Принцесса из деревни

— Сэр Ролан, — сказала она в его спину, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да?

— А… далеко ли до Вальдена?

— Два дня пути.

Два дня. Кира представила себе два дня на этом животном. Два дня рывков, два дня натёртых бёдер, два дня коленей, впивающихся в её собственные колени. К концу второго дня она превратится в отбивную.

— А… ваши земли? Они по пути?

— Земли в стороне. Половина дня отсюда.

Половина дня. Это лучше, чем два. Значительно лучше.

— Может быть… — начала Кира, стараясь, чтобы это прозвучало как случайная мысль, — может быть, мне не обязательно ехать в Вальден прямо сейчас? Я могла бы… переждать в вашем замке. Отдохнуть. Собраться с силами.

Ролан молчал. Кира не видела его лица, но чувствовала, как напряглась его спина.

— Мой замок? — переспросил он.

— Ну да. Вы сказали — у вас земли к северу…

— Да. Земли. Замок… скромный.

— Мне не нужен пышный замок, — сказала Кира, и это была чистая правда: ей нужен был ЛЮБОЙ замок, лишь бы там были стены, крыша и что-нибудь, отдалённо напоминающее горячую воду. — Мне нужно место, где можно перевести дух. Я так устала.

Она чуть-чуть наклонилась вперёд. Не сильно — так, чтобы он почувствовал её вес на своей спине, но не столько, чтобы это было навязчиво. Приём номер семь из её ментального арсенала: «беспомощная девушка, которой нужна опора».

Ролан помолчал ещё несколько секунд. Потом сказал:

— Хорошо. Мы заедем в мои земли. Ты отдохнёшь. Потом я провожу тебя в Вальден.

— Спасибо, сэр Ролан.

— Просто Ролан. Тебе не обязательно называть меня «сэр».

Уже сдвиг, — подумала Кира. Через час — «Ролан». Через день — «Ро». Через неделю — что-нибудь совсем интимное. Я знаю, как это работает.

Она откинулась чуть назад — тоже приём, «дать пространство» — и стала смотреть по сторонам.

Мир вокруг был серым и зелёным. Серым — небо, дорога, камни. Зелёным — поля, кусты, кроны деревьев. Никаких других цветов. Ни рекламных щитов, ни цветочных клумб у обочины, ни ярких машин, ни разноцветных вывесок. Мир, лишённый пигмента. Мир до изобретения маркетинга.

В этом мире, — подумала Кира, — моя жёлтая куртка от Balenciaga произвела бы фурор. Люди бы падали в обморок от одного цвета.

Через час езды они остановились у ручья — напоить коня. Ролан спешился первым, потом снял Киру с седла. Опустил её на землю аккуратно, как будто она была фарфоровой. Кира отметила это. Мужчина, который аккуратно снимает с коня, — это мужчина, который заботится. Или мужчина, который хочет показаться заботливым. Кира пока не разобралась, что из двух.

Пока конь пил, Ролан снял шлем окончательно и положил его на камень. Кира впервые смогла рассмотреть его при дневном свете.

Он был… ну, он был мужчиной. Не тем мужчиной, которых Кира выкладывала в свои сторис с подписью «мой краш 😍», — те были стерильно красивы, вычищены, отутюжены, с ровным загаром и белыми зубами. Ролан был другой. Кожа обветренная, с легким шелушением на скулах (Кира мысленно прописала ему увлажняющий крем, которого у него не будет никогда). Глаза — тёмно-карие, с сеткой мелких морщинок в уголках (мужик много щурится на солнце). Волосы — каштановые, тяжёлые, слипшиеся от пота под шлемом; Кира поймала себя на том, что мысленно моет их шампунем и наносит бальзам, и заставила себя переключиться. Шрам на подбородке — тонкий, ровный, старый. Не боевой шрам, скорее — упал в детстве на что-то острое. Но пусть будет боевой. Так романтичнее.

— Ты смотришь на меня, — сказал Ролан, поднимая взгляд от коня.

— Прости, — сказала Кира. И тут же добавила: — Просто… у вас интересное лицо.

Это был безотказный комплимент. Не «красивое» — красивое банально, «красивое» говорят все. «Интересное» — это загадочно. «Интересное» заставляет человека думать: а что она увидела? что там интересного? интересное — это хорошо, да?

Ролан улыбнулся уголком рта.

— Первый раз слышу это про своё лицо.

— Значит, вокруг вас невнимательные люди.

Он усмехнулся. Достал из седельной сумки хлеб, разломил. Половину протянул Кире.

Она посмотрела на хлеб.

Хлеб был чёрным, тяжёлым, с корочкой цвета угля. От него пахло. Не так, как пахнет свежий хлеб из французской пекарни на Патриарших. От этого хлеба пахло зерном, дымом, чуть-чуть — плесенью. Но пахло.

Кира не ела почти три дня.

Она взяла кусок. Откусила.

Хлеб был жёстким. Кислым. С отрубями, которые впивались в дёсны. С каким-то маленьким чёрным зёрнышком, которое хрустнуло на зубе, и Кира предпочла не думать, что это было — тмин или насекомое.

Это был самый вкусный хлеб в её жизни.

Она ела медленно, стараясь не показывать, насколько голодна. В прошлой жизни она умела есть на камеру — маленькие кусочки, изящные жесты, лёгкая улыбка после каждого глотка. Здесь она использовала все эти навыки, чтобы не наброситься на хлеб как животное.

Ролан наблюдал.

— Ты давно не ела, — сказал он.

— С утра.

— Врёшь.

Кира посмотрела на него. Он смотрел спокойно, без осуждения. Просто констатировал.

— С позавчера, — призналась она.

— Почему?

— Мать сказала — не работаешь, не ешь. А я… была занята.

— Чем?

Тобой, — подумала Кира. Тобой была занята. Я готовилась к тебе три дня. Мыла голову золой, расчёсывалась рыбьей костью, стирала юбку в ледяной воде — всё ради того, чтобы ты меня увидел.

— Готовилась к поездке, — сказала она.

Ролан кивнул. Не стал допытываться. Отрезал ножом кусок сыра — маленький, желтоватый, — протянул ей. Кира взяла. Сыр был солёным и острым. После хлеба он показался ей божественным.

— Ты необычная, — сказал Ролан.

— Чем?

— Крестьянка не смотрит рыцарю в глаза. Крестьянка не говорит «спасибо». Крестьянка кланяется, отводит взгляд и мнёт край юбки в руках. Ты — не такая.

О, — подумала Кира. Вот оно. Я забыла кланяться. Я, идиотка, забыла кланяться. Я ходила по этому миру как по подиуму, потому что не знала, что здесь так не ходят.

Но переигрывать было поздно.

— Мне не нравится кланяться, — сказала она. — У меня спина болит.

Ролан рассмеялся. Впервые. Смех у него был хороший — низкий, короткий, настоящий. Не тот отработанный смех, которым смеются в Инстаграме.

— У тебя спина болит, — повторил он. — Пятнадцать лет, а спина уже болит. Что же будет в тридцать?

— В тридцать я буду сидеть в мягком кресле, — сказала Кира, — а другие люди будут кланяться мне.

Он посмотрел на неё. Долго. Что-то в его взгляде изменилось — но Кира не поняла что.

— Может быть, — сказал он наконец. — Может быть, и будешь.

Он свистнул коню. Конь поднял голову от ручья. Ролан подхватил Киру и посадил в седло — снова аккуратно, снова без усилия, — и они поехали дальше.

Второй час был легче первого. Кира приспособилась. Она поняла, что если не бороться с движением коня, а поддаваться ему, то трясёт меньше. Она перестала сжимать пояс Ролана до онемения пальцев и держалась свободнее. Она даже смогла думать не только о том, чтобы не упасть.

И думала она вот о чём.

Он не тот, кем я его представляла.

Кира ожидала болтуна — рыцаря, который будет рассказывать о своих подвигах, хвастаться землями, поигрывать мышцами. Ролан был тихим. Он не рассказывал о себе. Он не спрашивал о ней — во всяком случае, не назойливо. Он ехал молча, и молчание не было неловким. Молчание было — просто молчание.

Кира не привыкла к молчанию. В её прошлой жизни молчание было ошибкой. Пустотой, которую нужно заполнить постом, историей, стримом. Если ты молчишь — тебя забывают. Если тебя забыли — тебя нет.

Здесь молчали часами, и никто никого не забывал.

Она попыталась начать разговор.

— Ролан.

— Да?

— Расскажи о своих землях.

Он помолчал. Так долго, что Кира решила, что он не ответит.

— Земли, — сказал он наконец. — Есть замок. Небольшой. Есть деревня рядом. Есть лес.

— И?

— И всё.

— А… слуги? Крестьяне?

— Есть. Несколько.

— Несколько?

Он снова замолчал. Кира почувствовала, что она наступила на что-то. На что — она не поняла, но точно наступила.

— Отец умер два года назад, — сказал Ролан ровным голосом. — Оставил долги. Часть земель я продал, чтобы расплатиться. Часть крестьян ушла — искать лучшего господина. Осталось… немного.

Так, — подумала Кира. Тревожный звоночек номер один. Разорившийся дворянин. Классика.

Но она не отступила. Разорившийся — не значит бедный. У него всё равно есть замок. Замок с настоящими стенами, а не глиной. Это уже роскошь, о которой в её нынешней жизни можно только мечтать.

— Тяжело было? — спросила она мягко. Приём номер девять: «сочувствующая слушательница».

— Тяжело, — сказал Ролан. И больше ничего не добавил.

Ехали дальше молча.

Через час свернули с тракта на узкую дорогу, ведущую через лес. Двое сопровождающих ехали позади — Кира периодически оборачивалась и смотрела на них. Они были странные. Не похожи на слуг. Скорее — на попутчиков. Один — молодой, лет двадцати, тощий, с гнойным прыщом на щеке (Кира мысленно поставила ему диагноз и назначила лечение — салициловая кислота, которой у него не будет никогда). Второй — постарше, лет тридцати пяти, с седой бородой и хитрыми глазами. Он поймал её взгляд один раз, подмигнул. Кира отвернулась.

Странная у него свита, — подумала она. У нормального рыцаря должны быть — как это называется? — оруженосцы. В униформе с гербом. А эти — как из таверны. Как будто он их нанял в дороге.

Тревожный звоночек номер два.

Но Кира предпочла не слышать.

Замок показался на закате.

Кира ждала момента, когда он появится. Она много раз видела средневековые замки — в фильмах, в сериалах, в туристических путеводителях (она провела как-то день в Праге и сходила на экскурсию в замок, где потратила больше времени на выбор ракурса для фото, чем на осмотр). Она представляла: острые башни, флаги, мост через ров, стража у ворот, каменные стены до неба.

Она увидела башню.

Одну. Круглую. Каменную. С осыпающейся кладкой. С зияющей дырой в верхней части, будто кто-то откусил от неё кусок. Без флагов. Без стражи. С деревянной дверью внизу — обычной деревянной дверью, какие бывают у сараев.

Вокруг башни — стена. Точнее, то, что от неё осталось: полуразрушенный контур, местами высотой в два человеческих роста, местами — по колено. Часть камней растащена. Между камнями пробивается трава. У одного из проломов пасётся коза. Не породистая рыцарская коза — обычная тощая крестьянская коза, которая посмотрела на Ролана с тем же презрением, с каким смотрела на Киру домашняя коза.

Ров был. Точнее — канава. Заросшая ряской, с зелёной водой, из которой торчала какая-то ветка. Через канаву был перекинут дощатый настил. Не мост — настил. Из трёх досок. Одна доска треснула.

Кира смотрела на это и молчала.

— Вот, — сказал Ролан. Голос был ровным. Слишком ровным. — Мои владения.

Он спешился. Снял её с коня. На этот раз — быстрее, чем раньше. Ей показалось — из смущения.

Двое сопровождающих спешились тоже. Молодой с прыщом взял поводья, повёл коня к башне. Старший с бородой хмыкнул и пошёл следом, не сказав ни слова.

Кира стояла перед башней и старалась держать лицо.

Держи лицо, Кира. Держи лицо. Ты умела держать лицо, когда Настя выкладывала фото в том же платье, что и ты, в тот же день. Ты умела держать лицо, когда партнёрство сорвалось за час до подписания. Держи лицо сейчас.

— Красиво, — сказала она. Голос дрогнул только чуть-чуть.

Ролан посмотрел на неё. В его глазах было что-то — вина? усталость? облегчение? — Кира не смогла определить.

— Пойдём, — сказал он. — Внутри лучше.

Внутри было не лучше.

Первый этаж башни — круглая комната. Каменные стены. Каменный пол. Очаг посреди — не камин, а именно очаг, круглая яма с закопчёнными камнями, над которой был подвешен котёл на цепи. Дым уходил в отверстие в потолке — не в дымоход, просто в дыру.

Стол — длинный, деревянный, с рубцами от ножа. Лавка — одна. Стул — один, у стены, с прогрызенной обивкой (кем прогрызенной? крысами? Кира не хотела знать). У стены — сундук, обитый железом. У другой стены — стойка с оружием: два меча, один щит, одно копьё с обломанным древком. У третьей стены — лестница наверх, деревянная, крутая, без перил.

И запах.

Запах был лучше, чем в её хижине. Значительно лучше. Здесь не пахло курами, поросёнком и людьми, которые не мылись. Здесь пахло старым камнем, дымом, сыростью, шерстью, кожей. Мужским запахом — потом, металлом, немытым телом, но — по-другому. Не так резко.

Но пахло.

Кира стояла посреди этой комнаты и медленно осознавала: это не «скромный замок». Это разорённая башня. Здесь не будет горячей воды. Не будет пуховой постели. Не будет служанки, расчёсывающей её волосы. Не будет ничего, ради чего она сюда ехала.

Тревожный звоночек номер три. И четыре. И пять.

— Присаживайся, — сказал Ролан, указывая на лавку.

Кира села.

Он подошёл к очагу, поворошил угли. Огонь оживился — слабо, но оживился. Ролан подложил дров. Повесил над огнём небольшой котелок с водой.

— Есть хочешь? — спросил он.

— Да, — сказала Кира.

Он открыл сундук у стены. Достал завёрнутый в тряпку кусок сушёного мяса. Луковицу. Полкраюхи того же чёрного хлеба, что был у него в седельной сумке.

Он резал мясо тонкими полосками. Луковицу — крупными кусками. Всё это отправил в котелок. Кинул щепотку соли из глиняной баночки. Помешал.

Пахло хорошо. Пахло — едой.

Кира сидела и смотрела, как рыцарь готовит ей ужин. В прошлой жизни этого не делал ни один мужчина. Мужчины из прошлой жизни водили её в рестораны, где еду приносили официанты, а платил либо мужчина, либо, если Кира хотела показать независимость, они делили счёт пополам. Ни один из них не разжигал для неё огонь и не варил суп в котелке.

Это, — подумала она, — странно романтично.

— Ты сам готовишь? — спросила она.

— Некому больше, — сказал Ролан, не оборачиваясь.

— А… те двое?

— Йохан и Куно? Йохан не отличит соль от золы. А Куно… — Ролан помолчал. — Куно предпочитает есть, а не готовить.

— Они твои слуги?

Ролан наконец обернулся. Посмотрел на неё. В глазах — та самая усталость, которую Кира заметила раньше.

— Они мои друзья, — сказал он. — Такие же… как я.

Такие же — какие? — хотела спросить Кира. Но не спросила. Она уже знала.

Такие же — разорённые. Такие же — без земель, без семьи, без будущего. Такие же — притворяющиеся, что всё в порядке, пока притворяться уже невозможно.

Она сидела на лавке в разрушенной башне, ела суп, который сварил ей рыцарь без гроша в кармане, и медленно понимала, что её план — гениальный, безотказный план побега с принцем — рухнул. Не с треском, не эффектно. Тихо. Как башня, которая осыпается по камешку.

Но пока что она ела суп. Суп был горячий, солёный, с луком и мясом. Первая горячая еда за три дня, если не считать серую кашу. Она ела и молчала. Ролан ел напротив. Тоже молча.

Двое его «друзей» пришли позже, тоже сели за стол. Йохан — молодой, с прыщом — робко улыбнулся Кире и уставился в миску. Куно — с бородой — смотрел на неё дольше, чем прилично. Кира отвела взгляд.

— Куно, — сказал Ролан спокойно, не поднимая глаз от миски.

— А? — сказал Куно.

— Не смотри.

Куно хмыкнул. Отвернулся. Но что-то в этом «хмыкнул» было такое, от чего Кира почувствовала, как по спине прошёл холодок.

Мне не нравится этот человек, — подумала она. И я здесь одна. С тремя мужчинами. В башне без стражи, без ворот, без крыши.

Она допила суп. Поставила миску.

— Спасибо, — сказала она. — Очень вкусно.

Ролан кивнул.

— Комната наверху, — сказал он. — Она пустая, но там есть постель. Можешь спать там.

— А… вы?

— Я лягу здесь, — сказал он. — У очага.

— А… они? — Кира кивнула на Йохана и Куно.

— Они лягут в конюшне, — сказал Ролан. Голос был ровный, но с металлом. — Правда, друзья?

Йохан кивнул охотно. Куно — не сразу, но кивнул.

— Правда, — сказал он.

Комната наверху была лучше нижней. И хуже.

Лучше — потому что чище. Пыльно, но не грязно. Пусто, но не разрушено. Каменные стены, каменный пол, узкое окно с деревянными ставнями. Кровать — настоящая деревянная кровать с матрасом и одеялом. Не пуховая, конечно, — матрас был набит соломой, одеяло — шерстяное, колючее, — но это была КРОВАТЬ. Первая кровать в её новой жизни.

Хуже — потому что холодно. Каменные стены не грели. Из окна дуло. И тишина здесь была не уютной, а гулкой — как в склепе.

Кира сняла верхнюю юбку, оставшись в рубахе. Легла на кровать. Накрылась одеялом.

Полежала.

Встала.

Подошла к двери. Двери не было. Был проём с занавеской. Никакого засова, никакого замка. Любой может войти в любую минуту.

Кира стояла у проёма и слушала.

Внизу разговаривали. Тихо, но она различала голоса.

— …глупая девка, — говорил Куно. — Что она о себе возомнила?

— Замолчи, — говорил Ролан.

— А что? Я правду говорю. Крестьянская девка на тракте, одна, в чистой юбке — она сама к тебе прыгнула, Ролан. Знаешь, что это значит?

— Я сказал: замолчи.

— Это значит — она ищет, кого бы окрутить. А ты попался. Красавчик наш.

Смех. Йохан хихикнул тонко, потом осёкся.

— Куно, — сказал Ролан. Голос теперь был не с металлом, а с чем-то похуже. — Ещё одно слово о ней — и я тебя выгоню из башни. С ножом или без ножа — как хочешь.

Пауза.

— Ладно, ладно. Молчу.

Тишина.

Кира отошла от проёма. Села на кровать.

Я не окручиваю тебя, Ролан, — подумала она. То есть окручиваю. Но не для того, чтобы содрать с тебя деньги. Для того, чтобы выбраться из хижины с курами.

Хотя, если подумать, это одно и то же.

Она легла. Закрыла глаза.

Завтра, — подумала она. Завтра я решу. Может, всё не так плохо. Может, замок — это временно. Может, у него есть план — вернуть земли, восстановить всё. И тогда я буду рядом. С самого начала. И это будет как в сериале — «женщина, которая создала империю мужчины».

Или не будет.

Завтра решу.

Она уснула.

Ей приснился прошлый мир.

Не какой-то конкретный день — просто фрагменты. Запах кофе. Свет утреннего солнца через жалюзи. Звук уведомления в телефоне. Кожаное сиденье такси. Голос мамы: «Ты поела?» Взгляд на себя в зеркало лифта — и лёгкое, автоматическое движение — поправить волосы, провести пальцем по губам, наклонить голову.

Она проснулась и не сразу поняла, где находится.

В темноте. На жёсткой кровати. С колючим одеялом. С запахом камня и дыма.

За окном светало. Серый свет. Птицы.

Кира лежала и смотрела в потолок — каменный, с трещиной. Слёзы текли по вискам в волосы. Она не всхлипывала — просто лежала и плакала. Тихо. Долго.

Потом встала.

Оделась.

Спустилась вниз.

Ролан спал у очага, завернувшись в плащ. Огонь погас. В углу, за столом, спал сидя Йохан — видимо, ослушался приказа и вернулся в башню. Куно не было.

Кира подошла к очагу. Постояла над Роланом.

Он спал спокойно. Лицо было моложе, чем днём — во сне у него разгладились морщины между бровей. На плаще, которым он накрылся, была заплата. Кожаные сапоги стояли рядом, и в одном из них была трещина, замотанная тряпкой.

Ты не плохой человек, — подумала Кира. Ты хороший человек. Ты аккуратно снимал меня с коня. Ты варил мне суп. Ты защитил меня от Куно, хотя тебе было бы проще промолчать. Ты не виноват, что твой отец умер и оставил тебе долги. Ты не виноват, что твой замок — не замок. Ты не виноват в моём разочаровании.

Но я не могу здесь остаться.

Я не могу жить в этой башне, где нет ворот, нет стражи, нет горячей воды и где Куно смотрит на меня, как на кусок мяса. Я не могу быть женой рыцаря без земель, который варит суп в котелке и латает сапоги тряпками. Я не для этого сюда ехала.

Я думала, что ты — билет из моей жизни. А ты — та же самая жизнь, только с каменными стенами вместо глиняных.

Прости.

Она вышла из башни на цыпочках.

Утренний воздух был холодным. Мокрая трава — ледяной. Кира прошла через пролом в стене — не через настил с треснувшей доской, а через пролом, где было тише. Обогнула ров с зелёной водой. Вышла на дорогу, ведущую к тракту.

Пошла.

Через час — уже пешком, уже с натёртыми пятками, уже с ноющей от бессонной ночи головой — она услышала за спиной крик.

— КИРА!

Она обернулась.

Ролан стоял на дороге в ста шагах позади. Без коня. Без доспехов. В одной рубахе, босиком. Волосы растрёпаны. Он бежал за ней.

Кира остановилась.

Он подбежал. Тяжело дышал.

— Ты уходишь, — сказал он.

Не спросил. Констатировал.

— Да, — сказала Кира.

— Почему?

Она смотрела на него. И на его расстроенное лицо. И на его босые ноги в утренней росе. И на его глаза, в которых было что-то очень взрослое и очень одинокое.

— Я не могу, — сказала она. — Я думала, что смогу. Я не могу.

— Что «не могу»?

Жить в разорённой башне. Быть женой человека, у которого ничего нет. Отказаться от мечты о горячей ванне. Стать частью чужого падения.

— Не могу здесь остаться, — сказала она вслух.

Он смотрел на неё. Долго. Молча.

— Ты искала не меня, — сказал он наконец. — Ты искала… что-то другое. Кого-то другого. Того, кем я не являюсь.

— Прости, — сказала Кира.

Он усмехнулся. Горько.

— Не извиняйся. Ты не первая. Я, наверное, сам виноват. Наверное, слишком блестят доспехи. Люди видят блеск и думают, что за блеском — золото. А там… — Он развёл руками. — А там жесть. Полированная жесть.

Он замолчал.

— Тебе есть куда идти? — спросил он.

— Домой.

— Далеко?

— Дня два пешком.

Он кивнул. Подумал. Сунул руку в карман рубахи, вытащил маленький кожаный мешочек. Развязал. Внутри было несколько монет — не много, четыре или пять, тусклых, потёртых.

Он вложил ей в ладонь три монеты.

— Возьми, — сказал он. — На еду. На ночлег в трактире. Дорога опасная — не ночуй в поле, слышишь? Иди в трактир. У любой деревни есть трактир.

Кира смотрела на монеты в своей ладони. Три медные монеты. Мужчина, которому нечего есть, отдавал ей последнее.

— Ролан, — сказала она. Голос сорвался. — Я не могу это взять.

— Возьмёшь, — сказал он. — Иначе я пойду с тобой до самого дома, а мне некогда.

Он попытался улыбнуться. Улыбка не получилась.

— Иди, — сказал он. — И… не жалей. Ни о чём не жалей. Ты мне ничего не должна.

Он повернулся и пошёл обратно к башне. Босиком по мокрой дороге. Не оборачиваясь.

Кира стояла с монетами в кулаке и смотрела ему вслед.

Дурак, — подумала она. Хороший дурак.

Потом развернулась и пошла в другую сторону.

Дорога домой заняла три дня.

Три дня, три ночи, три встречи с людьми, о которых Кира постарается потом не вспоминать. Один раз пьяный мужик у трактира схватил её за руку, и она вырвалась только потому, что укусила его до крови. Один раз она заблудилась в лесу и час стояла, вслушиваясь в шаги, которые ей мерещились. Один раз она уснула в стоге сена и проснулась от того, что кто-то шарил в её карманах — она закричала, и кто-то убежал, и Кира не досчиталась одной монеты.

Ей осталось две. И полкраюхи хлеба, купленной в первый день.

Когда она подошла к своей деревне на третий вечер, солнце садилось. Дым поднимался из труб. Пахло дымом, навозом, вечерней сыростью, чем-то жареным — луком, наверное.