Приговоренная мужем. Спасенная и обмантутая

— Повернитесь на бок.

— Зачем?

— Хочу проверить ещё одну реакцию.

Я с трудом повернулась. Рёбра тут же отозвались болью. Доктор придержал меня за плечо и приподнял край повязки на спине. Холодный воздух коснулся зудящей кожи.

Несколько секунд он молчал.

— Ну?

Он снова закрыл спину тканью и поправил повязку.

— Реакция держится.

— Это хорошо? — спросила я, не понимая, что он делает.

— Это значит, что реакция держится. Посмотрим.

— На что? — спросила я, понимая, что он чем-то озадачен.

Доктор не ответил. Я проследила за его взглядом. Белая точка мела на коже. Та самая отметка.

Доктор отложил книгу. Подвинул лампу ближе. Золотой свет упал на мою шею, тёплый, мягкий. Пальцы коснулись кожи. Я вздрогнула.

— Не двигайтесь. Вы становитесь всё интереснее и интереснее.

Он стёр грязь вокруг отметки. Замер. Перешёл на другую сторону. Проверил вторую. Его рука остановилась.

Я почувствовала, как сердце ускоряется. Стучит всё быстрее и быстрее, разгоняя кровь по венам.

— Ну скажите, что там? Может, хватит меня мучить?

Молчание.

— Доктор?

Он наклонился ещё ближе. Так близко, что я видела отражение лампы в стёклах его маски.

— Что там?!

Доктор вдруг достал мел. Поставил новую точку. Не дальше по ходу чёрной вены. Ближе. К основанию.

Я не сразу поняла. Потом поняла.

Чернота не дошла до старой отметки. Наоборот. Между белой точкой и концом почерневшего сосуда появился тонкий участок чистой кожи. Совсем небольшой. Толщиной с ноготь. Но он был.

Я перестала дышать.

— Она…

Доктор молчал.

— Она стала меньше? Чернота отступила?

Он провёл пальцем по коже. Снова сравнил. Потом посмотрел на мои ногти. На язык. Взял пробирку с кровью. Чёрные нити внутри всё ещё клубились, но теперь я тоже увидела: их стало меньше. Или мне хотелось так думать.

— Доктор… Я прошу вас. Не надо молчать…

Он медленно поднял голову.

Я ждала улыбку. Насмешку. Очередную ужасную шутку. «Ну вот, мадам, вы портите мою статистику. Как вам не стыдно». «Поздравляю, вы ломаете все мои теории».

Ничего.

За чёрными стёклами маски я впервые почувствовала не холод. Не веселье. Не равнодушие.

Изумление. Настоящее. Чистое. Почти детское. И от этого мне стало страшнее всего. Потому что человек, который не знает, пугает сильнее человека, который знает.

— Что со мной? — прошептала я, чувствуя тревогу в голосе.

Он посмотрел на мою шею. Потом — на край одеяла у плеча, за которым скрывалась повязка. И снова на шею.

Я не поняла, зачем.

Доктор ещё несколько секунд смотрел на меня. Потом тихо, почти восхищённо произнёс:

— Мадам… кажется, чума передумала вас убивать.

Я судорожно вдохнула. Воздух вошёл в грудь легко, без привычного хрипа.

Он наклонился ближе, разглядывая чёрные сосуды так, словно меня самой уже не существовало. Словно я была не женщиной, а задачей, которую ему подбросили.

И добавил с совершенно счастливой интонацией:

— Какая прелесть. Вы только взяли и испортили мне всю статистику смертности!

Глава 30

Я смотрела на него, пытаясь понять, услышала ли правильно.

Мозг отказывался складывать слова в смысл.

Чума отступала. Нет. Не исчезла. Не растворилась каким-то чудом из крови. Чёрные сосуды всё ещё тянулись по шее, язык наверняка оставался таким же страшным, а слабость никуда не делась.

Но между белой точкой, которую Доктор поставил мелом, и краем чёрной прожилки действительно появилась полоска чистой кожи.

Совсем крошечная. Тоньше нитки. Но раньше её не было.

Я судорожно провела пальцами по шее, пытаясь нащупать эту границу сама, своими руками, убедиться, что это не бред лихорадки.

— Не трогайте, не чешите, не теребите.

Доктор перехватил моё запястье. Пальцы его были горячими, сухими, и хватка — той самой, точной, без лишнего усилия.

— Я хочу убедиться.

— В чём? В том, что я нарисовал точку не там? — Он отпустил мою руку и снова придвинул лампу. Золотой свет лёг на кожу тёплым пятном. — Мадам, я иногда совершаю ошибки. Но пока не настолько художественные.

Он наклонился так близко, что длинный клюв маски едва не коснулся моего подбородка. Я чувствовала запах кожи, трав и того сухого, стерильного аромата, который исходил от его одежды. Доктор рассматривал мою шею с тем же сосредоточенным вниманием, с каким ювелир изучает трещину в камне.

Я лежала под одеялом, стараясь не двигаться. И теперь эта необходимость казалась особенно унизительной.

Под одеялом на мне не было ничего. Совсем. Ни платья. Ни сорочки. Ни белья. Только шерстяная ткань, пахнущая дымом и чужими руками, и голая кожа, которая помнила, как холодный воздух коснулся её, пока я была без сознания.

Стоило вспомнить об этом, как жар мгновенно вернулся к лицу. Не лихорадочный. Другой. К счастью, Доктора занимала моя шея. Потом глаза. Потом ногти.

Мои же мысли занимало то, что ещё несколько минут назад он разрезал на мне платье, снял его и успел неизвестно что сделать со спиной, что она теперь чешется.

Я повела плечом. Под повязкой между лопатками снова зачесалось. Не глубоко. По самой коже.

Доктор тут же поднял голову.

— Не трогать! — Его голос показался мне резким.

— Я ничего не делаю, — произнесла я.

— Вы только что подумали сделать. — В его голосе снова появилась насмешка.

Я уставилась на него.

— Вы теперь и мысли читаете?

— Нет. У вас просто очень выразительные плечи. Они двигаются ровно за секунду до того, как рука начинает тянуться к спине. Профессиональная деформация. Я научился предугадывать жесты пациентов.

Он снова коснулся моей шеи. Я замолчала.

Пульс под его пальцами бился быстро, но уже не так тяжело, как раньше. Каждый вдох всё ещё царапал грудь изнутри, однако больше не приходилось буквально проталкивать воздух через сжатое горло.

Я осторожно вдохнула глубже. Получилось. Ещё раз. Боль осталась. Хрипа почти не было.

На глаза навернулись слёзы. На этот раз я даже не пыталась их скрыть. Они потекли по вискам, смешиваясь с грязью и потом, и я просто лежала, дышала и плакала одновременно.

— Что опять потекло из глаз? — спросил Доктор, не отрываясь от наблюдения. Палец его скользнул по краю чёрной прожилки, проверяя, не продвинулась ли она.

— Я… я дышу, — прошептала я, чувствуя, что мне стало легче.

— Поздравляю. Многие люди занимаются этим всю жизнь и почему-то не считают достижением, — усмехнулся он.

Я засмеялась. Вернее, попыталась. Смех тут же перешёл в кашель, но теперь из горла не хлынула кровь. Я прижала кулак к губам и замерла.

Доктор тоже. Несколько секунд мы оба смотрели на мою руку. Чисто. Ни капли. Ни тёмного мазка. Ничего.

Я медленно разжала пальцы. Ладонь была влажной от слюны, но чистой.

— Крови нет, — удивленно произнесла я, не веря своим глазам.

Глава 31

Он уже тянулся к пробиркам. Пальцы перебегали по стеклу, выбирая нужную.

— Рано радоваться, — проворчал он.

— Вы вообще умеете радоваться вместе с людьми? — Я нахмурилась.

— Разумеется. Я только что очень радовался вашей испорченной статистике. Вы сами были свидетелем этой радости, — произнёс он, не оборачиваясь.

— Это не считается.

— Тогда нет. Я же сказал. Искать во мне что-то хорошее — бессмысленное и глупое занятие.

Он достал часы. Щёлкнула крышка. Стрелка дрогнула в золотом свете лампы. Доктор снова посмотрел на отметку на моей шее, что-то записал в книжку и поставил рядом время. Слишком тщательно. Слишком аккуратно для человека, который минуту назад кричал на кучера.

Я следила за пером. За тем, как оно выводит цифры, как ставит точку, как замирает над строкой.

— Вы ожидали этого? — спросила я, понимая, что чувствую себя намного лучше. И никак не могу этого объяснить.

Перо остановилось. Всего на мгновение. Но я заметила.

Доктор продолжил писать.

— Я много чего ожидаю. Именно поэтому меня так раздражает, когда мир выбирает другие варианты.

— Я спрашиваю про чуму.

— А я отвечаю про мир. Мы оба сегодня немного уклончивы, — протянул он, пока я пыталась осознать, что силы потихоньку возвращаются ко мне.

Он захлопнул книгу. Ответ мне не понравился. Но сил спорить не осталось. Я откинулась на кушетку и закрыла глаза. Дышать было легче. Думать — тяжелее.

Карета качнулась сильнее. Колёса сменили ритм. Дорога стала ровнее, и стук копыт изменился — из глухого, вязкого превратился в звонкий, твёрдый. Брусчатка. Мы въехали на мощёную дорогу.

За стенкой что-то изменилось. Сначала я не поняла что. Потом услышала голоса. Не голоса людей Доктора. Чужие. Много. Слишком много для пустой дороги.

Карета замедлилась.

За окном протяжно закричала женщина. Не от боли. От отчаяния. Так кричат, когда просят, а им отказывают. Почти сразу раздался детский плач. Тонкий, надрывный, тот самый, от которого у меня всегда сжималось горло.

Я повернула голову. Шторка была опущена. Тёмная ткань колыхалась от тряски.

Доктор продолжал складывать инструменты, словно ничего не услышал. Металлический стержень лёг в футляр. Пробирка — в гнездо. Ткань — в контейнер.

— Что там? — встревоженно спросила я, пытаясь понять, что происходит и откуда эти крики. — Я слышу голоса.

— Тогда зачем спрашиваете?

Я зло посмотрела на него и протянула руку к шторке. Пальцы коснулись плотной ткани.

— Я бы не советовал, — послышался негромкий спокойный голос.

Пальцы замерли.

— Почему?

— Потому что вы голая. Благородная обнажённая дама разъезжает голая в карете. Вы представляете, что о вас подумают? — усмехнулся он. — Хотя, кажется, им есть о чём подумать, кроме вас.

Я медленно отдёрнула руку. Он даже не повернулся. Уложил последнюю склянку в ящик. Закрыл защёлку. Потом добавил совершенно спокойно, тем самым будничным тоном, которым сообщают погоду:

— И потому что на улице холодно. Но, судя по выражению вашего лица, первая причина подействовала убедительнее.

Я натянула одеяло до подбородка, чувствуя, как щёки горят.

— Вы могли хотя бы оставить мне рубашку.

— Мог.

— И что вам помешало? — спросила я, понимая, что осталась совершенно без одежды.

— Она была мокрой, грязной, в крови и провела несколько часов в обществе чумных покойников. Я решил, что ваше целомудрие переживёт потерю рубашки лучше, чем вы — очередное заражение.

— Я уже заражена! Куда уж хуже! — возразила я.

Доктор повернул маску. Чёрные стёкла смотрели прямо на меня.

— Вот именно. Не будем коллекционировать разные инфекции.

Снаружи снова закричали. На этот раз мужчина. Голос был хриплым, сорванным, будто он кричал уже давно.

— Пустите! Ради богини, пустите нас!

Ему ответил другой голос, грубый, усталый:

— Назад!

Послышался удар. Глухой. Короткий. Плач усилился.

Глава 32

Я уже не выдержала. Схватила край шторки одной рукой, второй удерживая одеяло на груди. Ткань скользила по голой коже, и я прижимала её к себе, как щит.

Доктор вздохнул. Тяжело.

— Если вы выпадете в таком виде из моей кареты, я откажусь объяснять это вашим родственникам, — произнёс он.

— Мне некому объяснять. У меня никого не осталось. Последний мой родственник умер год назад, оставив мне наследство. А муж… Нет у меня больше мужа после того, что он сделал!

Слова вырвались раньше, чем я подумала. На секунду стало тихо. Даже его рука над защёлкой замерла. Даже колёса будто перестали стучать.

Потом Доктор пожал плечом.

— Тогда мне с вами несказанно повезло.

Я отодвинула штору. И забыла про одеяло.

Дорога изменилась. Ещё недавно вокруг тянулись мокрые поля, перелески, редкие фермы с тёмными окнами. Теперь по обе стороны шли люди. Десятки. Нет. Сотни. Они двигались навстречу нам — от столицы. Медленно, тяжело, как двигаются те, кто уже не знает, куда идёт, но знает, что стоять нельзя.

Женщина тащила за руку мальчика лет пяти. На плече у неё висел узел с вещами, второй рукой она прижимала к груди младенца. Младенец не плакал. Это было страшнее, чем если бы кричал.

Рядом старик катил тележку, заваленную одеялами и кастрюлями. Одна кастрюля упала и покатилась по дороге, звеня, но никто не обернулся. Мужчина нёс на спине девушку. Её руки безжизненно болтались у его груди, голова моталась в такт его шагам. Кто-то ехал верхом на тощей лошади. Кто-то толкал ручную тележку, нагруженную доверху. Кто-то просто шёл, глядя в землю.

Все — в одну сторону. Прочь от города.

Я прижала ладонь к холодному стеклу. Оно было ледяным, и кожа на пальцах тут же заныла, но я не убрала руку.

— Они бегут, — прошептала я.

Доктор сел напротив. Медленно. Трость уткнулась в пол кареты.

— Да, — произнёс он, глядя в окно.

— От чумы?

— Было бы странно предположить, что все разом решили прогуляться по сельской местности, укрепив сосуды, — заметил он всё тем же насмешливым голосом, к которому я начала привыкать.

— Но куда?

— Куда угодно. Подальше.

За стеклом промелькнуло лицо женщины. Красное от холода и слёз. Рот открыт. Она что-то кричала нам вслед, но карета уже проехала мимо, и слова растворились в стуке копыт.

— Погодите, муж говорил, что ворота закроются… Получается, их не впустили? — спросила я, не отрывая взгляда от потока людей за окном.

Доктор не ответил.

Я оглянулась. Встречный поток становился плотнее. Две повозки застряли на обочине, одна перевернулась, и из неё высыпались вещи — одежда, посуда, какие-то свёртки. Мужчины вытаскивали из грязи сундук, ругаясь. Рядом женщина сидела прямо на земле и держала за руку неподвижного человека. Его голова была запрокинута. На шее чернели сосуды.

Я отпрянула от окна.

— Он болен.

— Кто именно? — спокойно спросил Доктор, не поднимая глаз от своих записей.

— Там мужчина. На земле, — встревоженно произнесла я.

— Здесь теперь половина дороги состоит из мужчин, — послышался шелест переворачиваемого листа.

— У него чёрные вены!

Доктор даже не посмотрел. Перо продолжало скрипеть по бумаге.

— О, вы делаете успехи в диагностике, — заметил Доктор, не отрываясь от бумаг.

— Он идёт вместе со всеми!

— Уже не идёт, если сидит на земле.

Я вцепилась пальцами в одеяло. Ткань смялась под ногтями.

— Но остальные проходят рядом. Рядом с ним. Мимо.

— Да.

— Они… они заразятся. — Я сглотнула.

Теперь Доктор всё-таки повернулся к окну. Не резко. Медленно. Изменилось что-то неуловимое. До этого он смотрел на болезнь во мне. На одну шею. Одну пробирку. Одного человека, который почему-то не умер. Теперь взгляд за чёрными стёклами скользнул по дороге. По повозкам. По людям. По детям, которых несли на руках. По потоку, который тянулся от столицы в деревни и поместья, как кровь из раны.

Я не видела его глаз, но почувствовала: он начал считать. Не людей. Что-то другое. Расстояние. Скорость. Количество.

Глава 33

— Сколько их? — спросил он. Голос изменился. Исчезла лень. Исчезла насмешка. Осталась сухая, деловая чёткость.

— Что?

Он ударил костяшками пальцев по передней стенке кареты. Окошко открылось, и в щель ворвался холодный воздух, пахнущий дымом и потом.

— Сколько людей прошло навстречу за последнюю милю?

Кучер растерялся.

— Господин?

— Приблизительно.

— Да кто же их считал… — Кучер обернулся, оглядывая дорогу. — Человек триста? Может, четыреста. Повозок десятка два. Были и кареты.

— До этого?

— Тоже шли. Но меньше. К вечеру больше стало. Гораздо больше. — Хриплый голос кучера звучал грубо.

— Больные среди них?

Кучер оглянулся ещё раз. Помолчал.

— Видел несколько. Может, с десяток.

— Ворота видишь? Стражу? — спросил Доктор.

— Нет… Ворота вижу, а стражу не вижу, — ответил кучер.

В карете стало очень тихо. Так тихо, что я слышала скрип пера в руке Доктора, хотя он перестал писать.

Доктор медленно откинулся на спинку. Трость качнулась в его руке.

— Прекрасно.

Я уже знала эту интонацию. Она не означала ничего прекрасного.

Где-то впереди ударил колокол. Один тяжёлый удар, низкий, протяжный, от которого задрожало стекло в окне. Потом второй. Третий. Звук прокатился над дорогой, над головами людей, над повозками и полями. На мгновение люди вокруг притихли. Кто-то перестал плакать. Кто-то поднял голову.

Потом колокол ответил с другой стороны. Ещё один. Дальше — третий. Словно весь город невидимо звонил из-за горизонта, и каждый удар добавлял к звуку новый вес.

— Это по умершим? — спросила я.

Доктор прислушивался. Голова его чуть повернулась, будто он считал удары.

— Если да, у звонарей сегодня будет очень насыщенный рабочий день. Но я сомневаюсь, что колокол звонит по умершим.

Шутка прозвучала почти автоматически. Он уже не улыбался голосом. Я слышала это. По тому, как ровно лежали его пальцы на трости. По тому, как он не посмотрел на меня.

Карета поднялась на пригорок. Колёса натужно заскрипели, лошади фыркнули, и я вцепилась в край кушетки.

И я впервые увидела столицу.

Сначала стены. Огромные, серые, растянувшиеся поперёк горизонта, как хребет спящего зверя. Башни с плоскими крышами. Шпили, тонкие и многочисленные, как иглы в подушечке. Крыши, крыши, крыши — черепичные, соломенные, каменные. А над ними — дым. Не одна тонкая струйка из трубы. Несколько тяжёлых чёрных столбов поднимались в небо в разных частях города. Один ближе к восточной стене, густой, жирный. Другой почти в центре, тоньше, но выше. Третий за высокими шпилями храмового квартала, и этот был самым чёрным.

— Что горит?

Доктор приподнял шторку со своей стороны. Посмотрел. Долго.

— Скоро узнаем.

Колокола били всё громче. Дорога пошла вниз, и карета покатилась быстрее. Я видела, как поток людей вокруг нас густеет, как телеги жмутся к обочине, уступая дорогу, как кто-то падает и его поднимают, как кто-то не встаёт.

И только тогда я увидела вдалеке ворота.

Они были закрыты.

Не просто закрыты. Заперты. Забиты. Перед ними стояла толпа. Огромная. Плотная. Тысячи людей жались к створкам, толкали друг друга, кричали, поднимали детей над головами, чтобы те не были раздавлены. У ворот блестели копья стражи. Чёрные мундиры. Красные нашивки. Кто-то пытался перелезть через ограждение. Его сбросили обратно. Толпа взревела. Звук докатился до кареты глухим, тяжёлым гулом.

Карета замедлилась почти до шага.

Я смотрела и не могла понять. Все эти люди ломились в ворота, умоляя их впустить. Но самым страшным было то, что никто не выходил на их крики.

Глава 34

— Почему ворота не открывают? — прошептала я.

Доктор ничего не ответил. Его пальцы лежали на трости неподвижно. Маска смотрела в окно.

Раздался отчаянный женский крик, протяжный, на одной ноте, будто женщина кричала уже очень долго и не могла остановиться:

— Впустите нас! Мы не больны!

Толпа подхватила. Тысячи голосов слились в один:

— Откройте!

— Впустите!

— Откройте ворота!

А тяжёлые створки столицы оставались закрытыми. И колокола продолжали бить. И дым поднимался. И люди кричали. И мы ехали сквозь всё это — в чёрной карете с золотыми линиями, с красным знаком на дверце, и никто не преграждал нам путь. Никто не кричал нам «назад». Потому что на дверце был знак. И все знали, чей это знак. И все уступали дорогу тому, кто ехал внутрь. Туда, откуда все бежали.

Я медленно опустила шторку. Пальцы дрожали. Одеяло сползло, и холодный воздух коснулся голой кожи, но я не поправила его.

Доктор сидел напротив. Молчал. Смотрел на свои руки.

— Мы едем туда? — спросила я. Тихо. Почти шёпотом.

Он поднял голову.

— Да.

Я сглотнула. Горло болело. Грудь болела. Всё болело. Но почему-то именно сейчас, в этой трясущейся карете, голой под чужим одеялом, глядя на закрытые ворота и тысячи людей, которые не могли войти и выйти, — именно сейчас я почувствовала, что чума отступила. Не потому, что я выздоравливала. А потому, что рядом со мной сидел человек, который ехал туда, откуда бежали все остальные. И не собирался останавливаться.

— Вы сумасшедший, — прошептала я.

Доктор чуть повернул голову.

— Это диагноз или уже комплимент? — спросил Доктор.

— Я пока не решила.

Он тихо рассмеялся. И карета поехала туда, где дым застилал небо, где били колокола и где за закрытыми воротами умирал город. Я бессильно откинулась на подушку, чувствуя, как под повязкой что-то продолжает жечь и чесаться.

— Мадам, вы опять чешетесь? — послышался голос, когда я старалась незаметно тереться спиной о простыню. Это приносило хоть какое-то облегчение.

Я приподняла голову. Шея заныла, рёбра отозвались тупой болью, но я всё равно потянулась вперёд, пытаясь разглядеть, что происходит за окном.

— Что там? — Тут же перевела я тему.

Глава 35

Доктор даже не повернулся. Он уже смотрел в окно, отодвинув край шторы двумя пальцами. Золотой свет лампы падал на его маску, и красные руны горели, будто тлеющие угли камина.

— Судя по звукам, цивилизация, — сообщил он, не отрывая взгляда от того, что творилось снаружи. — Всегда узнаю её по крикам и попыткам друг друга затоптать.

Карета замедлилась. Колёса заскрипели, лошади фыркнули, и весь мир вокруг наполнился гулом — низким, тяжёлым, похожим на рокот воды перед тем, как прорвать плотину. Потом карета остановилась, и меня качнуло вперёд. Одеяло сползло с плеча, и холодный воздух коснулся голой кожи. Я вцепилась в ткань обеими руками, натягивая её обратно.

За плечом Доктора я разглядела городские ворота. Точнее — то, что возле них творилось.

Перед закрытыми створками стояли десятки повозок. Может, сотни. Тёмные силуэты карет, лошадей, телег, сундуков, узлов. Люди толкались, кричали, пытались развернуть лошадей прямо посреди дороги, и лошади ржали, пятились, били копытами в утоптанную землю. Люди требовали впустить их в столицу, и между ними образовалась давка.

Голоса доносились обрывками, перекрывая друг друга:

— Откройте ворота!

— У меня дети! Двое! Младшему три года!

— Я здоров! Посмотрите на меня! Я здоров!

— Уберите от меня этого человека! Он кашляет! Отойдите!

Я вжалась в кушетку. Звуки были повсюду. Не просто крики. Плач. Детский, тонкий, надрывный. Женский, хриплый, сорванный. Мужской, грубый, отчаянный. Всё смешалось в один гул, от которого болела голова и сжималось горло.

Стражники стояли цепью — человек двадцать, в чёрных мундирах с красными нашивками, с копьями и щитами и платками, завязанными на лицах. Но цепь уже разваливалась. Один офицер, высокий, с седыми висками, орал, что никто не войдет в город. Другой, в нескольких шагах от него, моложе, с нашивкой на груди, требовал пропускать тех, у кого есть бумаги. Они кричали друг на друга, и ни один не слушал другого.

Похоже, они сами не понимали, что делать.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Не от лихорадки. От понимания, что творится что-то неладное.

— Вы думаете, там тоже чума?

Доктор отпустил штору. Ткань упала, отрезая нас от внешнего мира, но звуки никуда не делись. Они проникали сквозь дерево, сквозь стекло, сквозь тонкую перегородку между нами и тысячами людей, которые кричали за дверью.

— Там столица, — произнёс он, поворачиваясь ко мне.

— Это не ответ.

— Тогда да. Чума там тоже есть. Полагаю, сейчас она чувствует себя там значительно увереннее городской стражи.

Снаружи кто-то ударил ладонью по дверце. Глухо, требовательно. Потом ещё раз.

— Эй! Разворачивайтесь! Проезда нет!

Глава 36

Доктор замер.

— А вот это уже наглость.

Очень медленно повернул голову к двери. Даже мне стало жаль человека за дверью. Не потому, что Доктор выглядел опасно. Наоборот. Именно потому, что он выглядел спокойно. Совершенно, абсолютно, неестественно спокойно среди всего этого хаоса.

Он взял шляпу с крючка. Надел. Поправил маску, коснувшись пальцами края клюва. И открыл дверцу.

Шум ворвался внутрь вместе с холодным ночным воздухом. Он пах потом, лошадиным навозом, дымом и чем-то кислым — страхом, наверное. Страх пахнет именно так, если его достаточно много. Я втянула голову в плечи и прижала одеяло к груди, чувствуя, как холодные пальцы воздуха касаются кожи под тканью.

— Проезда нет! — повторил стражник, и голос его уже звучал менее уверенно. Он был молодым, не старше двадцати, с жидкой бородёнкой и покрасневшим от холода носом, с которого всё норовил съехать платок. Копьё в его руках мелко дрожало. — Ворота закрыты по приказу…