Приговоренная мужем. Спасенная и обмантутая

— Чьему? — спросил Доктор.

Он стоял на подножке, возвышаясь над стражником на голову. Плащ распахнулся, и золотая вышивка блеснула в свете факелов.

Мужчина осёкся.

— Что?

— Мне всегда любопытно, когда люди ссылаются на приказы, не называя того, кто их отдал. — Доктор произнёс это негромко, почти лениво, но стражник невольно отступил на полшага. — Приказ чьей подписью скреплён?

Стражник посмотрел куда-то в сторону. На толпу. На товарищей. На свои собственные сапоги.

— Начальника городской стражи, господин.

— Замечательно. Сам-то он где?

Молчание. Толпа за спиной стражника ревела. Где-то заплакал ребёнок. Где-то заржала лошадь.

— В городе, господин. — В голосе стражника послышалась неуверенность.

— А почему не здесь? Тут ведь намного интересней, не так ли? — спросил Доктор.

— Не… не знаю.

Доктор спрыгнул с подножки. Сапоги ударились о землю, и я увидела, как его плащ коснулся грязи, но он не обратил на это внимания. Я попыталась сесть выше, прижимая одеяло к груди. За открытой дверью мелькали факелы, лица, лошадиные морды, чьи-то руки, тянувшиеся к карете.

К нашей карете уже подходил офицер. Тот самый, с седыми висками. Его сапоги хлюпали по грязи, рука лежала на рукояти меча, а на лице было написано раздражение человека, которому за один вечер пришлось принять больше решений, чем за всю предыдущую службу.

— Что происходит? — резко спросил он, останавливаясь в двух шагах от Доктора.

— Я тоже хотел бы это выяснить, — отозвался Доктор, и в его голосе не было ни подобострастия, ни вызова. Только ровная, холодная уверенность человека, который привык, что ему отвечают. — Для начала откройте ворота, чтобы я приступил к выяснению.

Офицер посмотрел на него так, словно не поверил услышанному. Его брови поползли вверх.

— Они закрыты.

— Это я заметил, — спокойно произнёс Доктор.

— Никого не впускают. И не выпускают. Приказ, — произнёс офицер севшим голосом.

— Теперь будете впускать.

— По какому праву?

Глава 37

Доктор чуть склонил голову. Маска повернулась, и свет факела скользнул по красным рунам.

А потом он сунул руку под плащ.

Я почему-то напряглась. Пальцы вцепились в одеяло. Сердце забилось быстрее, хотя я сама не понимала почему. Доктор не делал ничего угрожающего. Но в этом жесте было что-то окончательное. Что-то, что меняет ход разговора.

Он достал небольшой чёрный футляр. Кожаный, потёртый по краям, с тонкой золотой застёжкой. Раскрыл его и показал офицеру что-то, чего я со своего места не смогла рассмотреть. Только блеснул металл. И на мгновение вспыхнул золотой знак — тот самый, что был на дверце кареты. Раскрытый глаз, перечёркнутый иглой.

Лицо офицера изменилось.

Сначала недоверие. Брови нахмурились, губы сжались.

Потом удивление. Рот приоткрылся. Пальцы на рукояти меча разжались.

А затем он выпрямился так резко, словно ему в спину вставили железный прут. Плечи расправились. Подбородок поднялся. Рука метнулась к груди в подобии поклона.

— Открыть ворота! — рявкнул он, повернувшись к стражникам. Голос его сорвался, и он повторил тише, но страшнее: — Открыть. Немедленно. Но впустить только одну карету!

Стражники замерли. Копья дрогнули.

— Но господин… У нас приказ…

— Я сказал открыть!

— У нас приказ начальника стражи!

— У вас теперь другой приказ.

Толпа загудела ещё громче. Кто-то закричал, что ворота открываются. Кто-то завопил, что это ловушка. Дети плакали. Лошади рвались из поводьев.

Доктор спокойно закрыл футляр. Щёлкнула застёжка. Он убрал его обратно под плащ и повернулся к офицеру.

— И уберите людей от проезда. Желательно не убивая их. Сегодня мне уже хватило трупов.

Офицер поспешно кивнул. Слишком поспешно. Так кивают те, кто боится, что кивает недостаточно быстро.

Я смотрела на Доктора. На человека, которого ещё минуту назад стража собиралась развернуть вместе со всеми. На человека в маске и плаще, который стоял посреди грязи и криков и одним жестом заставил замолчать офицера.

— Что вы ему показали? — спросила я. Голос вышел хриплым, слабым, но я не стала его прятать.

Он вернулся к дверце и поставил ногу на подножку. Плащ волочился по грязи. Сапоги были мокрыми до щиколотки.

— Убедительный аргумент.

— Какой?

— Маленький, металлический и крайне полезный в разговорах с людьми, которые любят задавать вопросы.

Я хотела спросить ещё. Что это за знак. Почему офицер побледнел. Кто он такой, что одного взгляда на золотой металл хватило, чтобы заставить открыть ворота, которые держали закрытыми перед тысячами людей.

Но не успела.

Офицер вдруг подошёл ближе. Посмотрел на Доктора. Потом на меня — лежавшую под одеялами внутри его кареты, голую, больную, с чёрными венами на шее и кровавыми губами. И снова на него. На его плащ. На трость. На маску.

На его лице появилось что-то похожее на ужас. Не на страх перед чумой. Другой. Глубже. Уважение, замешанное на панике.

Он быстро поклонился. Спина согнулась, рука метнулась к груди.

— Ваша…

Глава 38

Доктор повернул к нему маску.

Офицер побледнел. И осёкся. Слово, которое он начал произносить, застряло у него в горле, так и не родившись.

— Не надо, — произнёс Доктор. Тихо. Почти мягко. Но офицер дёрнулся, будто его ударили. — Просто откройте ворота и уберите толпу. Остальное не ваша забота.

— Да, господин. Сию минуту.

Офицер попятился. Развернулся. Пошёл прочь, и сапоги его хлюпали по грязи всё быстрее и быстрее, будто он боялся, что Доктор передумает и окликнет его обратно.

Доктор постоял ещё несколько секунд. Посмотрел на толпу. На ворота. На стражников, которые уже расталкивали людей, освобождая проезд. Потом повернулся ко мне.

Я лежала, прижимая одеяло к груди, и смотрела на него снизу вверх. На его мокрый плащ. На грязные сапоги. На маску, в которой отражались огни факелов.

— Кто вы такой? — спросила я.

Не в первый раз. Но впервые — по-настоящему. Раньше это был вопрос умирающей, которой уже всё равно. Теперь это был вопрос живой женщины, которая вдруг поняла, что не знает, кому обязана своим спасением.

Доктор поставил трость в крепление. Закрыл дверцу. Щёлкнул замок. Шум снаружи стал тише, глуше, будто его обернули в ткань.

Он сел напротив. Снял шляпу. Положил на колени.

— Я же ответил, — произнёс он. — Добрый доктор.

— Нет, — прошептала я. — Не добрый. И не доктор. По крайней мере, не только.

Он молчал. Золотой шар под потолком вращался, отбрасывая на стены тёплые, живые тени. Снаружи кто-то кричал. Где-то скрипели ворота. Толпа гудела, как растревоженный улей.

— Спите, мадам, — произнёс он наконец. Голос был ровным. Усталым. Без шутки. — Завтра вам понадобятся силы.

— На что?

Он посмотрел на меня. Долго. Чёрные стёкла маски не отражали ничего. Ни лампы. Ни моего лица. Только темноту.

— На то, чтобы выжить. По-настоящему. Не в рву. Не в карете. А там, за воротами.

Карета тронулась. Колёса заскрипели, сдвигаясь с места. Лошади фыркнули. И я почувствовала, как мы проезжаем под чем-то огромным, каменным, тяжёлым. Арка ворот нависла над нами, и на мгновение стало темно. Совсем. Полностью. Будто мы въехали в пасть чего-то древнего и голодного.

А потом темнота кончилась. И в окно хлынул свет.

Десятки факелов. Окна домов. Улицы. Столица.

Я смотрела на неё и не узнавала.

Город, о котором муж говорил как о спасении. Город, за стенами которого, по его словам, ждали королевские маги и лучшие лекари. Город, который должен был нас защитить.

Улицы были заполнены людьми. Не привычным вечерним потоком — беспорядочными толпами. Мужчины, женщины, дети. Кто-то шёл. Кто-то сидел прямо на мостовой. Кто-то лежал, и над ним склонялись другие, и я не могла понять, помогают ему или уже просто ждут.

На углу улицы горел костёр. Вокруг него стояли люди и грели руки. Не от холода. Я видела их лица. Они грели руки, потому что им было страшно. И огонь был единственным, что напоминало о доме.

Вдоль стен тянулись верёвки, на которых висели простыни. Белые. Много. Слишком много. И на некоторых простынях проступали тёмные пятна, которые не отстираются.

Я отвернулась от окна.

Доктор сидел напротив. Смотрел на меня.

— Добро пожаловать в столицу, мадам, — произнёс он. Тихо. Без насмешки. Без шутки. — Вы уже здесь были?

— Да, была, — хрипло ответила я, не узнавая города.

— О, это замечательное место. Если у нас хватит времени, то мы обязательно навестим местные достопримечательности.

И почему-то именно сейчас, в этой карете, голой под чужим одеялом, глядя на город, который не спас никого из тех, кто в него верил, я почувствовала, что чума отступила не только в моей крови. Она отступила внутри меня. Не потому, что я выздоравливала. А потому, что рядом сидел человек, который не обещал мне безопасности. Не говорил, что всё будет хорошо. Не врал.

Он просто сказал: «Скоро вам понадобятся силы».

И почему-то я ему поверила.

Глава 39

Несмотря на множество людей на улицах, столица встретила нас гнетущей тишиной.

Не той, что бывает ночью, когда город наконец засыпает после долгого дня.

Эта тишина была какой-то тревожной и неправильной. Она существовала клочьями — между далёкими криками, стуком колёс и ударами колокола, который всё ещё бил где-то за крышами. Будто огромный город пытался дышать, но каждый вдох давался ему с трудом, и между вдохами он замирал, боясь, что следующий сделать уже не получится.

Я всё ещё сидела под одеялом, прижимая его к груди. Шерстяная ткань пахла дымом и чужими руками, и каждый раз, когда карета подпрыгивала на выбоине, край одеяла сползал, и холодный воздух касался голой кожи. Я натягивала его обратно. Снова и снова. Пальцы уже онемели от этого движения. Но оно меня успокаивало.

Карета медленно двигалась по улице, которую я прекрасно знала. По крайней мере, раньше я здесь бывала довольно часто.

Я бывала здесь с мужем. Мы ездили по этой дороге к главной площади, останавливались возле лавок, ругались из-за того, что он вечно куда-то торопился, не давая мне рассмотреть витрины и вывески.

После долгого «заточения» в нашей провинциальной резиденции это казалось для меня очень важным.

Здесь торговали цветами — розы, пионы, белые лилии, завернутые в мокрую бумагу. Там стояла кондитерская, где продавали засахаренные каштаны в бумажных кульках. Очень вкусные, кстати.

Чуть дальше располагался дорогой шляпный магазин, и муж однажды купил мне там серую шляпку с пером, которую я надела всего один раз.

Теперь витрина кондитерской была разбита. Стекло усыпало мостовую, и в нём отражалось серое небо. На двери шляпного магазина крест-накрест лежали две доски, прибитые грубо, наспех, с торчащими гвоздями. А вместо цветов, которые выносили из помещения, возле стены лежал человек.

Сначала я решила, что он спит.

Мужчина сидел, привалившись спиной к каменной кладке. Голова склонилась на грудь, шляпа валялась возле ног, и в ней уже скопилась дождевая вода. Руки лежали на коленях ладонями вверх, будто он просил милостыню даже после смерти.

Карета приблизилась. Я увидела его шею. Чёрные сосуды доходили почти до подбородка, ветвились, расползались по коже, как корни дерева, пробившегося сквозь камень. Чернота покрывала его шею, словно грязь, которую ни с чем не перепутаешь.

— Он мёртв, — прошептала я.

Доктор, сидевший напротив, даже не повернул головы. Он смотрел в своё окно, и пальцы его лежали на набалдашнике трости неподвижно.

— Определённо, да, — спокойно сказал Доктор, словно чужая смерть его не удивляла.

— Его никто не убирает, — прошептала я, поражаясь такой безалаберности.

На этот раз маска качнулась в сторону окна. Долго. Будто он считал. Не мужчину. А расстояние до следующего тела.

— Это я тоже заметил.

Мы проехали мимо.

Через несколько домов лежала женщина. Лицом вниз, в луже, и подол её юбки потемнел от воды. Ещё дальше — двое. Один был накрыт ковром, но ноги торчали наружу, босые, с посиневшими пальцами. Второй лежал прямо посреди мостовой, раскинув руки, и карета была вынуждена объехать его.

Кучер выругался. Лошади фыркнули, переступая через что-то, чего я не хотела разглядывать.

Колесо попало в выбоину. Меня качнуло, боль полоснула рёбра, и я зашипела, вцепившись в край кушетки. Одеяло сползло, и холодный воздух добрался до плеча.

Доктор тут же посмотрел на меня. Не на окно. На меня.

— Не разваливайтесь, пожалуйста. Вы пока решили, что будете жить. Поэтому прошу придерживаться изначального плана, — с насмешкой заметил Доктор.

— Очень постараюсь не испортить вам карету, — процедила я сквозь зубы.

— Благодарю. Я к ней привязан сильнее, чем к большинству людей.

Раньше я бы возмутилась. Сказала что-нибудь резкое. Потребовала сочувствия. Теперь просто посмотрела в окно. Столица отучала спорить о мелочах.

Дома стояли закрытые. На некоторых ставни были просто захлопнуты, и из щелей не пробивался свет. Другие заколотили досками снаружи, и доски были свежие, светлые, пахнущие смолой. На нескольких дверях красной краской нарисовали круг с перечёркивающей его линией. Краска потекла, и под кругом тянулись длинные алые полосы, будто кто-то плакал кровью.

— Что означает знак? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Заражённый дом, — ответил Доктор. Голос его был ровным, деловым. Он произнёс это так, как произносят диагноз. Без эмоций. Без паузы.

Я повернулась к нему. Одеяло сжалось в кулаке.

— Там люди?

— Возможно.

— Живые?

— Возможно, кто-то ещё жив.

От этого «возможно» кожа покрылась мурашками. Не от холода. От того, что он не знал. Или не хотел знать. Или знал и не считал нужным говорить.

Карета проехала ещё несколько домов. За одной заколоченной дверью что-то ударило изнутри. Раз. Потом ещё раз. Тупо. Глухо. Как кулак по дереву.

Я вздрогнула. Пальцы впились в одеяло.

— Вы слышали? Кто-то пытается выбраться!

— Да.

Удар повторился. Тупой. Слабый. Кто-то находился внутри. Живой. Тот, кто ещё мог поднять руку.

— Там человек! Он жив!

Глава 40

Доктор продолжал смотреть в окно. Его профиль за маской был неподвижен.

— Там много людей.

— Но он стучит! — Я нервничала.

— И что?

Я уставилась на него. На чёрные стёкла, в которых отражалась улица. На красные руны, тускло горевшие в свете лампы.

— Нужно открыть! — убеждала я доктора.

Маска повернулась ко мне. Медленно. Без раздражения. Без насмешки. Только спокойный, ровный взгляд, от которого стало не по себе.

— А потом?

— Что потом?

— Допустим, мы открываем дверь. Внутри десять человек. Семеро больны. Трое пока нет. Выпускаем всех? — спросил он, отклонив голову назад, словно изучая меня.

Я открыла рот. Он не дал ответить.

— Или только здоровых? Как определим здоровых? На глаз? Вы сегодня неплохо диагностировали чёрные сосуды. Назначить вас главным специалистом по осмотру через заколоченную дверь? — Он смеялся надо мной, а меня это раздражало.

— Не передёргивайте! — возмутилась я.

— Я не передёргиваю. Я спрашиваю. Это просто вопрос. Поэтому будьте так любезны ответить на него.

Снова удар. Теперь тише. Слабее. Будто рука устала.

У меня свело живот. Не от голода. От бессилия помочь какому-то бедолаге.

— Но нельзя просто оставить их там. — В моём голосе звучали одновременно и неуверенность, и мольба.

— Можно, — ответил Доктор. — Даже нужно.

Спокойно. Буднично. Так говорят о том, что сегодня будет ветрено и стоит закрепить шляпу на несколько шпилек. Так сообщают, что чай остыл. От этого слова прозвучало страшнее, чем если бы он кричал.

Я отвернулась. Прижала лоб к холодному стеклу. Оно пахло дождём и пылью. За ним проплывали закрытые двери, заколоченные окна, красные круги.

Несколько минут мы ехали молча. Колёса стучали по мостовой. Где-то далеко кричала женщина. Где-то лаяла собака. Колокол бил. Раз. Два. Три. Не переставая.

На следующем перекрёстке стоял сторожевой пост.

Пустой.

Копья были прислонены к стене, и на древках поблёскивали капли дождя. На столе лежала раскрытая книга, и страницы трепал ветер. Глиняная кружка стояла возле края, и в ней ещё виднелось что-то тёмное — чай, наверное. Будто стражник собирался вернуться через минуту. Отошёл. За хлебом. В уборную. К жене.

Но никого не было.

— Где стража? — спросила я, хотя ответ уже проступал в воздухе, как запах, который чувствуешь раньше, чем видишь источник.

Глава 41

Доктор постучал пальцами по набалдашнику трости. Тук. Тук. Тук. Медленно. Задумчиво.

— Хороший вопрос. Я задаю его себе с тех пор, как мы въехали в город.

Карета свернула. И здесь тишина закончилась.

Первое, что я увидела, так это людей. Много.

Очередь тянулась вдоль целого дома. Сначала я не поняла, чего они ждут. Мужчины, женщины, дети стояли плечом к плечу, прижимая к себе корзины, мешки, полотняные сумки. Кто-то кашлял, прикрывая рот ладонью. Кто-то плакал, тихо, без звука, просто стоял и плакал, глядя в землю. Кто-то просто смотрел перед собой тем самым пустым взглядом, который появляется, когда человек устал бояться. Когда страх кончился и осталось только ожидание.

В конце улицы располагалась пекарня. Я помнила её. Раньше оттуда пахло тёплым хлебом и корицей, и муж иногда покупал мне булочку с маком и кремом, пока я выбирала ленты в соседней лавке. Теперь у двери стояли двое мужчин с дубинками. Не продавцы. Охранники.

— Хлеб. — Я наконец поняла, чего они ждут. Голос вышел хриплым, чужим.

— Какое неожиданное открытие, — заметил Доктор, не отрывая взгляда от очереди.

Я не отреагировала. Не могла.

Возле пекарни началась ссора. Женщина держала за руку девочку лет шести и что-то доказывала продавцу, тыча пальцем в дверь. Девочка была худой. Слишком худой для своего возраста. Ключицы выпирали из-под тонкого платья, и пальцы, сжимавшие материнскую ладонь, были белыми от напряжения.

— У меня деньги есть! — донеслось до нас, приглушённое стеклом и расстоянием. — Посмотрите! Я заплачу вдвое! Втрое!

— Нет хлеба! — рявкнул мужчина в дверях. Его лицо было красным, потным, злым. Не от жадности. От страха.

— У вас там корзины! Я вижу!

— Они уже оплачены!

— Мой ребёнок не ел со вчерашнего утра!

Девочка молчала. Просто стояла и смотрела на дверь. Не на мать. Не на продавца. На дверь. Так, будто за ней было что-то, чего ей никогда не дадут.

Мне стало больно. Глупо. Не там, где рёбра. Не там, где горло и грудь. Глубже. Под всем этим. В том месте, которое не имеет названия, но болит сильнее любой раны.

Я потянулась к дверце. Пальцы коснулись холодной ручки.

Доктор заметил. Разумеется.

— Даже не думайте.

— Я ничего…

— У вас лицо человека, который сейчас начнёт спасать человечество, не вставая с кушетки. Не надо так…

— У меня есть деньги, — произнесла я, хотя сама не верила в эти слова.

— Где?

Я замерла.

Глава 42

Он чуть наклонил голову. Маска повернулась, и в чёрных стёклах отразилась моя собственная физиономия. Бледная. Грязная. С мокрыми волосами и чёрными венами на шее.

— Ах да. Ваш заботливый супруг предусмотрительно облегчил вас от лишнего имущества.

Мне захотелось ударить его. Сильно. По маске. По этой проклятой клювастой маске, за которой прятался человек, говоривший правду с такой точностью, что она резала, как нож.

Потом я вспомнила серьги. Белый платок. Мужа, стоящего возле кареты. Его глаза над тканью. И отдёрнула руку от дверцы.

— Вы можете дать им денег, — прошептала я.

— Могу, — спокойно произнёс Доктор.

— Тогда дайте.

— И что произойдёт? — Он оживился.

Я раздражённо выдохнула. Воздух вышел со свистом, и грудь заныла.

— Они купят хлеб! — возмутилась я, понимая, что он играет со мной в какую-то игру, пока кто-то умирает прямо на улице.

— Которого нет.

— Там корзины! Я видела! — спорила я.

— На несколько десятков человек. А в очереди стоит триста.

Я посмотрела на очередь. Она уходила за угол. Сворачивала. И не кончалась. Сотни. Может, больше. И каждый прижимал к себе пустую корзину или пустую сумку, и в каждом взгляде было одно и то же: голод, усталость и страх, что сегодня не достанется.

Доктор наклонился к окну. Его голос стал тише, деловитее. Без насмешки. Без шутки.

— Дадим деньги одной женщине. Остальные увидят. Через минуту возле кареты будет человек двести. Через две — пятьсот. Через три кто-нибудь решит, что у меня есть хлеб. Через четыре нас начнут разбирать на части, чтобы его найти. А вас, мадам, в вашем нынешнем состоянии, разберут первой. Потому что вы не сможете бежать. И ваше обручальное кольцо станет чьей-то добычей. Думаю, что его у вас отрежут вместе с пальцем.

Я молчала. Сжимала край одеяла так, что ногти впились в ладонь.

— Вы всегда всё сводите к худшему?

— Нет. Иногда действительность делает это за меня. Я просто успеваю заметить.

Карета двинулась дальше. Я сжала край одеяла и отвернулась. Ненавидела его правоту. Наверное, именно поэтому она так сильно раздражала. Не потому, что он был жесток. А потому, что он был прав, и я ничего не могла с этим сделать.

За следующей улицей послышался звон.

Не колокольный. Стекло. Что-то разбилось далеко впереди. Тонкий, чистый звук, от которого я вздрогнула. Потом ещё раз. И ещё. Будто кто-то шёл по улице и бил окна. Одно за другим. Методично. Не торопясь.

Люди вокруг начали поворачивать головы. В очереди кто-то поднялся на цыпочки, пытаясь разглядеть, что происходит. Женщина с девочкой перестала спорить. Продавец в дверях пекарни выглянул наружу.

Доктор тоже повернул голову. Его пальцы на трости сжались.

Затем со стороны высокого белого храма, чей шпиль виднелся над крышами, донёсся крик. Не один голос. Сотни. Огромный общий рёв прокатился над улицей, над крышами, над очередью, и у меня по спине прошёл холод. Не от лихорадки. От звука. От того, что в нём не было слов. Только ярость. Или страх. Или и то, и другое сразу, смешанные в одно, неразделимое.

А следом раздался звон разбиваемых окон. Ближе. Гораздо ближе.

Девочка у пекарни заплакала. Тихо. Без звука. Просто открыла рот, и по щекам потекли слёзы.

Я прижала одеяло к груди и закрыла глаза. Но темнота не помогла. Звук проникал сквозь веки. Сквозь стенки кареты. Сквозь одеяло.

Доктор сидел неподвижно. Смотрел в окно. И молчал.

И это молчание было страшнее любой шутки.

Глава 43

Кучер остановил лошадей сам. Наверное, впервые за всю дорогу — без приказа, без окрика, без привычного «прочь с дороги». Просто натянул поводья, и вороные замерли, перебирая копытами по брусчатке и косясь вперёд, туда, откуда доносился гул.

— Господин доктор… — Голос кучера звучал хрипло, неуверенно. Так говорят с тем, кого боятся разбудить.

Доктор уже открыл маленькое окошко между каретой и козлами. Латунная задвижка щёлкнула.

— Что там такое, друг мой?

— Там… там храм. И толпа возле него, — послышался голос кучера. — Огромная, мой господин!

— Толпу я вижу. Её сложно не заметить, — произнёс Доктор, шелестя плащом.

— Может… объехать?

Несколько секунд Доктор молчал. Я слышала его дыхание за маской. Ровное. Спокойное. Будто за окном не ревела толпа, а пели птицы.

— Чтобы не мешать людям передавать заразу друг другу самым быстрым способом? — усмехнулся Доктор. — Куда смотрят стражники? Министры? Градоначальники? На каком основании это столпотворение?

Кучер шумно выдохнул. Плечи его опустились.

— Значит, мы останавливаемся здесь? Я тогда проеду немного… Сколько смогу.

Окошко захлопнулось. Задвижка щёлкнула снова.

Я посмотрела на Доктора. Он сидел напротив, положив обе руки на набалдашник трости, и смотрел в окно. Маска не поворачивалась. Только пальцы — длинные, бледные, без перчаток — слегка постукивали по чёрному дереву.

— Вы специально даёте людям надежду, чтобы потом отнять?

— Иногда, — ответил он, не оборачиваясь. Голос был ровным, почти задумчивым. — Это бодрит. И экономит время. Если человек сразу понимает, что надежды нет, он тратит остаток времени на причитания и нытьё. А если надежда мелькнула и исчезла — он сразу начинает думать.

Карета двинулась вперёд. Колёса заскрипели по брусчатке.

Чем ближе мы подъезжали, тем громче становился шум. Не крики. Не отдельные голоса. Гул. Низкий, плотный, вибрирующий, будто сама мостовая дрожала под тысячами ног. К нему примешивался звон металла, треск дерева и что-то ещё — тонкое, протяжное, похожее на плач, но не плач. Скорее, вой.