Принцесса из деревни

— Как всегда, — повторила Кира.

— Как всегда, — подтвердила Марта.

Кира посмотрела на Петьку. Петька ел кашу с такой скоростью, будто за ним гнались. Ложка мелькала, каша исчезала, щёки раздувались. Анка ела медленнее, но тоже ела — аккуратно, маленькими ложечками, слизывая остатки с края миски. Мик ел всё, что попадало в радиус его досягаемости, включая кашу, корку хлеба, обрывок какого-то корнеплода и — кажется — кусочек воска от свечи.

Все ели. Все были сыты. Или хотя бы не голодны. Или хотя бы делали вид.

Кира отодвинула миску.

— Я не буду, — сказала она.

Марта не ответила. Забрала миску, разделила остатки между Петькой и Анкой. Петька получил свою долю с восторгом человека, выигравшего в лотерею. Анка — с тихой благодарностью.

Кира смотрела на это и чувствовала себя так, будто совершила преступление.

В прошлой жизни, подумала она, я отказывалась от еды, потому что не хотела. Потому что могла себе это позволить. Потому что в холодильнике всегда было что-то ещё — авокадо, хумус, крафтовый сыр за девятьсот рублей. Здесь холодильника нет. Здесь «что-то ещё» — это ничего. И я только что отдала свою порцию, которую можно было съесть, детям, которые едят за двоих, потому что не знают, будет ли ужин.

Ужин был. Та же каша. Кира снова не ела.

Она легла спать голодной, на доске с соломенным матрасом, рядом с поросёнком, который сопел ей в ухо, и думала о еде. Не о конкретной еде — не об авокадо-тосте и не о матча-латте. Просто о еде. О чём-нибудь. О чём угодно. Даже о серой каше, от которой она отказалась два часа назад.

Желудок свело.

Кира перевернулась на бок. Потом на другой бок. Потом на спину. Потом снова на бок.

Я не могу так, подумала она. Я не могу жить здесь. Я не могу есть эту кашу, спать на этой доске, дышать этим воздухом, жить в этой хижине с курами и поросёнком. Я — Кира Волкова. У меня был миллион подписчиков. У меня было всё. А теперь у меня — ничего. Ничего, кроме тела четырнадцатилетней крестьянки с мозолями и цыпками.

Она закрыла глаза.

Мне нужен план.

Мне нужен план, как выбраться отсюда.

И я знаю какой.

План был гениальным. По крайней мере, так думала Кира.

Она лежала на своей доске, глядя в дырявый потолок, через который мерцали звёзды, и прокручивала его в голове, как монтажировала рилс — кусок за куском, склейка за склейкой.

Шаг первый: отмыться. По-настоящему. Не ведром ледяной воды и горстью золы, а так, чтобы кожа стала чистой, волосы — блестящими, ногти — хотя бы не чёрными.

Шаг второй: привести себя в порядок. Найти лучшую одежду. Расчесать волосы. Сделать что-то с лицом — без косметики, без фильтров, но с тем, что есть.

Шаг третий: выйти к тракту — дороге, по которой ездят всадники, повозки, торговцы, — и «случайно» попасться на глаза кому-то важному. Вельможе. Рыцарю. Принцу. Кому угодно, у кого есть замок, ванна и хотя бы одна комната без кур.

Шаг четвёртый: быть увезённой в лучшую жизнь.

Это было просто. Это было логично. Это было то, что героини делали в каждом втором фильме, который Кира смотрела, когда ей было пятнадцать и она ещё верила в принцев.

Я красивая, думала Кира. Ну, или буду красивой, когда отмоюсь. У этого тела есть потенциал — я видела отражение в ведре. Скулы, глаза, губы. Если убрать грязь, расчесать волосы и встать в правильный свет — я буду лучшей в этой деревне. В этом мире. Потому что здесь нет фильтров, нет ботокса, нет визажистов. Здесь естественная красота — это реальное конкурентное преимущество. И я знаю, как его использовать. Я этому училась десять лет. Ну, не совсем этому. Но близко.

Она уснула с улыбкой.

Первой за два дня.

Утром Кира не пошла работать.

Марта, которая привыкла, что дочь после вчерашнего «сглаза» ведёт себя странно, не стала настаивать. Подоила козу сама, покормила кур, отправила Петьку за водой, накормила Мика (Мик не протестовал). Кира получила миску каши, посмотрела на неё, зажмурилась и съела.

Каша оказалась… ну, это была каша. Не вкусная. Не ужасная. Просто каша. Тёплая, серая, с консистенцией штукатурки, но — тёплая. И после вчерашнего голодного дня эта теплота ощущалась как роскошь.

Вот до чего я дошла, подумала Кира, облизывая ложку. Я считаю тёплую ячменную кашу роскошью. Мне двадцать пять лет. То есть четырнадцать. Я даже не знаю, сколько мне лет. Я — кризис идентичности на двух ногах.

После завтрака Кира приступила к шагу первому.

Отмыться.

Она набрала воды из колодца — два ведра, это заняло двадцать минут и стоило ей мозоли на правой ладони (левая уже была в мозолях, так что баланс восстановился). Нагрела воду на печи. Вышла за дом, к задней стене хижины, где её никто не видел.

Мыла по-прежнему не было. Но за ночь Кира вспомнила кое-что.

В прошлой жизни, в своей бесконечной ленте, между рекламой сывороток и гайдами по осознанности, она однажды наткнулась на видео. Какая-то девушка с тремя тысячами подписчиков рассказывала про «натуральные средства для кожи». Кира не досмотрела — зачем ей натуральные средства, если у неё контракт с корейским брендом? — но одна фраза застряла в памяти: «Зола и жир — это натуральное мыло. Смешайте, дайте постоять, и готово».

Зола и жир.

Золы было навалом — печь топилась каждый день. Жир… Кира порылась в «кладовке» — углу хижины, где стояли горшки и мешки. Нашла глиняный горшок с чем-то белым и вонючим. Понюхала. Глаза заслезились. Это был жир. Животный. Какой именно — козий, свиной, что-то ещё — Кира предпочла не уточнять.

Она зачерпнула горсть золы, шлёпнула сверху кусок жира и начала мешать.

Результат был… интересным.

Получилась серая масса с консистенцией жидкого цемента и запахом, который можно было описать как «горелая свинья в дождливый день». Кира посмотрела на это и подумала: В прошлой жизни я использовала очищающий бальзам за три тысячи рублей с ароматом розы и бергамота. Сейчас я буду мазаться горелой свиньёй. Эволюция в обратную сторону.

Она намазала этой массой руки. Потёрла. Масса пенилась — слабо, неохотно, как студент на первой паре, — но пенилась. Кира тёрла и тёрла, и грязь сходила. Медленно. Слой за слоем.

Через час она стояла за хижиной, мокрая, покрасневшая, с кожей, которая горела от золы, но — чистая. Относительно чистая. По стандартам этого мира — стерильная.

Волосы были сложнее. Кира попыталась вымыть их тем же составом из золы и жира, но результат был удручающим: волосы стали жирнее, чем были. Она промыла их водой трижды. Стало лучше. Не идеально — далеко не идеально, — но сойдёт.

Окей, подумала она, отжимая волосы и глядя на своё тело. Чистая. Более или менее. Шаг первый выполнен. Теперь — шаг второй.

Одежда.

В хижине Киры было три предмета гардероба: рубаха, в которой она спала (серая, рваная, с пятнами неизвестного происхождения), юбка (бурая, заштопанная, длиной до щиколоток) и платок (грязно-белый, бывший белый, когда-то давно бывший белый).

В прошлой жизни, подумала Кира, перебирая эти вещи, у меня был гардероб на сто двадцать вешалок. Семнадцать пар джинсов. Двадцать три платья. Сорок один топ. Обувь — я даже не считала. Сумки — восемь, из которых четыре были подарены брендами, две — куплены на собственные деньги и две — украдены у Насти (она не заметила). А здесь у меня — рубаха, юбка и платок. И всё это пахнет козой.

Она выстирала рубаху и юбку в ледяной воде. Без мыла — «мыло» из золы и жира слишком ценно, чтобы тратить на одежду. Просто вода, камень для отбивания и сорок минут ручного труда, от которого заныли плечи, спина и все мышцы, названия которых Кира знала благодаря инструктору Алёне с пилатеса.

Вещи она повесила сушиться на забор. Забор покосился ещё сильнее, но выдержал.

Пока одежда сохла, Кира занялась волосами. Расчёски не было. Вместо расчёски — рыбья кость, которую она нашла за печкой. Грубая, с острыми зубцами, но — работала. Кира расчёсывала волосы сорок минут. Пятнадцать из них она плакала, потому что колтуны не поддавались, и каждый рывок вырывал клок волос. Но в итоге — волосы были расчёсаны. Мокрые, тусклые, но расчёсанные.

Она заплела их в косу. Не французскую, не рыбий хвост, не ту сложную штуку с пятью прядями, которую она показывала в гайде «10 причёсок за 5 минут» (цена гайда — 1 990 рублей). Просто косу. Обычную. Из трёх прядей. Единственную, которую она могла заплести без зеркала и без шпилек.

Потом — лицо.

Кира вспомнила ещё один обрывок из прошлой жизни. Не видео — разговор. Она сидела в салоне красоты, ей делали маску из глины, и косметолог болтала: «Знаешь, раньше женщины умывались козьим молоком. Клеопатра купалась в молоке. Молочная кислота — натуральный пилинг, мягко отшелушивает…» Кира не слушала. Она листала Инстаграм.

Но теперь она вспомнила.

Козье молоко. У неё было козье молоко.

Она зачерпнула немного из утреннего ведра — Марта, к счастью, ушла в поле и не видела, — и нанесла на лицо. Молоко было тёплым, жирным, пахло козой. Кира оставила его на пять минут (она не знала, сколько нужно, но пять минут — это стандарт для масок в прошлой жизни) и смыла.

Кожа стала мягче. На полтона. Может, на четверть тона. Может, Кире показалось. Но она решила, что не показалось, потому что ей нужно было во что-то верить.

Кира Волкова, подумала она, глядя на своё отражение в ведре. Бьюти-блогер. Модель. Лицо бренда. Моешься золой и свиным жиром, расчёсываешься рыбьей костью, делаешь маску из козьего молока. Твоя утренняя рутина стоит ноль рублей и достоинства.

Из ведра на неё смотрело лицо, которое стало чуть чище, чуть свежее, чуть менее «крестьянским». Не красавица. Не модель. Но — девочка с правильными чертами, которая выглядела лучше, чем любая другая девочка в этой деревне. Потому что другие девочки не мылись. Вообще. Никогда. Ну, почти никогда. Стандарты гигиены в этом мире были такими, что Кира, помывшись раз в день, уже считалась бы одержимой.

Шаг второй выполнен, подумала Кира. Теперь — шаг третий.

Шаг третий оказался сложнее, чем она думала.

Тракт — главная дорога, по которой ездили всадники, купцы и повозки — был в часе ходьбы от деревни. Кира узнала это от Петьки, который болтал без умолку и с радостью отвечал на любые вопросы, если его подкупить обещанием покатать на спине (Кира пообещала и тут же пожалела — Петька весил как взрослый пёс и острые коленки впивались в рёбра).

— А кто ездит по тракту? — спросила Кира, пока Петька сидел у неё на спине и дёргал за косу.

— Все ездят. Купцы. Солдаты. Монахи. Иногда — рыцари!

— Рыцари?

— Ага! В доспехах! На конях! Один раз я видел рыцаря, у него конь был БЕЛЫЙ, а доспехи БЛЕСТЕЛИ, и…

— А часто они ездят?

— Не знаю. Иногда. Когда война где-то или когда турнир.

— А сейчас? Сейчас кто-нибудь ездит?

Петька задумался. Это выглядело как физическое усилие — лоб нахмурился, рот приоткрылся, глаза уставились в одну точку.

— Вчера проехала повозка с репой, — сказал он наконец.

— Мне не нужна повозка с репой, Петька.

— А что тебе нужно?

Принц, подумала Кира. Мне нужен принц. Или граф. Или барон. Или хотя бы рыцарь с замком и горячей водой. Кто угодно, лишь бы у него были стены из камня, а не из навоза, и больше одной комнаты.

— Мне нужен кто-нибудь… важный, — сказала она вслух.

— Важный — это какой?

— С конём. С доспехами. С… с деньгами.

Петька посмотрел на неё с выражением, которое говорило: «Моя сестра точно сошла с ума, но пока она катает меня на спине, мне всё равно».

— Через две недели ярмарка в Вальдене, — сказал он. — Там бывают важные.

Две недели. Кира могла подождать две недели. Она ждала однажды три недели, пока бренд утвердит макет рекламного поста — и это было намного мучительнее.

Но ждать просто так она не собиралась. Она собиралась готовиться.

Следующие дни были посвящены одной цели: стать максимально красивой при минимуме ресурсов.

Каждое утро Кира вставала затемно — не потому что хотела, а потому что козу нужно было доить до рассвета, и Марта не принимала отговорок — и после дойки (она научилась, хотя коза по-прежнему смотрела на неё с презрением) уходила за дом и проводила свою «утреннюю рутину».

Умывание козьим молоком. Мытьё золой и жиром. Расчёсывание рыбьей костью. Заплетание косы. Вот и вся рутина. Пять шагов вместо двадцати трёх, которые были в её гайде «Утро без стресса».

Знаете, в чём ирония? — думала Кира, расчёсывая волосы на третий день. — В прошлой жизни моя утренняя рутина занимала полтора часа, и я всё равно была недовольна собой. Здесь она занимает двадцать минут, и я горжусь тем, что мои волосы не склеились в один колтун. Планка упала. Планка не просто упала — она провалилась сквозь землю, прошла через ядро планеты и вылетела где-то в Австралии.

Но были и проблемы.

Главная проблема: Кира не работала.

Она тратила утра на «уход за собой», дни — на вылазки к тракту (разведка: кто ездит, когда, как часто), а вечера — на попытки улучшить свою внешность. Марта замечала. Йорн замечал — по-своему, молча, одним взглядом, который стоил тысячи слов, и все эти слова были неодобрительными.

На четвёртый день Марта сказала:

— Ты сегодня не работала.

— Я была занята, — ответила Кира.

— Чем?

— …Делами.

— Какими делами? Ты полдня сидела у ручья и мыла голову. Полдня! Воду потратила, дрова потратила, а грядки кто полоть будет? Дух святой?

— Мама, я…

— Не работаешь — не ешь, — сказала Марта. И это не было угрозой. Это было правилом. Простым, жёстким, не подлежащим обсуждению. Как гравитация. Как смерть. Как серая каша.

Кира не получила ужин в тот вечер.

И на следующий вечер тоже — потому что она снова провела день у тракта вместо поля.

Два дня без еды. Два дня на воде из колодца и огрызке репы, который она нашла за печкой и съела целиком, вместе с кожурой и хвостиком, не задумываясь о пестицидах, калорийности и гликемическом индексе. Потому что когда ты голоден по-настоящему, тебе плевать на гликемический индекс. Тебе плевать на всё. Ты хочешь есть.

В прошлой жизни, думала Кира, лёжа на своей доске с урчащим желудком, я не ела два дня перед съёмкой в купальнике. Я называла это «разгрузкой». Я была горда собой. Я выложила сторис: «День второй без еды. Чувствую лёгкость и ясность мысли 🧘♀️». Четырнадцать тысяч лайков. Двести комментариев: «Ты такая сильная!», «Вдохновляешь!», «Как ты это делаешь?».

Вот как я это делала: я знала, что через два дня будет суши-бар и бокал просекко. Я знала, что голод закончится, потому что у меня были деньги, и холодильник, и «Яндекс.Еда» на телефоне.

Здесь голод не закончится. Здесь нет «Яндекс.Еды». Здесь нет телефона. Здесь есть серая каша, которую ты получишь, только если вспашешь грядку. И я, идиотка, отказалась от неё, потому что она «невкусная».

Она была вкусная. Она была тёплая и вкусная. И я хочу её обратно.

Но план ещё не был выполнен. Шаг третий требовал жертв. И Кира была готова жертвовать.

Вечером она взяла единственную юбку (постиранную, высушенную, почти не мятую), единственную рубаху (тоже постиранную, с заплатой на плече, но чистую) и платок (выстиранный до белизны — ну, до относительной белизны, до белизны по стандартам мира, где «белый» означает «не коричневый»).

Она оделась.

Заплела косу.

Умылась козьим молоком (украденным из утреннего ведра, пока Марта не видела).

Посмотрела на своё отражение в ведре с водой и решила, что выглядит… нормально. Не как модель. Не как бьюти-блогер. Но как чистая, ухоженная, симпатичная девочка, которая в этом мире, где женщины не мылись месяцами, выглядела как инопланетянка.

Хватит, подумала Кира. Хватит ждать две недели. Я пойду к тракту сейчас. Кто-нибудь проедет. Должен проехать. Вселенная мне должна — я умерла из-за мраморной раковины, меньшее, что она может сделать, — это послать мне приличного мужика на коне.

Она вышла из деревни на рассвете. Марта ещё спала — точнее, делала вид, что спит. Йорн был в поле — он уходил затемно и возвращался затемно, и Кира иногда думала, что он не человек, а часть пейзажа, вроде дерева или камня.

Тракт оказался не дорогой, а направлением. Две колеи в грязи, разъезженные повозками, с лужами, в которых плавали листья и что-то живое. Никаких указателей, никакого асфальта, никаких разделительных полос. Просто — две колеи, уходящие в обе стороны к горизонту.

Кира выбрала место — небольшой холм у обочины, откуда дорога просматривалась в обе стороны — и села.

И стала ждать.

Первый час — ничего. Тишина. Птицы. Ветер. Кира сидела, смотрела на дорогу и думала о том, что в прошлой жизни час ожидания означал разряженный телефон и нервный срыв. Здесь час ожидания означал просто — час.

Второй час — повозка. Крестьянин с мешками. Грязный, бородатый, с таким выражением лица, будто жизнь обидела его лично и продолжает обижать. Он посмотрел на Киру, сплюнул и поехал дальше.

Нет, подумала Кира. Не то. Следующий.

Третий час — ещё одна повозка. Торговец тканями. Тощий, суетливый, с бегающими глазками. Он остановился, посмотрел на Киру оценивающе — как на товар — и Кире стало не по себе. Она отвернулась. Торговец пожал плечами и уехал.

Четвёртый час — монах на осле. Монах был толстый, осёл был тощий. Монах посмотрел на Киру, перекрестился и прибавил ходу. Видимо, одинокая девочка у дороги вызывала у него теологические сомнения.

Пятый час — ничего.

Вселенная, подумала Кира, я начинаю сомневаться в твоей компетентности.

Желудок свело. Она не ела с вечера позавчерашнего дня — только огрызок репы и вода. Голова кружилась. Перед глазами плыло.

Может, уйти? — подумала она. — Вернуться домой. Съесть кашу. Серую, ужасную, прекрасную кашу. Забыть про принцев и доспехи. Полоть грядки, доить козу, жить как все.

Нет, ответила она сама себе. Ещё час. Один час.

Шестой час.

Кира услышала его раньше, чем увидела. Звон. Металлический звон — мерный, ритмичный, как метроном. Копыта по грязи — тяжёлые, уверенные. И ещё — голоса. Мужские голоса.

Она встала. Отряхнула юбку. Поправила косу. Выпрямила спину.

Из-за поворота выехали трое.

Первый — на коне. Конь был гнедым, не белым (Кира мысленно поставила минус), но крупным и ухоженным. Всадник — в доспехах. Доспехи блестели. Не так, как блестят доспехи в кино — ровным, фотошопленным блеском, — а по-настоящему: с пятнами, с царапинами, но блестели, отражая серое небо и превращая его в серебро.

Всадник был высоким. Широкоплечим. С лицом, которое Кира не могла рассмотреть из-за шлема — шлем был открытый, без забрала, но тень падала на глаза.

За ним ехали двое. На лошадях похуже — тощих, вялых. Сами — в кожаных куртках, без доспехов. Оруженосцы. Или слуги. Или кто тут ходит за рыцарями — Кира не разбиралась в средневековой иерархии.

Вот оно, подумала она. Доспехи. Конь. Свита. Это ОНО.

Сердце заколотилось. Руки вспотели. Во рту пересохло.

Окей, Кира. Ты снимала рекламу. Ты выходила на подиум. Ты делала живые эфиры на полмиллиона зрителей. Ты МОЖЕШЬ произвести впечатление на одного мужика в железном костюме.

Действуй.

Она шагнула на дорогу.

Не вышла — а именно шагнула. Так, как её учили на модельных курсах: плечи назад, подбородок чуть вверх, шаг от бедра, взгляд — прямой, уверенный, но не агрессивный. «Ты не идёшь к нему, — говорил её модельный коуч, которому она платила двадцать тысяч за занятие. — Ты позволяешь ему увидеть тебя».

Она позволила ему увидеть себя.

И — это сработало.

Всадник натянул поводья. Конь остановился. Забрызгал Киру грязью — мелкие капли на подол юбки, — но Кира не дрогнула. В прошлой жизни она однажды не дрогнула, когда на показе у неё отклеилась ресница прямо на подиуме. Грязь на юбке — это мелочь.

Всадник снял шлем.

Лицо. Мужское лицо. Не красивое — нет, не в том смысле, в каком Кира понимала «красивое». Не модель. Не актёр. Но — лицо с характером. Резкие скулы, тёмные глаза, шрам на подбородке (романтично!), каштановые волосы до плеч, слипшиеся от пота (менее романтично). Лет двадцать восемь. Может, тридцать.

Он посмотрел на неё сверху вниз — буквально сверху вниз, потому что был на коне, а она стояла в грязи.

— Кто ты? — спросил он.

Голос был низким, хрипловатым. Как у радиоведущего. Или как у человека, который много кричит на поле боя. Или просто простужен.

— Я… Кирка, — сказала Кира. И тут же пожалела: «Кирка» — это не имя для девушки, которая пытается произвести впечатление на рыцаря. Это имя для садового инструмента. — Кира. Меня зовут Кира.

— Кира, — повторил он, и имя в его устах прозвучало иначе. Мягче. — Что ты делаешь одна на тракте?

Жду тебя, подумала Кира. Жду тебя шесть часов, голодная, в чистой юбке и с козьим молоком на лице.

— Я… шла в Вальден, — соврала она. — На ярмарку. Заблудилась.

Всадник приподнял бровь. Тракт шёл прямо. Заблудиться на нём мог только человек без глаз. Но он не стал спорить.

— Одна? Без сопровождения?

— Я… да.

Он наклонился в седле. Посмотрел на неё внимательнее. И — Кира увидела это, потому что видела это тысячу раз в прошлой жизни — его взгляд изменился. Он увидел не крестьянку у дороги. Он увидел чистое лицо, расчёсанные волосы, прямую спину и глаза, которые смотрели на него не снизу вверх, а прямо. Как равная.

Это его зацепило.

— Тебе не стоит ходить одной, — сказал он. — Дороги опасны. Разбойники, дезертиры… — Он помолчал. — Я — сэр Ролан де Валькур. Рыцарь. У меня земли к северу отсюда. Я могу проводить тебя до Вальдена.

Сэр Ролан де Валькур. Рыцарь. Земли к северу. У Киры зашумело в ушах — то ли от голода, то ли от счастья.

— Это… очень любезно, сэр, — сказала она и улыбнулась.

Улыбка была отработана. Не широкая — широкая улыбка делает лицо круглым. Не закрытая — закрытая улыбка выглядит фальшиво. Полуулыбка. С лёгким наклоном головы. С прищуром. «Улыбка номер три» — так она называла её в прошлой жизни: «Я заинтересована, но не доступна».

Ролан улыбнулся в ответ.

— Садись, — сказал он и протянул руку. — Конь выдержит двоих.

Кира взяла его руку. Ладонь была жёсткой, в мозолях, горячей. Он рывком поднял её в седло — легко, будто она ничего не весила (она и не весила — после трёх дней голодания).

Она оказалась позади него, на крупе коня, вцепившись в его пояс. Доспехи были холодными и пахли металлом. Конь был тёплым и пах конём. Мир сверху выглядел иначе — выше, шире, свободнее.

Я сделала это, подумала Кира, когда конь тронулся. Я, чёрт возьми, сделала это. Шаг третий — выполнен. Рыцарь. Доспехи. Конь. Земли к северу. Я еду в новую жизнь.

Только бы там была ванна.

Позади, на холме у обочины, остался след от её ног в грязи. Ветер дул с запада, гнал облака, шевелил траву. Никто не видел, как она уехала. Никто не заметил.

Кроме одного человека.

Томаш стоял на краю поля, с вязанкой дров на спине, и смотрел, как всадник с девушкой исчезает за поворотом тракта.

Он стоял долго. Потом поправил дрова на спине и пошёл к дому.

У дома Киры он остановился. Положил три полена у двери — молча, аккуратно, одно на другое. Посмотрел на дверь. Постоял.

И пошёл домой.

Глава 3. Сияющие доспехи

Конь шёл ровным шагом, и Кира училась держаться в седле.

Это оказалось не так просто, как выглядело в фильмах. В фильмах героини сидели за героями с грацией лебедей, обхватив их за талию, положив подбородок на плечо, улыбаясь ветру. В реальности же лошадь двигалась не плавно, а рывками — вверх-вниз, вверх-вниз, — и каждый рывок отдавался в позвоночнике Киры так, будто её били лопатой. Она вцепилась в пояс Ролана — не за талию, а именно за пояс, за кожаный ремень с металлическими накладками, — и держалась изо всех сил, чтобы не сползти на круп.

Через пятнадцать минут она поняла, что до Вальдена не доедет. По крайней мере, живой.