. Он ничуть ее не устрашает. Он протягивает ей руку, на его алых губах лежит мягкая улыбка, необычная, будто завлекающая в ловушку. Будто за ее приторным фасадом скрывается нечто дурное, но Ливви, с рождения не способная разглядеть второе дно, не видит ничего подозрительного. В ее сердце теснится боль от разлуки и смирение. Принимая протянутую руку и трогая ворсистый бархат белой перчатки, она вовсе задумывается: точно ли перед ней Избиратель, или он один из добрых рыцарей, наподобие тех, что живут на строках любовных поэм?

— Простите, — говорит вдруг охотник, смотря через плечо Лив на погрязшего в горе старика. Барк сидит напротив очага, спрятав лицо в ладонях, — простите за то, что угрожал вам.

Святейшество молчит. Конечно, что ему сказать человеку, который только что разрушил жизнь его любимой воспитанницы? Вик аккуратно сжимает пальцы Лив в своей ладони, безмолвно намекая, что им нужно идти — девушка, как и обещала, не противиться. Она чувствует непонятную нежность в его прикосновении — в прикосновении охотника, который наверняка погубил немало душ. Только эта мысль не позволяла Пламенной растаять в его руках. Она подняла взгляд к его глазам и, сама того не заметив, утонула в их черной пучине.

И вдруг из ниоткуда выпрыгивает Гретта. Лив не успела прийти в себя, как перед ней мелькнуло стройное тело подруги. Она оттолкнула Ливви назад и, вооружившись ключом, поранила щеку Избирателя. Лицо у Гретты искривляется от ярости, рука дрожит, волосы, отливающие огненным блеском, взлохмачены. Видать, она пряталась за прилавком Дитси, где достала ключ и откуда перешла в нападение. Ее появления не ожидал даже сам Вик. Он отшатнулся, дотронулся до царапины на щеке и несколько капель крови упали на подушечки пальцев. Алая полоса шла от уголка губы до скулы. Еще немного, и он бы лишился глаза.

— Гретта! — ахнула Ливви в ужасе, боясь даже представить, что теперь с ними сделают Избиратели. Гретта, судя по всему, так охвачена гневом, что ей на последствия глубоко плевать.

— Беги, Лив, — цедит Гретта, толкая подружку к выходу. Меж ее тонких изящных палец торчит острая бородка ключа, томно переливающаяся кровавым следом. Ливви, тем не менее, не двигается.

— Твоя подруга дала обещание, — спокойно произнес Вик, выпрямившись и расправив плечи. Лицо его выражало исключительное равнодушие. Глубокая ссадина на лице пестрела бордовым, — она обещала быть послушной взамен на жизнь настоятеля.

— Я тебе таких обещаний не давала, — едва ли не рыком отвечает Гретта, ее разъярённые глаза мечутся от напуганной Лив до ошеломленного дяди Барка, наблюдающего за ними с открытым ртом. Охотник продолжает выказывать смирение. Ни один мускул в его теле не дрогнул, хотя он вполне мог отрезать ей руку за столь рьяное сопротивление, — ну же, Лив, почему ты стоишь? — тараторит Гретта, но та, как всегда, гораздо лишь тихонько плакать.

— Гретта, не надо, — шепчет она, медленно подходя к подружке. После смерти Сильвуда ее разум и так страдал, а теперь, казалось, она окончательно свихнулась, — бороться бессмысленно. Давай не будем злить их, умоляю, — трясущаяся и мокрая ладонь Лив коснулась сжатого кулака, откуда торчала бородка ключа. Забавно, как схожи их мысли в этот момент — обе думают друг о друге одинаково. Лив считает Грету безумной, и Грета считает Лив такой.

Глаза Гретты бурлят чувствами: она смотрит на подругу одновременно с жалостью и негодованием. Смотрит, как на предателя и как на младшую сестренку, что боится не угодить родителям и получить подзатыльник. Их безмолвная беседа прерывается, когда Вик, потерявший терпение, хватает красную копну волос Гретты и тянет ее на пол. Лив громко ахает, смотря на Избирателя широко разинутыми глазами, дядя Барк вспрыгивает со стула, словно натянутая пружина.

— Отпусти ее! — почти кричит Святейшество, впервые за долгое время его тон чист и грозен, не уязвлённый болезнями. Вик не реагирует на голос — его глаза устремлены в лицо Лив, на котором не осталось сухого места. Гретта усердно врывается, пытается поцарапать охотника, но каждое ее движение посылает лишь волны боли. Хватка на волосах становится крепче.

— Я убью ее, — спокойно оповещает Избиратель, и у Лив кружится голова от страха, — убью за попытку навредить мне, охотнику при исполнении.

— Нет, — ноги ее ослабели, — нет, не надо, она не ведала, что творит! Хотите, каяться за нее буду? — голос Лив съезжает на писк. Вик сжимает челюсти, почему-то он не в силах отвернуться от ее искаженной страхом физиономии, — хотите, на коленях молить буду? Хотите, приму наказание вместо нее?

— Лив, — рычит Гретта злостно, обхватывая пальцами белую перчатку, запутавшуюся в ее волосах, — не смей унижаться перед этим подонком. Это ему самое место на коленях.

— Кажется, твоя подружка очень хочет умереть, — нервной улыбкой отвечает Вик, на его руке остаются вырванные клочки ее волос, — что будем с этим делать?

Лив открывает губы, чтобы ответить, но замолкает, когда чувствует холодок острой стали у своей шеи. Некто, подобравшийся сзади, приставил кинжал к ее горлу. Вик смотрит на своего товарища и его хватка слабеет.

—Охренеть. Аж две Пламенные, — ахает мужчина, обладатель грубоватого голоса, и Лив громко сглатывает, посматривая вниз, на стальные грани, в которых отражаются ее напуганные золотые глаза, — я богат, мать твою.

— Поль, — предупреждающе говорит Вик, — отпусти ее.

— Ты думаешь, я намерен убить ее? — смешком отвечает Поль, его кинжал все также осыпает смертельными поцелуями нежную кожу одаренной, — я по-твоему совсем идиот? Она нужна мне живой. Мне платят за живых Пламенных, а не мертвых.