Принцесса из деревни

Он даже не оглянулся, — подумала она. Ни разу за весь разговор он не оглянулся ни на мою грудь, ни на мою талию, ни на что. Он смотрел мне в глаза или на мои руки, когда я работала. И всё.

Странно. Или не странно. Может, я просто отвыкла от нормальных людей.

Она вернулась к луку.

Пахло вечером — дымом, землёй, чем-то жарящимся у соседей. Где-то мычала корова. Где-то плакал ребёнок. Где-то ругались — женщина ругалась на мужа, слова доносились глухо, без смысла.

Обычный вечер в обычной деревне.

Её деревне.

Ещё через несколько дней Кира впервые увидела Ролана.

Не его самого — его тень.

Она стояла у колодца, вытаскивала ведро, и мимо проехал всадник. Не Ролан. Но — на коне. В плаще. С мечом.

Кира посмотрела на всадника.

Она ждала — чего? Волнения? Тоски? Вздоха: «Ах, если бы это был мой рыцарь, и он забрал бы меня отсюда»?

Ничего.

Никакого волнения. Никакой тоски. Никакого «ах».

Всадник проехал. Кира вытащила ведро. Понесла воду домой.

По дороге она подумала: «А ведь Ролан, наверное, до сих пор в своей башне. Ест сушёное мясо. Латает сапоги тряпками. Пытается вернуть земли».

И ещё она подумала: «Надеюсь, у него всё получится».

Это было — искренне.

Не «надеюсь, он приедет за мной». А — «надеюсь, у него всё будет хорошо». Без себя. Без своего интереса. Просто — по-человечески.

Кира донесла ведро. Поставила у порога. Разогнула спину.

И поняла — впервые за всё время в этом мире, — что улыбается.

Не потому что что-то произошло.

А просто — так.

Потому что вечер. Потому что вода принесена. Потому что каша будет. Потому что она — жива.

Она стояла у порога хижины из глины и палок и улыбалась серому небу над крестьянской деревней в мире, куда её забросило безжалостной шуткой мироздания.

И это было — впервые за очень долгое время — просто.

Просто хорошо.

Глава 5. Вкалывание

Прошёл месяц.

Кира отсчитывала дни зарубками на балке, которая держала крышу над её доской-кроватью. Каждое утро, вставая, она проводила ногтем черту по мягкому дереву. Двадцать восемь зарубок. Двадцать девять. Тридцать. Тридцать один.

Тридцать один день с тех пор, как она вернулась.

Тридцать один день работы, каши, работы, каши, работы, сна, работы.

Она стала другой.

Не только внутри — она уже писала это в своей голове и раньше, — а по-настоящему, физически другой. Изменилось тело. Она увидела это однажды утром, когда мылась за домом и случайно поймала своё отражение в ведре.

Она не узнала себя.

Не в том смысле, что стала уродливой, — а в том смысле, что стала другой. Кожа — загорела до тёмно-золотистого; веснушки, которых не было и в помине в прошлой жизни, высыпали на носу и на скулах. Лицо — похудело, но не осунулось: под тонкой кожей проступили чёткие скулы, ямочки под ними, острый подбородок. Волосы — от постоянного солнца выгорели на концах, стали светлее, приобрели тот пепельно-русый оттенок, за который в прошлой жизни она платила в салоне двадцать тысяч.

Руки — вот руки были самой большой переменой.

Они больше не выглядели как руки девочки. Они выглядели как руки человека, который работает. Крепкие. С проступающими венами на тыльной стороне ладони — не от худобы, а от того, что руки постоянно что-то делали, что-то держали, что-то поднимали. Ногти — короткие, ровные (Кира научилась подпиливать их о шершавый камень у колодца, потому что грязь под длинными ногтями сводила её с ума). Кожа на ладонях — задубелая, но не потресканная: Кира натирала руки топлёным жиром на ночь и оборачивала тряпками; это работало.

Плечи — стали шире. Ключицы — уже не торчали, потому что вокруг них наросли мышцы. Спина — распрямилась: постоянное таскание вёдер приучило держать корпус ровно.

Она стала… не красивее и не хуже. Она стала — другой формой существа. Той, которая работает, а не позирует. Которая создана для действия, а не для картинки.

В прошлой жизни она бы плакала от такого превращения. Она бы кинулась к косметологу, к пластическому хирургу, к диетологу. Она бы отбеливала загар, размывала веснушки, увлажняла руки, делала маникюр. Она бы пыталась вернуть себе — то, чем была. Или то, чем казалась.

Сейчас она смотрела на своё отражение в ведре и думала: «Ну, вот. Ну, ладно. Так тоже сойдёт».

Это было — тревожно. И освобождающе одновременно.

Меня больше не волнует, как я выгляжу, — думала она, зачёсывая волосы пятернёй (гребёнку она сделала себе из деревяшки — Томаш научил, показал, как строгать зубцы). — Точнее, волнует, но по-другому. Раньше — чтобы понравиться. Сейчас — чтобы не мешать работе. Чтобы волосы не лезли в лицо. Чтобы юбка не путалась в ногах. Чтобы можно было делать своё дело.

Кто я теперь?

Не знаю.

И это, кажется, нормально.

Работа шла по кругу.

Утро: подоить козу (она научилась — коза всё ещё смотрела с презрением, но лягалась редко), выгнать кур во двор, задать корм поросёнку, натаскать воды на день, разжечь печь для Марты, накормить Мика (Мик сам себя кормил, но проследить надо, чтобы он не съел, например, воск), проводить Анку к соседской бабке, которая учила девочек прясть.

День: работа в поле, или в огороде, или в лесу — смотря что нужно. Пропалывать, окучивать, собирать, полоть, полоть, полоть. Носить, таскать, поднимать. Обед — чаще всего кусок хлеба и головка лука прямо в поле, если Марта передавала через Петьку. Возвращение домой — пешком, с ноющей спиной, с горящими руками.

Вечер: снова подоить козу, снова покормить поросёнка, снова кур загнать, снова принести воды, приготовить ужин с Мартой (Кира училась готовить — плохо, коряво, с постоянными подгорелостями, но училась), поесть, помыться, лечь.

Между этим — жизнь. Разговоры с Анкой, которая ходила за Кирой хвостом и задавала бесконечные вопросы. Игра в «камешки» с Петькой, если оставались силы. Молчание с Йорном за столом — он всё ещё говорил три слова в день, но теперь его молчание не давило: оно стало привычным, даже уютным.

И — Томаш.

Томаш был везде и нигде. Он приносил дрова — два раза в неделю, аккуратно складывая у порога. Он проходил мимо, когда Кира работала во дворе, — иногда кивал, иногда молча ронял какую-нибудь фразу («не так держишь мотыгу», «полынь поспела за огородом, собери»), иногда просто проходил. Он не задерживался. Не искал повода поговорить. Не пытался «быть рядом».

Но он был.

Кира это чувствовала. Как фон. Как ровный, спокойный фон, на котором происходило всё остальное. Она не думала о нём — не в романтическом смысле. Она даже не думала о нём как о человеке в отдельности. Он был — просто частью пейзажа. Как дерево у колодца, которое она видела каждый день. Как облако, которое всегда висит над лесом на западе. Как звук ветра в жердях крыши.

Но однажды вечером она поймала себя на том, что смотрит в сторону его хижины, когда он не появляется два дня подряд. И на третий, когда он пришёл с дровами, она почему-то улыбнулась.

Это была короткая улыбка. Она даже не поняла, что улыбается, пока Томаш не спросил:

— Смешное что-то?

— Нет, — сказала Кира. — Просто рада.

— Чему?

— Что ты пришёл.

Он моргнул.

Потом сказал, обычным своим ровным голосом:

— Дрова кончились у вас.

И ушёл.

Кира стояла с горстью гороха в руках — она лущила его на пороге — и думала: «Я, кажется, только что созналась ему в чём-то. А он ушёл, потому что «дрова кончились». Кто из нас двоих больший идиот?»

Она не могла определить.

На тридцать пятый день произошло то, что Кира потом называла своей первой настоящей идеей.

Она собирала яйца в курятнике.

Курятник — это было громко сказано. Скорее, угол во дворе, огороженный жердями и накрытый навесом из соломы. Куры ночевали там, там же неслись — куда попало, на землю, на солому, иногда — из вредности, как считала Марта, — в свои же кормушки. Каждое утро Кира ползала по этому углу, подбирала яйца.

Их было мало.

Марта считала. Записывать она не умела — вела счёт зарубками на палочке, — но помнила всё. Пять яиц в день. Иногда шесть. У них было девять кур. Из девяти кур неслись — от силы шесть. Остальные три были или слишком старые, или ленивые, или обиженные жизнью — Марта их называла «Царицами», потому что они «жрут наравне, а несут через раз».

— Скоро под нож пойдут, — говорила Марта, глядя на этих трёх Цариц. — Всю осень их кормили, а толку — как от козла молока. Зарежем и сварим.

Кира смотрела на кур и думала.

Пять яиц в день. Иногда шесть. С девяти кур. Это мало? Много? Нормально?

Она не знала.

Но она вспомнила.

Не что-то конкретное — просто обрывок. Мельчайший клочок, застрявший в памяти каким-то чудом. Она листала Инстаграм — год назад? два? — и наткнулась на ролик. Какая-то деваха с косой и в клетчатой рубашке стояла на фоне свободно гуляющих кур и рассказывала: «Ребята, если хотите, чтоб куры неслись каждый день, помните ТРИ вещи. Первое — им нужно место. Куры не любят тесноту. Второе — им нужен свет. Куры не несутся в темноте. Третье — им нужны зольные ванны. Куры сами купаются в золе — это защита от паразитов, куры чувствуют себя лучше и несут больше. А ещё...»

Кира тогда листала дальше, потому что куры её не интересовали.

Но фраза застряла.

Место. Свет. Зольная ванна.

Кира стояла в курятнике-углу и смотрела на своих кур.

Место: у них было тесно. Девять кур в углу два на два метра, ночью — все на одном насесте, толкаются, клюются.

Свет: навес из соломы такой плотный, что даже днём в курятнике было полутемно. Кира заходила туда и первые секунды не видела ничего.

Зольная ванна: не было. Кира вообще не знала, что это такое, — она помнила только сами слова.

Так, — подумала Кира. Так. Идея.

Она сначала подумала. Потом ещё подумала. Потом ещё раз.

Потому что это была первая её собственная идея за месяц. И она не хотела её испортить, ринувшись в дело неподготовленной.

Она обдумала.

Проблема номер один: место. Решение — расширить курятник. Как расширить? Ну, вырубить ещё жердей в лесу, вбить в землю, натянуть плетень. Это работа Йорна или Томаша — сама она такие жерди не поднимет, но она может нарубить лозы для плетения. И собрать солому для нового навеса.

Проблема номер два: свет. Решение — сделать навес пореже. Или сделать дыру в старом. Или переместить курятник в место, где меньше тени.

Проблема номер три: зольная ванна. Решение — насыпать кучу золы (её у них навалом, печь каждый день). Куда насыпать? Ну, в угол курятника. Или в отдельный ящик — если Йорн сколотит ящик.

Всё это стоило — ноль монет. Ноль. Все материалы были или бесплатные, или уже у них были.

Так, — снова подумала Кира. Мне нужно уговорить отца.

Йорн был препятствием. Йорн не любил перемен. Йорн делал то, что делал его отец, а его отец делал то, что делал его отец, и в этой цепочке идеи «расширить курятник, потому что видео в Инстаграме сказало» не было предусмотрено.

Кира решила подойти с другого конца. С кур.

Вечером, за столом, она сказала:

— Мам.

— Что.

— А если куры будут нести не пять, а восемь?

Марта посмотрела на неё.

— Так они не нести.

— А если будут?

— Не будут.

— А если я знаю, как сделать, чтобы несли?

Марта отложила ложку. Йорн — не поднял головы, но, Кира это чувствовала, — стал слушать.

— Ты, — медленно сказала Марта, — знаешь, как сделать, чтобы курица несла больше?

— Я думаю, что знаю.

— Откуда?

Кира заранее продумала ответ.

— Слышала. Один раз. От человека, который… у которого много кур. Он рассказывал. Я тогда не поняла, зачем это знать. Сейчас — вспомнила.

Марта прищурилась. Она не поверила. Кира это видела. Но и не возразила.

— И что ты хочешь делать?

— Расширить курятник. Сделать светлее. И насыпать золы для купания.

— Для… чего?

— Куры любят купаться в золе. Это их защита от блох.

— Курица не купается в золе.

— Курица купается в золе. Просто ей надо где.

Марта посмотрела на Йорна. Йорн наконец поднял голову. Он посмотрел на Киру. Долго. Внимательно.

— Курица, — сказал он наконец, — купается.

— Что?

— В пыли, — сказал Йорн. — В сухой земле. Я видел. Она в пыль ложится, барахтается. Я думал — сходит с ума. Может, в золе то же.

Марта посмотрела на мужа.

— Ты знал, что курица купается? Тридцать лет знал и молчал?

— А что говорить, — сказал Йорн. — Курица и курица. Купается — купается.

Кира еле сдерживала улыбку.

Отец, — думала она, — ты бесценен. Ты — тот человек, который знает половину секретов Вселенной, но никому о них не говорит, потому что «а что говорить».

— Значит, — сказала Кира, — если насыпать золы, они будут купаться?

— Могут, — сказал Йорн. — Могут и не будут. Кто их поймёт, куриц.

— А расширить курятник?

Йорн подумал.

— Жерди есть в сарае, — сказал он. — С прошлого года лежат. Плетень я поставлю. За два дня.

— А если...

— Не про свет, — сказал Йорн. — Про свет — не надо. Свет — тепло уходит зимой. Зимой холодно — куры мёрзнут — не несут. Свет — плохо.

Кира подумала.

Логично. В её видео из Инстаграма клетчатая девушка стояла где-то в Калифорнии, где всегда двадцать пять градусов. Здесь — не Калифорния. Здесь зимой снег и куры мёрзнут.

— Ладно, — сказала Кира. — Без света. Расширить и зола. Хорошо.

— Хорошо, — сказал Йорн.

Он опустил голову и снова стал есть.

Разговор был окончен.

Через три дня новый курятник был готов.

Йорн поставил плетень — как обещал, за два дня. Территория курятника выросла в два раза. Куры первый день ходили ошалелые, не понимая, куда деться, толкались в старом углу по привычке. К третьему дню начали расходиться.

Кира насыпала в углу большую кучу золы. Смешала с сухой землёй — где-то в голове мелькнуло, что «чистая» зола может обжечь; лучше пополам. Насыпала.

Первый день куры не подходили. Смотрели на кучу с подозрением.

Второй день — одна курица, самая маленькая и, кажется, самая глупая, подошла, потыкала клювом. Потом села. Потом стала копаться.

Через десять минут она барахталась в золе, как одержимая, вертелась на спине, поднимала пыль столбом, лениво квохтала — Кира могла поклясться, — от удовольствия.

К концу второго дня все девять кур по очереди пришли купаться.

Третий день. Кира зашла в курятник утром — и обомлела.

Восемь яиц.

Не пять. Не шесть. Восемь.

Она посчитала три раза. Потом позвала Марту.

Марта посчитала сама.

— Восемь, — сказала Марта.

— Восемь, — сказала Кира.

Пауза.

— Может, случайно, — сказала Марта.

— Может, — согласилась Кира.

Но она знала — не случайно.

На следующий день — семь. Через день — восемь. Через день — девять.

Девять яиц с девяти кур. Даже «Царицы» — три ленивые старые курицы, которых уже собирались зарезать, — снесли по одному. Впервые за пол года.

Через неделю Марта сказала:

— Кирка.

— Что?

— Кур ты не режь пока. Пусть живут.

Марта не сказала «спасибо». Марта не сказала «ты была права». Марта не сказала «идея хорошая».

Марта сказала: «пусть живут».

И это, в её понимании, было — высшая похвала.

Кира сидела на пороге, лущила горох, смотрела на кур, которые копошились в своей золе, и чувствовала, как в груди поднимается что-то тёплое.

Гордость.

Настоящая, кровная, заработанная гордость — не за фото, не за подписку, не за лайк, а за то, что она сделала своими руками. Точнее — своей головой. Она вспомнила одну случайную фразу из своей прошлой жизни, применила её к своей нынешней жизни, и — сработало.

Так вот что чувствуют учёные, — думала она. Так вот что чувствуют инженеры. Люди, которые делают. Которые создают. Которые видят — и оно работает.

Я никогда этого не чувствовала. Я жила двадцать пять лет и ни разу не сделала ничего, что бы работало.

А курятник — работает.

Мелочь. Смешная, крошечная мелочь. Куры и зола.

Но это была её мелочь. И она — работала.

Марта пошла на рынок в конце недели.

Раньше она носила по три десятка яиц — то, что накапливалось за неделю. Теперь у неё было пять десятков плюс ещё немного.

Продала всё.

Вернулась с монетами. Больше, чем обычно. Плюс — принесла соль (кончилась две недели назад, ели пресное) и — Кира обомлела — маленький кулёк изюма.

Изюм.

Кира не видела изюма месяц. Полтора. Она смотрела на этот кулёк — коричневые сморщенные ягоды — как на бриллианты.

— Мик, — сказала Марта. — Иди сюда.

Мик прибежал. Марта дала ему изюминку. Одну. Мик уполз в угол и жевал её десять минут, растягивая удовольствие.

Марта дала по одной Анке и Петьке. Дала Йорну. Дала себе. Дала Кире.

Кира держала изюминку в пальцах.

Одна маленькая, чёрная, сморщенная ягода.

Она положила её на язык.

Господи, — подумала она. Господи, это же… это же вкусно.

Не «прикольно». Не «сладенько». Вкусно. Вкусно, как ничто на свете. Сладкое — настоящее сладкое, — она не ела уже месяц. Она забыла, что такое сахар. Она забыла, что такое вкус чего-то, что не было солёным, кислым или пресным.

Изюминка развалилась во рту. Сладость залила язык. Кира закрыла глаза.

Один изюм, — подумала она, — и я — самый счастливый человек в этой хижине.

В прошлой жизни я ела торты за пять тысяч рублей и не помню ни одного. А одну сморщенную ягоду я запомню до конца жизни. Или до конца этой жизни. Смотря сколько мне тут ещё быть.

Она открыла глаза.

Марта смотрела на неё.

— Ты умеешь думать, Кирка, — сказала Марта тихо.

Кира не сразу поняла. Потом поняла.

Это была первая — настоящая, прямая — похвала матери.

Кира отвела взгляд, чтобы Марта не увидела, как у неё заблестели глаза.

— Спасибо, мама, — сказала она.

Марта хмыкнула. Стёрла с лица что-то, что могло быть намёком на нежность, и вернулась в режим обычной суровости.

— Умеешь думать — ещё чего придумай, — сказала она. — Изюм-то не каждую неделю будет.

— Придумаю, — сказала Кира.

И она уже знала — что.

Точнее — что-то знала. Что-то смутное, недооформленное. Идея крутилась в голове с того момента, как она увидела кулёк с изюмом. Потому что изюм был дорогой — не как икра, но дорогой. А ещё дороже был сыр, о котором говорили на рынке. А ещё дороже — мёд, который Марта покупала раз в год «на большие праздники».

И всё это — куры, козы, пчёлы, коровы — были в этой деревне у людей.

Просто никто их не использовал по-настоящему.

Куры сидели в тёмных углах. Козы паслись сами по себе. Пчёлы жили в дуплах в лесу, и никто их не разводил, только мёд собирали дикий. Молока — сколько выдоят, столько и есть. Скисло — вылили или свинье отдали.

Никто ничего не переделывал. Никто ничего не превращал в другое. Никто не видел — цепочки.

А цепочка была.

Молоко — плюс что-то — сыр.

Мёд — плюс воск — свечи.

Сыр — плюс соль — хранится долго.

Свечи — плюс дорога — деньги.

Это была не «бизнес-модель», как называла бы это Кира из прошлой жизни. Это была — самая простая, самая тупая цепочка, которую любой третьеклассник поймёт. Но здесь никто её не строил.

Потому что не знали.

Потому что не думали.

Потому что делали, как делали отцы, деды, прадеды.

А Кира — знала. Точнее — помнила обрывки. Из фильмов, из сериалов, из документалок, которые она никогда не досматривала, из уроков истории в школе, где она сидела на задней парте и красила ногти.

Я не знаю, как делать сыр, — думала Кира вечером, лёжа на своей доске. — Но я знаю, что его делают из молока. Я не знаю, как разводить пчёл. Но я знаю, что их разводят. Я не знаю, как это всё соединить в цепочку. Но я знаю, что цепочка есть.

Значит, надо пробовать. Ошибаться. Пробовать снова.

Как с курами.

Куры — это было бесплатно. Это была одна ночь размышлений и три дня работы. И — получилось.

Сыр — это тоже, наверное, бесплатно. Молоко у нас есть. Соль есть. Место есть. Осталось — понять как.

Я справлюсь.

Я — Кира Волкова. Я вспоминала обрывок про кур и сделала. Я вспомню обрывок про сыр и сделаю.

Или не сделаю с первого раза.

Тогда — со второго.

Или с седьмого.

Но сделаю.

Она перевернулась на бок.

За стеной хрюкнул поросёнок.

Она уже не морщилась от этого звука. Она уже его почти не замечала.

Тридцать один день, — подумала она. Тридцать один день — и я думаю о том, как расширить хозяйство. Не о том, как убежать. Не о том, как найти принца. О том, как СДЕЛАТЬ. Здесь. Сама.

Что-то во мне сломалось. Или наоборот — что-то во мне впервые заработало. Не могу понять.

Но мне это нравится.

Она закрыла глаза.

За окном стрекотали сверчки. Тёплая ночь. Конец лета. Скоро — осень, потом — зима, потом — ещё одна весна.

Кира впервые подумала о будущем.

Не как о чём-то страшном. Не как о чём-то, что нужно перетерпеть.

А как о времени, в котором она — что-то сделает.

Что именно — она пока не знала.

Но она — сделает.

И она уснула — впервые в этом мире — с планами на следующий день, а не с сожалениями о вчерашнем.

Глава 6. Провалы и маленькие твари

Осень пришла в деревню Вальден внезапно, как приходит кредитор — без предупреждения, с претензиями и с явным намерением испортить настроение.

В одно утро Кира вышла из хижины, и мир изменился. Ещё вчера было тёплое, размытое, зеленовато-жёлтое лето с прозрачным небом и жужжащими шмелями. Сегодня — серое небо, стелящийся туман, роса на траве такая тяжёлая, что казалась инеем, и ветер, который лез под рубаху и напоминал, что рубаха — тонкая, а зима — впереди.

Кира стояла босиком на пороге и смотрела на этот новый мир.

Осень, — подумала она. — В прошлой жизни осень означала — куртка на распродаже, кофе с тыквенными специями, красивые фотки в парке с жёлтыми листьями. Здесь осень означает — надо шить тёплое, надо запасать дрова, надо солить всё, что можно солить, и молиться, чтобы зима была не суровой.

И я не знаю, как всё это делать.

Опять.

Марта вышла следом. Обхватила себя руками.

— Похолодало, — сказала она. — Раньше в этом году.

— Плохо?

— Плохо. Хлеба меньше собрали, чем в прошлом году. Дров надо больше. Овощей — успеть.

Она посмотрела на Киру.

— Работать будем много, — сказала Марта. — Больше, чем летом.

Кира кивнула.

Больше, чем летом, — подумала она. Больше, чем полтора месяца копания в грязи по двенадцать часов в день. Ну, ладно. Ладно. Я справлюсь.

Она поверила себе. Уже почти.

За полтора месяца Кира привыкла работать. Это было не то же самое, что «полюбила работать» — работу она по-прежнему не любила и, подозревала, не полюбит никогда. Но она привыкла. Её тело перестало ныть после каждого дня. Мышцы приспособились. Мозоли задубели. Спина держала.

Она стала — если так можно сказать про крестьянскую девочку из глиняной хижины — эффективной.

Она носила два ведра воды за один поход вместо одного. Она полола грядку за час там, где раньше уходило три. Она доила козу за пять минут — раньше уходило двадцать, коза лягалась, молоко проливалось. Она разжигала печь с первой попытки, а не с пятой.