Приговоренная мужем. Спасенная и обмантутая

— Господин доктор, куда её нести?

Доктор не ответил сразу. Его взгляд снова скользнул по мне: по почерневшим венам, по окровавленному платью, по лицу. Я почувствовала себя разложенным на столе редким животным. Странное облегчение исчезло. Вернулся страх, потому что вдруг я ясно поняла: он меня не спас. Он просто забрал меня для изучения.

— В мой экипаж, — наконец приказал Доктор, после недолгого раздумья. — Если, конечно, нет желающих бежать следом за экипажем с носилками в руках.

Помощник удивлённо вскинул голову.

— В ваш экипаж? — переспросил он.

— Сегодня у всех проблемы со слухом? Мне поискать подходящий диагноз? Или само пройдёт? — язвительно спросил Доктор.

— Нет, господин. Просто… если она не переживёт дорогу, может, разумнее оставить её здесь, в изоляторе?

Доктор лениво постучал тростью по мокрой земле.

— Если она умрёт здесь, я не узнаю ничего нового.

— А если по дороге? — спросил помощник.

— Тогда хотя бы развлечёт меня попыткой выжить. Это будет очень занимательно.

У меня внутри похолодело. Помощник помолчал, а потом спросил:

— После осмотра что с ней делать?

Вот теперь Доктор посмотрел на него. Не мельком. Медленно повернул маску. Помощник сразу расправил плечи.

— Мы выезжаем сейчас?

— Да, — ответил Доктор, и в его голосе снова появилось весёлое спокойствие. — Мертвецы за сегодняшний день достаточно нас задержали. Нам пора бы уже быть в столице. Я уверен, что сейчас там начинается самое интересное.

Мужчина кивнул, но всё ещё смотрел на меня.

Доктор замолчал. Я почувствовала, как по коже пробежал холод. Он подошёл ближе и кончиком трости приподнял край одеяла, которым меня успели накрыть. Посмотрел на меня. Я лежала совершенно неподвижно. Просто сил бояться больше не было.

У меня вспыхнула надежда. Глупая, мгновенная, такая яркая, что я чуть не заплакала. А Доктор весело добавил:

— Мадам, не сочтёте ли вы за вопиющее нарушение этикета умереть в моей карете?

Надежда оборвалась. Он постучал тростью по краю носилок. Один раз. Словно отметил заинтересовавший его экспонат.

— Если да, то прошу умирать помедленней. Я просто буду записывать.

И в этот момент я окончательно поняла: муж бросил меня в чумной ров, а человек, который меня оттуда вытащил, возможно, был гораздо страшнее мужа.

Глава 16

Носилки качнулись, и я судорожно вцепилась в одеяло, когда мужчины подняли их выше и понесли к чёрному экипажу.

От резкого движения боль прошила плечо, спустилась по рёбрам и вспыхнула где-то под лопаткой, горячая и тупая, будто кто-то вдавил раскалённый прут между костями. Я прикусила губу, но стон всё равно вырвался наружу — жалкий, мокрый, больше похожий на всхлип.

Доктор услышал. Разумеется. Он вообще, кажется, слышал всё. Даже то, что я предпочла бы оставить при себе.

— Осторожнее, — бросил он мужчинам, шагавшим впереди. Голос по-прежнему звучал лениво, почти скучающе, но тот, кто держал носилки возле моих ног, тут же замедлился, втянув голову в плечи. — Я потратил на неё уже непозволительно много времени. Будет обидно, если она умрёт от вашего идиотизма. Это ничего не даст науке.

Я повернула голову. Шея хрустнула, и перед глазами на мгновение потемнело.

— Очень… утешает…

Слова дались тяжелее, чем хотелось показать. Язык стал неповоротливым, будто распух и едва помещался во рту. На зубах скрипел песок. Каждый вдох проходил через грудь с неприятным влажным хрипом, а где-то глубоко под рёбрами перекатывалась горячая жидкость, тяжёлая и чужая.

Доктор шёл рядом. Трость мерно ударялась о мокрую дорогу. Тук. Тук. Тук. Этот звук стал единственным ровным, предсказуемым ритмом в мире, который давно потерял всякую устойчивость.

— Не благодарите, — произнёс он, даже не взглянув на меня. Кончик трости обогнул лужу. — Обычно за утешение я беру дополнительную плату. Но поскольку вас уже ограбил собственный муж, то счет я пришлю ему.

Экипаж оказался ближе, чем я думала. Чёрный, почти без украшений, если не считать тонких золотых линий по дверцам и красного знака, похожего на раскрытый глаз, перечёркнутый длинной иглой.

На крыше были привязаны кожаные кофры для хранения вещей, потемневшие от дождя, а возле заднего колеса висел металлический ящик, на стенках которого виднелись свежие царапины. Лошади — пара крупных вороных с белыми пятнами на мордах — нервно перебирали ногами и косились в сторону горящего рва.

Один из помощников распахнул дверцу, и внутри вспыхнул мягкий золотистый свет.

Я ожидала увидеть бархатные сиденья, подушки и пледы. Всё-таки экипаж принадлежал человеку, который ходил по чумным рвам в плаще с золотой вышивкой и опирался на трость, стоившую, наверное, больше, чем годовое жалованье нашего управляющего.

Но внутри оказалось нечто среднее между каретой и лекарским кабинетом. По стенам тянулись узкие шкафчики с латунными защёлками, и на каждой защёлке был выгравирован номер.

В специальных гнёздах стояли десятки флаконов: прозрачных, зелёных, янтарных, почти чёрных. Некоторые были обмотаны тонкой проволокой, будто содержимое могло вырваться наружу от тряски.

Под потолком висела лампа, внутри которой вместо огня медленно вращался золотой магический шар, отбрасывая на стены мягкие, живые тени. Одно из широких сидений было разложено, превращаясь в узкую кушетку, застеленную белой тканью.

Белой.

Я смотрела на неё и вдруг подумала, как быстро она станет грязной.

— Вносите, — приказал Доктор, придерживая дверцу рукой в перчатке.

Я посмотрела внутрь и впервые пожалела, что Доктор всё-таки велел вытащить меня из рва.

Глава 17

Мужчины осторожно подняли носилки. Карета качнулась. Меня внесли внутрь ногами вперёд, и потолок из тёмного дерева навис надо мной так близко, что я невольно втянула голову.

Стоило оказаться в тепле, как тело словно сошло с ума.

До этого я замерзала.

Мне казалось, что отдам всё на свете за сухое помещение, горячее одеяло, хоть какое-нибудь тепло.

Но стоило дверце закрыться, отрезав дождь и ветер, как по коже побежал огонь. Платье моментально стало невыносимым.

Мокрая ткань облепила грудь, живот, ноги, и каждый слой материи превратился в горячий компресс. Волосы под затылком казались обваренными, будто их опустили в кипяток. Воздух стал густым, напитанным запахами трав, кожи и крови. Мне перестало хватать дыхания.

Я дёрнула ворот.

— Жарко…

Помощник, стоявший возле носилок, отступил на полшага. Его глаза бегали по моему лицу, но он старательно держал дистанцию, будто между нами была невидимая стена.

— У неё снова поднимается температура, господин доктор, — сообщил он, и в его голосе проскользнула гордость человека, сделавшего важное открытие.

Доктор поставил трость в специальное крепление возле двери. Латунный зажим щёлкнул.

— Вы сегодня решили поразить меня количеством диагнозов на глазок? — поинтересовался он, снимая широкополую шляпу и вешая её на крючок.

Под шляпой оказался чёрный капюшон, плотно охватывавший голову и скрывавший волосы. Ни пряди не выбивалось наружу. Маску он не снял.

Почему-то я испытала разочарование. Глупое, абсолютно неуместное. Мне сейчас следовало думать о том, как не умереть, а не о том, какое лицо скрывается под клювом. Но мысль всё равно кольнула: что спрятано под этой чёрной кожей и красными рунами?

— Я только предположил. — Помощник опустил глаза.

— Не предполагайте, — посоветовал Доктор, стягивая вторую перчатку. Кожа под ней оказалась бледной, с длинными пальцами и коротко остриженными ногтями. — Это пагубная привычка. Сначала люди начинают предполагать температуру, а потом — возможности начальства. И вот тут начинаются трагедии.

Он бросил перчатки в металлическую чашу, вделанную в стенку экипажа. Изнутри выскользнул красный огонёк, похожий на тонкую змейку. Кожа перчаток мгновенно почернела, свернулась, и через несколько секунд на дне чаши осталась только горстка серого пепла.

Я смотрела на неё, не в силах отвести взгляд.

— Вы… сожгли их.

— Поразительная наблюдательность заразна, — заметил Доктор, открывая один из ящиков. Пальцы перебегали по инструментам, выбирая нужное. — Признайтесь, я вас этим заразил?

Он достал стеклянный флакон, несколько сложенных полос ткани и маленький серебряный инструмент, похожий на ножницы с закруглёнными концами.

— В основном потому, что я только что лазил в могиле. Я не настолько сентиментален, чтобы носить с собой частички умерших. Может, однажды стану. Но не сейчас.

Я закрыла глаза.

Перед ними тут же появился ров. Серое небо. Детская рубашка. Огонь, ползущий по мокрым простыням. Запах, который невозможно вытравить из памяти.

Я распахнула веки. Нет. Только не сейчас. Если закрывать глаза опасно, я буду смотреть. На шкафчики. На лампу. На чёрную маску. На что угодно, только не внутрь собственной головы.

Доктор подошёл ближе и положил ладонь мне на лоб. Голую. Без перчатки.

Глава 18

Я опять вздрогнула. Кожа его была сухой и очень тёплой, и прикосновение оказалось настолько непривычным после часов холода, что я едва не подалась ему навстречу.

Он не обратил внимания на мою реакцию.

— Горячая, — задумчиво произнёс он, и в его голосе не было ни тревоги, ни сочувствия.

Помощник у двери едва заметно подался вперёд, и по его напряжённой спине я поняла: он хочет сказать «я же говорил». Но вовремя вспомнил, с кем имеет дело, и промолчал.

Доктор повернул к нему клюв.

— Если сейчас скажете, что предупреждали, я попрошу вас проверить температуру всех покойников в следующей яме. На ощупь. Каждого. А потом вывести среднюю температуру по рву.

Мужчина мгновенно выпрямился.

— Я ничего не собирался говорить, — произнёс он, опустив глаза.

— Прекрасно. Продолжайте молчать в том же духе.

Доктор снова посмотрел на меня. Его ладонь всё ещё лежала на моём лбу, и я чувствовала, как жар моего тела встречается с теплом его кожи. Или наоборот — моя кожа жадно тянулась к этому теплу, впитывала его, как сухая земля впитывает дождь. Хотя прохладными его пальцы не были. Наоборот. Слишком тёплыми. Ненормально тёплыми. Как человек может быть таким горячим?

— Как вас зовут? — спросил он.

Я моргнула. Вопрос был настолько неожиданным после всего, что мозг отказался его обработать.

— Что?

— Имя, мадам. — Он убрал руку с моего лба и вытер пальцы о край своего плаща. — Обычно родители дают его ребёнку вскоре после рождения. Иногда удачное. Иногда нет. Я хочу знать, какой вариант достался вам.

Я открыла рот. И неожиданно поняла, что не хочу отвечать.

Почему? Не знаю. Может, потому что имя было последним, что ещё принадлежало только мне. Муж забрал украшения. Кучер — остатки достоинства. Чума забрала здоровье. Этот человек забрал моё тело из могилы и теперь собирался разбирать его по симптомам. Имя хотелось оставить себе. Единственное, что не было испачкано чужими руками.

— Зачем вам мое имя? — прошептала я, вздыхая.

— Придумывать обидные рифмованные прозвища! — заметил Доктор с усмешкой. — Для чего же ещё нужно имя!

— Неважно, — прошептала я, отводя взгляд.

Доктор замер. Потом медленно склонил голову, и красные руны на клюве вспыхнули в свете лампы.

— О, нет. Теперь мне особенно интересно. Вы умеете заинтриговать! — произнёс он, проверяя какие-то инструменты. Неприятное лязганье отдалось в моих зубах.

— Зачем вам моё имя? — спросила я, пытаясь разговаривать сквозь жар.

— Чтобы написать на могильной табличке. Безымянные могилы выглядят неряшливо и скучно. Никакой истории. Никаких предпосылок для фантазии. Кто лежит? Мужчина или женщина? Сколько прожил! А так обычно смотришь и можно придумать целую историю.

Я сжала губы.

— Тогда точно не нужно.

— Предпочитаете безымянную? — спокойно спросил он.

— Я предпочитаю не умирать, — прошептала я, чувствуя, как губы еле шевелятся.

Глава 19

— Мадам, мы снова возвращаемся к вашим завышенным требованиям к медицине. Не надо так, — заметил он с усмешкой.

Я раздражённо отвернулась. И тут же пожалела. Мир качнулся. В виске вспыхнула боль, к горлу подкатила тошнота, по затылку прошла горячая волна, а руки вдруг стали тяжёлыми и чужими, будто наполнились свинцом.

Я застонала, вцепившись пальцами в край кушетки.

Доктор мгновенно перестал шутить. Его пальцы легли мне на подбородок и повернули лицо к себе.

— Смотрите на меня, безымянная леди!

Чёрные стёкла оказались совсем близко. В них отражалась лампа — два золотых огонька вместо глаз.

— Сколько пальцев?

Перед моим лицом появилась его рука. Пальцев было три. Потом пять. Потом снова три. Они плыли, множились, исчезали.

— Три… — произнесла я после паузы.

— Плохо, — произнёс он спокойно, и одно это слово содержало в себе больше информации, чем все предыдущие шутки вместе взятые.

— Почему?

— Потому что показываю два. И сейчас нам предстоит выяснить, в чём проблема. В нынешнем уровне образованности населения или в болезни. Хотелось бы винить образование.

Меня охватил страх. Холодный, липкий, поднимавшийся откуда-то из желудка. Я попыталась приподняться.

— Что со мной?

Доктор надавил ладонью на плечо, возвращая меня обратно. Сильно. Без усилий, но так, что я сразу поняла: сопротивляться бесполезно.

— Я ослепну? — с ужасом спросила я, вспоминая, что дворецкий перед смертью ничего не видел. Он сам говорил об этом, сжимая мою руку.

— Нет, — заметил он, деловито перебирая какие-то флаконы. Звон стекла звучал в голове, словно набат.

— Откуда вы знаете?!

— Потому что я доктор, — послышался голос.

— Вы сами говорили, что ужасный! — прошептала я, боясь, что он меня уже не слышит, а слова звучат в моей голове.

— Я говорил, что добрый. Ужасным меня назначили вы. Я пока ещё не достоин повышения.

Я попыталась рассмотреть его пальцы ещё раз. Два. Кажется. Два.

— Теперь два.

— Вот как вам удается, так быстро меня радовать? — заметил он с усмешкой. — Вы просто не человек, а источник моей радости.

Он повернулся к помощнику, стоявшему у двери.

— Воды.

Мужчина открыл один из шкафчиков и достал узкую серебряную бутылку. Не приблизился. Протянул её Доктору вытянутой рукой, отвернув лицо, будто передавал не воду, а заряженное оружие.

Это движение я заметила. И Доктор тоже. Маска чуть повернулась.

— Вы боитесь бутылки?

— Нет, господин доктор.

— Тогда почему держите её так, словно она собирается вас укусить? В истории ещё не зарегистрировано ни одного случая, когда бутылка укусила человека, — заметил Доктор.

Помощник замялся. Его пальцы побелели на горлышке.

— Она была рядом с больной.

Доктор несколько секунд смотрел на него. Тишина стала плотной, осязаемой. Потом взял из рук помощника бутылку.

— Выйдите. Вы вполне можете бояться заразы в другом месте.

Мужчина побледнел.

— Господин доктор…

— Я сказал: выйдите. И прикажите кучеру трогать. А то мы и так опаздываем, — заметил Доктор, доставая золотые часы с гербом, который я не успела разглядеть.

— Но…

— Вон.

Последнее слово прозвучало негромко. Без крика. Без угрозы. Просто два слога, произнесённые с такой абсолютной уверенностью в своём праве быть услышанным, что помощник дёрнулся так, словно его ударили. Открыл дверцу на ходу и выпрыгнул наружу, едва не споткнувшись о подножку.

А мы остались в карете вдвоём — я и человек, который не боялся чумы.

Глава 20

Холодный воздух ворвался в карету, принёс запах дождя, мокрой травы и далёкого дыма. Я вдохнула его жадно, и на мгновение стало легче.

Доктор сам захлопнул дверь. Щёлкнул замок.

Я смотрела на него.

— Вы его уволили? — произнесла я.

Я понимала, что это глупый вопрос. Но мне казалось, что если я умолкну, то умолкну уже навсегда. Пока я говорила, я чувствовала себя живой. И это вдруг показалось таким бесценным.

Доктор открутил крышку бутылки.

— Пока нет.

— Но вы сказали…

— Я сказал выйти из кареты. Удивительно, сколько сложностей вызывает у людей понимание простых глаголов. Всё-таки образование сейчас очень хромает. Со своей стороны, я могу лишь наложить шину или выдать трость. Но боюсь, это не поможет.

Он подсунул руку мне под затылок. Ладонь была тёплой, широкой, и пальцы его устроились у основания моего черепа так, словно делали это тысячу раз.

— Пейте, — произнёс Доктор, подсовывая мне под нос узкое горлышко с запахом горьких трав.

Я отвернулась.

— Не хочу, — простонала я, понимая, что мне больно глотать. Казалось, что один глоток убьёт меня. — Мне больно глотать и меня тошнит. Меня может вырвать…

— Постарайтесь не на меня. Этот костюм мне нравится.

Несмотря на слабость, я зло посмотрела на него. Доктор приподнял мою голову выше, и горлышко бутылки коснулось моих губ.

— Маленькими глотками. Не жадничайте. Пейте так, словно вы на королевском приеме, у вас в руках бокал вина, в роду все алкоголики, вы ужасно боитесь за репутацию, а все гости как назло смотрят на вас.

Вода с травами коснулась языка. Я сделала первый глоток. Горло свело болью, будто внутри всё было исцарапано. Я закашлялась и едва не подавилась. Доктор тут же убрал бутылку, удерживая меня другой рукой за плечо.

— Дышите.

Я зажмурилась. Перед глазами плыли красные круги.

— Больно…

— Могу представить.

В этот раз он не пошутил. Просто подождал, пока кашель отпустит. Ладонь лежала под моим затылком. Тёплая. Сильная. Терпеливая. Когда дыхание немного выровнялось, он снова поднёс воду с травами.

— Ещё. Помним, на вас смотрят гости!

Я послушалась. Потом ещё раз. После третьего глотка желудок скрутило, и я резко отвернулась.

— Нет…

Доктор едва успел поставить бутылку на пол. Меня вырвало водой и кровавой слизью прямо на белую ткань возле края кушетки. Стыд ударил сильнее боли. Я застонала и закрыла лицо ладонями, чувствуя, как щёки горят.

— О, боги!

Доктор спокойно придерживал меня за плечо, пока судороги не прекратились. Его пальцы не дрогнули. Не сжались. Не отстранились.

— Не советую тратить молитвы на это, — произнёс он, когда моё дыхание выровнялось. — Думаю, у богов сейчас большая очередь. Столетия на два вперёд. Пока они рассмотрят все молитвы, пока начнут думать, что с ними делать… До вашей молитвы очередь дойдёт лет через двести.

Слёзы выступили сами. Горячие, унижающие.

— Простите…

Я опустила руки. Он смотрел на испачканную ткань.

— А теперь признавайтесь, вы сделали это специально?

Я не поняла.

— Что?

— Испачкали мою карету. Намеренно. С целью причинить мне моральный ущерб и прочие страдания?

— Конечно, нет!

— Тогда не вижу состава преступления. Но если хотите, я могу на вас пообижаться. Если вам от этого станет легче.

Доктор потянул за угол белой простыни, ловким движением свернул загрязнённую часть внутрь и откинул ткань в металлический контейнер у стены. Крышка захлопнулась. Магическое пламя вспыхнуло почти сразу, и за узкой решёткой огонь пожирал мою кровь, превращая её в ничто.

Я смотрела на оранжевые отсветы.

— Здесь всё сжигается?

— Почти.

— А что не сжигается?

Он повернул ко мне маску.

— Я.

Глава 21

Мне стало холодно. Не от озноба. От того, как он это сказал. Не похвастался. Не пошутил. Просто сообщил факт, как сообщают, что вода мокрая, а огонь горячий.

Доктор достал из ящика тонкую стеклянную трубку, маленькую иглу и ещё один флакон с тёмной жидкостью. Я напряглась.

— Что это?

— Сейчас узнаете. Не хочу раскрывать секрет раньше времени, — деловито произнёс Доктор.

— Я не хочу, — прошептала я, понимая, что один вид этого инструмента меня пугает.

— Мне кажется, наши отношения начинают развиваться по предсказуемой схеме. Вы отказываетесь, я настаиваю, вы злитесь, я шучу, вам становится хуже, я вас осматриваю. Мы лишились момента непредсказуемости. С этим нужно что-то делать!

Он взял мою руку. Я попыталась выдернуть. Пальцы не слушались. Доктор развернул ладонь вверх и провёл большим пальцем по сгибу локтя, нащупывая вену.

— Что вы будете делать?

— Играть в комара. Могу даже жужжать над ухом, если вам так будет проще.

Я с ужасом смотрела на иглу, чувствуя, как всё внутри сжимается.

Он поднял голову. Я сжала пальцы в кулак.

— Вы уже осматривали меня. В яме. Может, хватит?

Доктор несколько секунд молчал. Потом присел на край сиденья напротив.

Странно. Я ожидала, что он просто удержит меня. Он был сильнее. Я видела это ещё в яме: одной рукой двигал трупы, которых двое мужчин боялись коснуться. Мог взять моё запястье, ввести иглу и даже не заметить сопротивления.

Но не сделал.

— Хорошо, — произнёс он. — Я объясню. Хотя сомневаюсь, что комары объясняли причины своих поступков.

Я растерянно моргнула.

Он поднёс прозрачную трубку к свету лампы. Золотой шар отразился в стекле, и на мгновение внутри трубки вспыхнул маленький огонёк.

— Я хочу посмотреть вашу кровь не потому, что мне нравится коллекционировать жидкости незнакомых дам. У меня есть более интересные увлечения.

— Какие?

Вопрос сорвался сам, раньше, чем я успела его остановить. Не потому, что мне было интересно. А потому что мне казалось, что чем больше я с ним говорю, тем больше шансов, что он передумает пользоваться иглой.

Доктор чуть наклонил голову.

— Как быстро вы приходите в себя. Ещё минуту назад умирали, а уже задаёте праздные вопросы.

Я прикусила губу. Он продолжил уже серьёзнее, и голос его потерял игривость:

— У вас последняя стадия болезни. По меньшей мере та, которую мы считаем последней. У людей с такими сосудами на шее, таким языком и кровохарканьем обычно остаётся несколько часов. Иногда меньше.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Будто кулак сжал желудок и не отпускал.

— Мне страшно, — всхлипнула я. — Вы не представляете, насколько…

Слова прозвучали очень тихо. Я сама не ожидала, что признаюсь. Не ему. Не сейчас. Не после всего, что случилось. Но они вырвались, и забрать их обратно было уже невозможно.

Доктор не пошевелился.

— Это нормально. Страх помогает людям не лезть туда, куда дракон свой хвост не совал. Ваш бы страх магам, решившим распечатать гробницу тысячелетней давности и потревожить бренные и заразные останки одного выдающегося деятеля магического искусства. Собственно, с этого всё началось. Так что страх иногда даже полезен.

Я посмотрела на него. Вот сейчас я ждала шутки. «Наконец-то у вас нормальный симптом». «Страх вам к лицу». Что-нибудь в его духе, что-нибудь, что вернёт привычную дистанцию между нами.

Но он молчал.

— И всё? — спросила я.

— А что вы хотите?

Я сглотнула. Горло болело.

— Не знаю.

— Погодите, вы хотите, чтобы я вам красиво солгал? Не так ли?

Глава 22

Он немного наклонился вперёд, и свет лампы упал на красные руны, заставив их вспыхнуть.

— Хотите, я скажу, что вы непременно поправитесь? Что завтра проснётесь здоровой? Что богиня решила лично вмешаться, а ваш замечательный супруг внезапно обрёл совесть и уже мчится обратно с цветами и извинениями?

Последние слова обожгли. Я отвернулась.

— Нет.

— Вот и я не люблю врать пациентам. Современная магическая медицина строится на взаимной лжи. Пациенты врут врачам, врачи пациентам. Я не участвую в этом порочном круге.

— Вы вообще кого-нибудь успокаиваете?

— Разумеется. — В голосе я слышала всё то же спокойствие.

— Как?

В голосе Доктора появилась улыбка. Я не видела её, но слышала.

— Обычно я говорю: «Не волнуйтесь. После смерти болеть перестанет».

Я закрыла глаза и простонала.

Карета качнулась. Колёса прошли по яме, и боль прострелила спину, отдавшись в каждом ребре. Я зашипела и вцепилась пальцами в край кушетки. Доктор дождался, пока приступ отпустит, и только тогда продолжил:

— Так вот. Кровь.

Он снова показал трубку.

— Мне нужно понять, что происходит внутри вас. Возможно, вы умрёте через час. Возможно, через три. Но сейчас ваше состояние почему-то отличается от того, которое я ожидал увидеть.

— Чем? — вяло спросила я.

— Пока не знаю. И это меня раздражает, — невозмутимо заметил Доктор. — И поэтому…

Я посмотрела на иглу. Тонкую. Блестящую. Он протянул мне руку. Ладонь вверх. Открытую.

— Разрешите?

Я уставилась на его ладонь. Потом на маску.

Разрешите?

Муж не спрашивал, можно ли сорвать с меня колье. Кучер не спрашивал, можно ли выволочь из кареты. Никто сегодня ничего не спрашивал. А этот человек, который несколько минут назад приказал сжечь сотни тел, почему-то спрашивал разрешения взять несколько капель крови.