Umbra Siderum: НЕКСУС-АБЕРРО

— [Внимание: кратковременные всплески дельта-волн в височных долях,] — произнёс он чётко. — [Аномалия. Повторить замер.]

Октавиус нахмурился — или мне так показалось из-за сдвинувшихся линз.

— [Повторить,] — кивнул он.

А я лежал, стараясь не думать о том, что они сейчас видят у меня в голове. Потому что хуже всего было не то, что они найдут. Хуже всего было то, что я сам не знал, что там есть.

— [Субъект Каликс,] — голос Октавиуса прозвучал как финальная печать на документе. — [Образцы тканей, крови и нейронной активности собраны на 87%. Первичный анализ показывает отсутствие биоактива при наличии аномальной резистентности к токсинам и нестандартной мозговой активности. Рекомендация: продолжить наблюдение и провести углубленное исследование биохимии. Ждём результата анализа спинного мозга. Вполне вероятно, мы найдём там присутствие спор.]

Он закрыл планшет, и этот щелчок прозвучал громче любого крика.

Ева наконец посмотрела на меня — не с сочувствием, не с интересом, а так, словно проверяла, не испортился ли образец. Её взгляд был коротким, холодным и очень точным.

Я уже не мог чувствовать боль. Организм просто вырубил во мне свет, будто перещёлкнул предохранитель, чтобы я не сгорел от перегрузки. Мир стал серым, плоским, лишённым объёма. Под треск мониторов и монотонных разговоров я отключился.

***

Я очнулся не от света и не от голоса — снова от боли. Она лежала на мне бетонной плитой, тяжелой, равнодушной, давящей на каждую косточку. Казалось, по мне пробежалась вся банда кровавых с северного шпиля. Крупные ребята, принимающие стимуляторы ради гипертрофии, отчего их головы кажутся непропорционально маленькими телам. И пробежались все не один раз, а по кругу, пока не убедились, что я больше не встану.

Я не сразу понял, что очнулся голым. Приподняв голову, я увидел собственный «отросток».

— Ох, епт... — прохрипел я. — Они не могли накинуть что-нибудь? — Я откинулся назад, оглядывая тело — один сплошной синяк с кровоподтеками.

Мышцы не ныли — они кричали. Каждый вдох отдавался в ребрах тисками. Спина горела, а в горле пересохло так, что язык прилип к нёбу.

Сквозь мутную пелену перед глазами я заметил стакан. Прозрачный, с прозрачной жидкостью внутри. Он стоял на краю передвижной тумбы — так близко, будто дразнил. Я не знал, вода это или лекарство, которое сделает хуже. Но мне было всё равно. Я хотел пить так сильно, что инстинкты сместили цель.

Я потянулся. Пальцы скользнули по холодному металлу, рука дернулась вперед, отчаянно, по инерции… а тело не послушалось. Ремни сняли, но сил не осталось. Я сорвался и рухнул вниз, плашмя, лицом вперед, всем телом сразу. Как кусок навоза, шлёпнувшийся на пол: резко, без изящества, с прихлюпом.

Пол ударил в лицо жестко, вышибая остатки воздуха. Мир погас, а потом вернулся — тусклый, гулкий, чужой. Холод бетона медленно пробрался сквозь кожу, но даже он не мог заглушить тяжесть, державшую меня внизу.

Подняться не было сил. Даже чтобы повернуть голову, нужно было собрать волю в кулак, а у меня не осталось ни кулака, ни воли. Я лежал, прижатый к полу собственной усталостью.

Где-то над головой щелкнул механизм, и раздался ровный металлический голос:

— [Субъект потерял устойчивость. Фиксирую падение. Травмы: вероятны ушибы мягких тканей. Рекомендовано: не предпринимать попыток к самостоятельному подъёму. Каликс, ты в порядке?]

Это говорил дрон. Я даже не пытался поднять голову, чтобы посмотреть, где он. Просто слышал, как он разворачивается, сканируя пространство, будто я был неисправным механизмом.

— Ой… иди куда шёл, — одними губами произнёс я. — Оставь меня в покое.

Тишина накрыла комнату — густая, вязкая, равнодушная. Только в углу мигал индикатор, отсчитывая последние секунды чьей-то жизни. А в груди тяжело, медленно стучало сердце — будто удивлялось, что ещё работает. Стакан остался наверху, недосягаемый, как обещание миража.

Гермодвери с шипением раскрылись, впуская ледяной воздух коридора — он пах чистым озоном, будто пришел из самых верхних ярусов. Я услышал гулкий стук тяжелых сапог. Смотреть на визитера не было ни сил, ни желания. Я просто лежал на животе, выбросив одну руку вперед, другую прижав к боку. Губы пересохли до корки, и я ждал уже чего угодно. Даже свинца в затылок.

— Этот червь ещё живой, — произнёс голос, и моё сердце пропустило удар. Это была Лия. В её тоне не было удивления — сухое резюме, словно она пришла вынести мусор, а тот всё ещё дышал.

Меня резко схватили под руки. Боль вспыхнула по всему телу, пронзив каждую мышцу, будто по венам пустили ток. Меня рывком поставили вертикально. Я стоял вяло, как переваренная макаронина. Передо мной было лицо Лии — равнодушное, отстранённое. Но почему я был так рад её видеть?

— Ты удивительно живучий, червь, — заметила она, чуть прищурившись. — Методы Октавиуса обычно либо убивают, либо стирают разум. А ты… держишься.

Я хотел показать радость, но вместо этого закашлялся. И тут дошло: я стою перед ней абсолютно голым, едва держась на ногах, и моя «гордость» выглядит как флаг из носового платка.

— Если собираешься ещё и разглядывать, — прохрипел я, — то хоть накинь что-нибудь. Я чувствую каждое дуновение ветра своим шлангом. Или ты предпочитаешь всё же смотреть?

Лия и бровью не повела.

— Отростки червяка меня не интересуют. Тебя переселяют в другое место. Там получишь робу, и ветер перестанет быть проблемой.

Но в её голосе проскользнуло что-то похожее на усмешку — на долю секунды, будто ей понравилась эта дерзость посреди краха.

Меня развернули и потащили к выходу. Я грустно попрощался со стаканом сомнительной жижи на медицинской тумбе.

***

Самаэль стоял в тронном зале перед панорамным окном, транслирующим дома верхнего яра — не карту, а живую язву среднего класса. Разноуровневые здания под искусственным солнцем. Свинцово-серая поверхность изрезана шрамами дорог, по которым шли усталые люди.

Помещение тонуло в полумраке — лишь холодный свет окна и дрожащие огоньки неоновых ламп разгоняли тьму. Свет едва справлялся с тенями, цеплявшимися за колонны и барельефы. В воздухе витал запах озона, старой пыли и металла — будто само пространство помнило о пролитой крови. Где-то в глубине зала тихо щелкал робот-уборщик, подчеркивая тишину, тяжелую, как свинцовый плащ.

Самаэль стоял в полный рост, закинув руки за спину. Его поза казалась спокойной, но в неподвижности чувствовалась натянутая струна: он копил силу, как шторм копит молнии. Каждый вдох выверен, каждый взгляд взвешивал тысячи переменных. Он обдумывал стратегию поведения с гостьей — не тактику разговора, а цепь вероятностей. Для лидера опустошителей даже тишина была оружием.

— Ты вовремя, — вдруг произнёс Самаэль, вытолкнув слово в густую тишину, не оборачиваясь.

Из тени бесшумно выступил силуэт. Высокая, поджарая, с длинной косой, она двигалась с грацией хищника: ни лишнего шага, ни дрожи — только расчёт. Она подходила медленно, проверяя, заметит ли её воздух. Знала: заметит. Только Самаэль всегда знал, где она появится.

— Я не удивлена, что ты знаешь о моём присутствии, — прошептала она, остановившись в паре шагов. Усталое признание правила игры. — Новое задание?

Претор не отводил взгляда от окна. Лишь пальцы чуть сжались, выдавая напряжение.

— Не совсем, — отозвался он, и в монотонном голосе впервые скользнула колючая нотка. Самаэль резко перевёл взгляд на девушку — тяжелый, как у ожившей статуи. Шагнул к столу, где грудой лежали бумаги и протокольные отчеты, испещренные правками. Поверх документов лежал поцарапанный планшет.

— Объект по твоей наводке захвачен. Миссию можно считать успешной… наполовину, — пауза, дающая словам осесть. — Твоя информация по гнезду конструктов оказалась пустой.

Девушка слушала, не моргая. Её поза не изменилась, но в расслабленности чувствовалась пружина. Она не оправдывалась — ждала финала.

Самаэль помолчал, взвешивая слова.

— Место, где брали объект, атаковали эти мерзкие твари, — голос дрогнул, и это было страшнее крика. — Мы потеряли больше половины отряда. Там, где не должно было быть никого, кроме пары семей мутантов. Вторая группа едва успела прийти на помощь. У тебя есть мысли?

Наёмница молчала, прислушиваясь к тишине между ними. За стенами лязгал металл шахт. Она чуть наклонила голову — вопрос, который боялась задать вслух.

— В отчётах группы наверняка есть подтверждение, что они пришли точно туда, куда я указала. Кто их спугнул — неизвестно. Но догадка есть: вся орда ушла в вашем направлении. Что-то привлекло их внимание. Что-то… или кто-то.

— Что-то или кто-то… — Самаэль задержал фразу на языке, как яд. Грузно оперся ладонями о стол. — Ты понимаешь, что я обязан арестовать тебя? Эта ошибка угрожала претору.

— Естественно, претор Самаэль, — она подошла ближе, но осталась за чертой трех шагов. — Но если вы ждете мольбы или оправданий — ошибаетесь. Мои источники верны. Была нестандартная ситуация, к которой вы не были готовы.

Самаэль замер, позволяя себе слабость одиночества: прикрыл глаза, стирая образы павших. Со своими амбициями он забыл о самозащите — слишком увлекся разбором. Но решил проверить наемницу. Её пульс на виске был стабилен. Её уверенность строилась на опыте сотен решений во тьме. Врала ли она? Возможно. Но факты есть факты. Он рассчитывал на малую группу, чтобы не привлекать внимания. Расчет был верен. Но отчасти. Нестандарт случается всегда.

Претор скривил губы, вкус размышлений был ему неприятен. Он понимал, что скоро придет Лия обсуждать Деона, и визит бывшей бандитки некстати. Тяжело вздохнул — звук редкий для него.

— Тем не менее, отчет ушел лордам. Я вынужден слать данные, чтобы не потерять статус в Нексусе. То, что мы видели в стоках — катастрофа. Привлечет Службу Санации. Ударит по экономике Помпей-Приуса. Конфликт полномочий мне не нужен.

— Вы уходите? — в голосе наёмницы мелькнуло беспокойство — когда рушится порядок вещей.

— Мы обязаны отступить в тень, — кивнул Самаэль, глядя на верхний яр. — Если нет желания попасть под кулак санации нижних яров, твои услуги понадобятся в других городах.

ГЛАВА IV

ЧТО В ЧЕРНОМ ЧЕМОДАНЧИКЕ?

Меня волокли по коридору, будто я был не человеком, а мешком с отходами. Стальные импланты в пальцах охранников щелкали, словно челюсти падальщиков, а хватка была такой, что ребра ныли от каждого рывка. Я не сопротивлялся: сил не осталось, да и смысла в этом тоже не было.

Коридор тянулся вперед, выгрызенный в сплошной массе **креолита**. Стены из грубого камня покрывала пленка конденсата из гидравлического масла — капли стекали вниз, напоминая застывшую бирюзовую кровь. Свет здесь не горел по-настоящему: лишь полоса неонового стержня по обеим стенам, выхватывающая из темноты обрывки реальности, чтобы тут же снова швырнуть всё во мрак.

Высокая гермодверь, больше похожая на ворота склада, разъехалась. Мы прошли внутрь, и предыдущий свет теперь казался мне ярким полуденным солнцем — здешнее освещение давали лишь редкие аварийные лампы, выхватывающие из темноты куски бетона, чтобы тут же бросить всё обратно во мрак. Из-за этого тени казались живыми: они шевелились, тянулись, будто хотели ухватить за лодыжку и утянуть вниз, туда, где кончается даже отчаяние.

Когда меня швырнули в клетку, она лязгнула, точно пасть железной твари, наконец захлопнувшая зубы. Я едва устоял на ногах, но решетка не дала упасть — просто приняла, как яма принимает падаль.

Внутри пахло сыростью, кислым потом и чем-то еще, от чего желудок сжался в тугой узел. Казалось, тут годами копилась чужая беда, и воздух насквозь пропитался ею. Этот запах въедался в кожу, оседал на языке неприятной горечью, и даже вдох казался предательством — словно ты добровольно глотаешь чужую боль. Пол был решётчатым: сквозь дыры тянуло холодом, и этот сквозняк не просто обжигал кожу — он вытягивал из тела остатки тепла, словно сама клетка хотела высосать из меня жизнь по капле. Я знал, что под решетками — стоки и дренаж: видел такие сотни раз на нижних палубах Приуса. Но сейчас эти дыры казались не инженерным решением, а голодными пастями, готовыми проглотить всё, что от меня осталось. Каждый раз, когда взгляд цеплялся за отверстия, по спине пробегал липкий холодок, а в голове вспыхивала одна и та же мысль: «Ещё шаг — и ты просто провалишься вниз, туда, где уже никто не крикнет».

В углу стоял бак с мутной водой. Жидкость внутри была серовато-зеленой, с маслянистой плёнкой на поверхности, и пахла железом и химией — будто её слили из системы охлаждения реактора. Разогнав пятно рукой, я припал к баку и жадно глотал воду, чувствуя, как по шее стекают холодные струйки. Вода царапала горло, отдавала горечью и запахом ржавчины, и на секунду показалось, что желудок сейчас вывернет наизнанку. Но я глотал дальше. Главное — хоть на миг заглушить эту сухую, царапающую боль, которая стала такой привычной, что я почти её не замечал. Каждый глоток был не просто водой — это была маленькая победа над жаждой, над слабостью, над тем, что пыталось меня сломать.

Наглотавшись мутной воды, я едва сдержал рвотный позыв. Огляделся. В углу валялся какой-то матрац — вернее, то, что когда-то можно было так назвать: старая вата, обтянутая гнилой тряпкой. Ситуация паршивая. Но мне приходилось спать и не в таких условиях. В стоках Приуса это сочли бы роскошью. Я присел на него. Под боком нашлась скомканная простыня — жёсткая, пахнущая плесенью, но всё же ткань. «Да это почти палата претора!» — усмехнулся я про себя. Эта колкость, брошенная в пустоту, вдруг немного сняла напряжение: я ещё могу язвить — значит, ещё не сломался.

Тело всё ещё ныло, каждая мышца кричала от усталости, а синяки пульсировали в такт биению сердца. Я осторожно улёгся, натянул простыню до подбородка и замер. Пусть вокруг хоть весь мир рушится — сейчас меня защищала решётка, и впервые за долгое время я чувствовал себя… не в безопасности. Скорее, в короткой, хрупкой паузе между ударами. И этой паузы хватило, чтобы закрыть глаза. Всего на секунду. Просто дышать.

Я затылком чувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, липкий, будто кто-то водил по коже ржавым лезвием, проверяя, где тоньше. Он давил так, что даже дышать становилось труднее — словно воздух в отсеке сгустился, пропитавшись чужой усталостью и страхом.

Я открыл глаза медленно, будто каждое движение стоило капли сил, и повернул голову в сторону. Напротив была ещё одна клетка, и в её густой тени точно кто-то сидел. Я прищурился, всматриваясь в полумрак. Да, там кто-то есть. Фигура сидела неподвижно, почти сливаясь с металлической обшивкой склада, и только редкие вспышки ламп выхватывали из темноты то когтистую кисть, то белёсый отблеск глаз.

— За что тебя сюда? — спросил он так тихо, что голос прозвучал не как звук, а как царапина по нервам. Хрип и гортанные нотки делали каждое слово чужим, словно он давно не говорил вслух, а только шептал в пустоту.

— Отвяжись, — бросил я, не глядя на него, плотнее подтягивая к себе жёсткую, пахнущую плесенью простыню. — Дай поспать.

— Понимаю, — монотонно отозвался он, и в этом слове не было сочувствия — только знание, выжженное долгим ожиданием. — Это единственное, чем тут можно заняться.

— Угу, — буркнул я. — Раз только это тут предлагают, я этим и займусь.

— Жаль… А я хотел пообщаться.

— Пообщайся со стеной, — сухо отрезал я. И он умолк.

Тишина в отсеке была не пустой — она была тяжёлой, плотной, будто сама клетка накопила её за годы чужих страданий. Даже гул вентиляции звучал как далёкий стон. Я почти убедил себя, что теперь можно закрыть глаза и провалиться в забытье, пусть даже на пару минут.

Но в голове вдруг вспыхнул чужой шёпот — резкий, пронзительный, как осколок стекла:

«КОРОЛЕВА… Я НЕ СЛЫШУ ПРИКАЗОВ … УСЛЫШЬ МЕНЯ… УСЛЫШЬ МЕНЯ…»

Он ворвался в сознание не как мысль, а как физическая боль — острая, выворачивающая изнутри, будто кто-то сжимал мозг в кулаке. Я не выдержал и повысил голос, сам не замечая этого:

— Да заглохни ты уже!

Голос пропал моментально, будто его срезали ножом. На секунду я даже не поверил в тишину. Просто выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи, но вместо облегчения пришла другая тяжесть — глухое предчувствие, что затишье ненадолго.

— Что ты сказал? — будто отойдя от шока, спросил незнакомец. Голос его дрожал, и эта дрожь отдавалась где-то под рёбрами, как эхо чужого страха.

— Я говорю, заглохни уже. Достал со своей королевой. Дай поспать, — буркнул я, снова устраиваясь на матрасе, который скрипел и пах плесенью, как склеп.

— Но… Это невозможно… — вдруг резко подался он к решётке, и металл звякнул под его хваткой, будто клетка сама испугалась. — Почему… Я тебя не слышу!

— Оглох? — холодно ответил я, поудобнее подтягивая простыню, которая царапала кожу наждаком. — Вызови медика.

— Я НЕ СЛЫШУ ТЕБЯ! — взвыл он, и этот крик прозвучал не снаружи, а прямо внутри моей головы, сливаясь с тем самым голосом, будто они были одним целым.

Тут я резко открыл глаза. И в этот миг всё встало на свои места, как сломанные кости, вставшие на место — и от этого стало только больнее. Я понял, что слышал не его физический голос. Я слышал трансляцию его разума. Он взывал к своей Королеве телепатически, а я улавливал это, как чужую частоту. Он был заражен вирусом. Не до конца, чтобы стать конструктом, но достаточно, чтобы потерять границы личности. Новый вид одержимых?

— ТЫ НЕ ИЗ НАШИХ. ТЫ… КТО ТЫ ТАКОЙ?!

«КОРОЛЕВА… ОН ЗДЕСЬ… ОН РЯДОМ… УБИТЬ… УБИТЬ… ЗАРАЗА…» — голос накатил волной, оглушая. Он бил по вискам, заставлял зубы сжиматься до хруста.

«КОРОЛЕВА… МНЕ СТРАШНО… УБИТЬ… УНИЧТОЖИТЬ… ПРОШУ… НЕ ОСТАВЛЯЙ… ПРИДИ КО МНЕ… СТРАШНО…»

Слова сплетались в сплошной вой. Оставалось только одно желание — заглушить его любой ценой.

Я поднялся, пересиливая боль в рёбрах. Ноги подкашивались, но я подошел к решётке и, глядя прямо на него, с яростью прошипел:

— ЗАТКНИСЬ!!!

Мужчина резко отбежал от решётки, как от раскаленного железа. С глухим шлепком врезался в стену и сполз на пол. Это не был физический удар. Это был ментальный шок. Для вируса, способного уничтожать цивилизации, моя абсолютная пустота оказалась непреодолимым барьером. Он подтянул колени к груди, обхватив их дрожащими руками. Я видел, как трясутся его пальцы. Его тонкие фаланги впивались в собственные колени, будто он пытался удержать себя от того, чтобы не броситься на прутья.

Он не отводил взгляда. В его почти бесцветных глазах не было жажды убийства. Там был только страх. Чистый, первобытный ужас существа, которое впервые осознало, что оно одно и никто не придет на помощь.

Это и был его первый раз. Он потерялся. Он был не охотником — он был загнанным зверем, который не знает, куда бежать, и уже не верит, что выход существует.

Голос в голове стих, оставив звенящую пустоту. В этой тишине я слышал лишь тихий, прерывистый хлюп — как будто он сдерживал рыдания, пытаясь остаться хотя бы чуточку похожим на чудовище.

Я стоял, уставившись на него пожирающим взглядом. Моё естество всей душой его ненавидело. Я понятия не имел, что на меня нашло. Просто всем существом — окажись он по эту сторону решётки — я бы разорвал его в клочья. И он это чувствовал. Наверное, от этого и скулил. Но мне было плевать. Мне хотелось спать, а этот кусок вонючего мяса мешал.

Чуть успокоившись, я процедил ему в тень:

— Ещё один писк из твоей пасти — и… — запнувшись, осёкся. «А что „и“? Я тут, он там. Не достану». — Ну, ты понял! Спи давай, — многозначительно добавил я, будто он действительно оценил серьезность угрозы.

Я отвернулся, чтобы лечь на матрас, представляя, как мирно засыпаю, но раздался краткий рев сирены. Гермодверь раскрылась с тяжелым вздохом. За ней стояла огромная клетка — высотой и шириной с саму дверь. Она была плотно накрыта брезентом, потемневшим от копоти. Я удивился, что такую махину вообще протащили в проем. Её везли на гравиплатформе двое охранников мимо моей камеры — платформа едва слышно гудела, сопротивляясь чудовищному весу. Я услышал тихий гулкий рык под тканью и лязганье цепей.

«Что они, мать твою, притащили сюда?»

Охрана оставила клетку у стены. Гравиплатформа отъехала, и решётка с гулким стуком упала на пол.

— Надеюсь, с этим проблем не будет, — произнёс первый, поправляя ремень. — Беатрисс сказала быть с ним поосторожнее.

— Претор заверял, что клетка из особого сплава титана и хрома. Выдержит.

— Если не выдержит, опробую дробовик, — рассмеялся первый, похлопав по оружию.

— Встань в очередь, — с вызовом ответил другой, и они направились к выходу.

Первый остановился напротив клетки недоделанного конструкта.

— Смотри-ка, а этот тих, — изумился он. — Что с ним? Больше не пытается перегрызть нам глотку.

— Ты его так? — в голосе была насмешка.

Я лишь пожал плечами.

— Пойдём, — поторапливал напарник. — Уже принял свою судьбу.

Они направились к выходу.

— О, а тут случай был. Мы с пацанами поймали синего, из одержимых. Так этот хер клетку зубами перегрыз и помер... — смех — Представляешь? Собственный зуб в мозг ему вошел, прикинь?... Оба заржали.

Двери закрылись с глухим лязгом, отрезав голоса. По полу прошла короткая вибрация.

Проводив их взглядом, я прижался лицом к решётке. Сон пропал начисто.

Я перевёл взгляд на скулящего в своем вольере зараженного, затем на таинственную клетку под брезентом. Мне не было страшно — я забыл, что это такое. Осталась лишь жгучая любознательность.

«Мутант? Особый вид конструкта? Или усыпленный голем?» — мысли метались, цепляясь за детали: глухой рык, короткий лязг цепи.

— Может, Лию решили усмирить? — одними губами произнёс я и улыбнулся, представляя её там.

Но улыбка растаяла.

Мысли подбрасывали образы, но ни один не объяснял эту тяжелую, неподвижную угрозу. «Нет, это не Лия…» — шутка вышла пустой. То, что скрывалось за тканью, изумляло массой. Химия требует инъекций, а тут стояла тишина, будто не химия, а сама пустота глотала попытки вырваться.

Я отлип от решётки, нащупал матрас и сел, не отводя взгляда от клетки. Она будто смотрела на меня в ответ — тяжёлым взглядом неизвестности.

— Ты не боишься… — тихо прошипел мужчина, словно спрашивая разрешения.

— Я что сказал? — грубо оборвал я.

Мужчина умолк. Теперь в его тишине слышалось лишь подчинение.

Я незаметно для себя уснул. Провалился в темноту без сновидений. Мирно, спокойно. Как будто тьма нежно меня убаюкала.

«Я… Я ЕГО НЕ УДЕРЖУ… ЭТО ЗЛО… АБСОЛЮТНОЕ… Я ДЕРЖУ ЕГО… ЗАЧЕМ ОНИ МЕНЯ… ПОЙМАЛИ… ЗАЧЕМ... БЕА... БЕЛЛА... НЕТ... УБЕЙТЕ… УБЕ… УБИТЬ!!!…»

Последний вопль был настолько сильным, что буквально вышвырнул меня из сна. Я резко распахнул глаза и первым делом глянул на мужчину. Назвать его человеком было сложно. Он замер в трансформации. Половина тела стала неестественно фиолетовой, покрытой трупными пятнами. Верхняя часть и голова пока оставались нормальными, но в глазах уже плавало бельмо. Мозг частично поглощен, судя по телепатии. Он молчал и тихо сопел — казалось, спит.

«Спят ли вообще эти твари? Этот — возможно.» — мысль скользнула механически. Сейчас вопрос интересовал меня меньше всего.

Усевшись, я поджал ноги. Взгляд потянулся к таинственной клетке. И тут я заметил: она чуть шелохнулась. Цепи лязгнули, раздался глухой, но ощутимый рык — низкий, вибрирующий, ползущий сквозь металл прямо в кости. Что-то внутри было размером с саму клетку.

Я провёл рукой по голове, поправил волосы — и вспомнил, что меня обстригли. Вздохнул. Потрогал гладкое лицо и замер: эта простая человеческая привычка на миг вернула ощущение самого себя. Будто, касаясь кожи, я убеждал себя, что всё ещё человек, а не мясо в коробке.

И тут снова раздался гул сирены. Гермодверь отошла, вошли те же два охранника.

— Собирай манатки, червяк, — издевкой рявкнул один, постучав по прутьям. — Претор ждать не любит.

Я не пошевелился. Секунду смотрел на них, запечатлевая детали: потёртую броню, усталые лица. Потом медленно, будто каждое движение стоило сил, поднялся. Матрас скрипнул, выдохнув затхлость.

Задержал взгляд на клетке под брезентом. Та снова шевельнулась. По металлу пробежала дрожь. На миг показалось, что под тканью кто-то повернулся ко мне — почуял мой уход.

Мужчина приподнял голову. Наши взгляды встретились. В его бесцветных глазах не было угрозы — только странная, нечеловеческая пустота одиночества.

— Ты уходишь, — прошептал он.

Мне было плевать на его судьбу. Важнее было, что будет со мной. Отпустят или посадят рядом? В любом случае мы с ним чем-то похожи...

Охранник нетерпеливо дернул решётку.

— Шевелись!

Я сделал шаг вперёд. Решётка открылась с визгом, резанувшим по ушам. Я вышел из клетки, и на секунду показалось, будто воздух стал чище — до этого камера удерживала свой затхлый пузырь страха.