Umbra Siderum: НЕКСУС-АБЕРРО

Он был белым до тошноты, безжалостным, как лезвие скальпеля. Не тусклое свечение неона стоков, а хирургический ад медицинских палат. Свет просвечивал веки насквозь, превращая тьму за закрытыми глазами в пульсирующую красную пелену.

— Твою… — едва не выругался я, когда над моим лицом опустилась кошачья морда. Я отстранил голову насколько мог в сторону и, моргая со сна, попытался понять, что передо мной. Замер. Перестал щуриться и как можно шире раскрыл глаза, растягивая дымку. Первое, что пришло в голову — это моя ожившая кошка Пона. Но нет. Это была далеко не она. Я вообще уже сомневался, что это кошка. Испуга не было — только чистое, звенящее удивление. Такое бывает, когда всю жизнь читал рассказы про неведомых существ, а потом вдруг видишь их во плоти.

Вертикальные зрачки, суженные в тонкие нити, холодно проверяли реакцию моих глаз на свет. Над её головой трещал дрон, озвучивая данные о моём состоянии, а она урчала — не злобно, не ласково, а будто машина подтверждала, что система запущена.

«Урдианка», — всплыло в голове слово из полупьяного бормотания бродяжек на нижних ярусах. Говорят, их создал какой-то древний гений генной инженерии, неумолимый фанат историй про звероподобных людей на далёких планетах и жажды обрести собственное бессмертие. Он скрещивал людей и животных. И первый геном он выработал именно на кошках, заставив их приобрести человеческие очертания и рост. Подробностей я не помню, но урдианы должны были вымереть из-за нестабильности их ДНК. Люди шептали имя гения с суеверным придыханием, словно имя демона, которого лучше не звать — Сигун Астругт. Методы его были слишком жестоки. А теперь его творение нависло прямо надо мной. Это сбивало с толку сильнее любого удара.

Минута моего унижения закончилась: «кошечка» отвела мордочку в сторону. «Пациент в норме. Можно допрашивать», — понял я по её жестам.

Я повернул голову. Чуть дальше у мониторов стояла фигура в белых рясах претора глубокого поиска. Капюшон едва покрывал голову. От него пахло уже не дорогими духами. Я чувствовал этот запах даже сквозь стену — аромат абсолютной власти и жажды подчинения. Это означало одно: впереди крупные неприятности.

Я потянул руки от бёдер в сторону — ремни жёстко впились в запястья.

Светлая гермодверь медблока с синими полосками с шипением отъехала в сторону. Вошла она — Лия. На ней не было силовой брони, к которой я привык на дне Приуса. Она облачилась в строгий чёрный комбинезон с синими вставками из плотной синтетической ткани, скроенный так, чтобы не стеснять движений. Тяжёлый материал облегал, идеально повторяя изгибы её фигуры, но не мог спрятать военную выправку.

Её пепельные волосы были уложены набок, до плеча. Левый висок выбрит, виднелся имплант, испускающий синее сияние. Эта причёска казалась нарочито простой для женщины, только что пережившей бойню и потерявшей соратниц. Ни одного закола или шпильки — просто чистая линия волос. Казалось, она расчёсывалась перед зеркалом прямо здесь, в коридоре.

Она не встала рядом с Самаэлем, а сразу отошла в тень у стены, облокотившись о холодный металл. Скрестив руки на груди, замерла там, словно статуя возмездия, и не сводила с меня глаз.

Самаэль обошёл мою койку по кругу. Его шаги были абсолютно бесшумными на металлическом полу.

— Я рад, что ты так быстро очнулся, — его голос звучал мягко, почти ласково. Так мясник разговаривает со скотиной перед забоем. — Можешь не переживать насчёт ремней. Они не для нашей безопасности. Просто для того, чтобы ты не стал бегать как безголовая курица по блоку, когда очнёшься. — Он кисло улыбнулся.

Я моргнул, всё ещё привыкая к свету. Горло пересохло так, будто я наглотался песка. Попытался сглотнуть, но вышло только сдавленно прохрипеть.

— Начнём, — он встал справа от меня, возвышаясь. Я даже почувствовал, как в пространстве похолодело. Убрав руки за спину, он продолжил: — Имя.

Я прищурился, всё ещё не привыкнув к яркому свету.

— По-моему, я вам его уже называл. Уже забыли?

— Назови своё имя! — перебил он, повысив тон и давая понять, что вопросы задаёт здесь только он.

— Деон, — ответил я, делая ударение на «о».

— Фамилия. — Претор поднял планшет со столика и начал что-то печатать.

— Каликс. — Я откинул голову назад, делая вид, что устал от этих вопросов.

— Кто твои родители?

Сердце пропустило удар. Дело было не в страхе — внутри шевельнулось что-то другое, холодное. Будто пустота, выжженная дотла: не боль, не слёзы, а ровная глухая зона, вставшая между мной и любым чувством. Мать умерла ещё в юношестве. Отец… да кто его знает. Слова легли на язык сухими, как пепел.

— Мои родители? — я позволил голосу дрогнуть. Пусть думают, что это страх. — Мать сожрали одержимые ещё в детстве, — соврал я. — Об отце я лишь знаю, что он был солдатом. Кажется, погиб.

[Пульс стабилен. Уровень адреналина соответствует лёгкой тревоге, но не панике. Он контролирует свои процессы] — раздался синтезированный голос из динамика дрона, парившего над плечом Самаэля.

Самаэль наклонился ниже. Я почувствовал запах его дорогого мыла.

— Я провёл небольшой анализ. Ты физически чист. Есть токсины в крови, но это лишь от сточного воздуха. Всё ещё поражаюсь тому, как ты выжил внизу, не отрастив лишние конечности или кератиновые штыри вместо рук.

— Если отпустите, я с удовольствием покажу! — в глазах и голосе мелькнула надежда, пусть и минимальная. В его тоне не было злобы, только холодная усталость человека, который нюхал слишком много палёной плоти.

— Надзор Нижнего Яра редко оставляет детей-сирот в живых для бродяжничества. По законам это запрещено. И всё же обычно детей пускают в расход. Из-за экономии содержания сирот многие закрывают на это глаза. Почему ты не в банде? Отличные перспективы. Принадлежность. Безопасность. — резюмировал он.

«Потому что банды Нижних Яров убивают тех, кого не любят, и сжигают тех, кому не повезло», — мелькнуло в голове. Но вслух я ответил иначе:

— Потому что я умею прятаться лучше, чем страдать мыслями о том, чью территорию отжать сегодня, — прожевал я, словно смакуя собственные слова. — И потому что банды тоже любят поливать всё подряд иглами и свинцом. — Сделав паузу, добавил: — Спросите у тех дамочек, которых сейчас доедают в стоках.

Лия дёрнулась с места и направилась в мою сторону. Я почувствовал, как мои слова полоснули по ней кинжалом. Её рука взметнулась, и чёткий боковой удар кулака врезался мне в скулу. Звук вышел влажным, хрустким и тяжёлым. Голова мотнулась вбок, во рту появился привкус железа.

— Если ты решил таким образом оскорбить Службу Санации, — прошипела она, — то ты и ногтя их не стоишь.

— Лия, — Самаэль сделал спокойный жест, не повышая голоса, показывая ей отойти в сторону. — Скорее, он не понимает сути нашей структуры.

— А она с характером, — резюмировал я, сплёвывая кровь на подушку.

— Для неё ты — отход, чьё присутствие здесь выбивает из колеи. По протоколу ты должен уже гореть в печах для отходов как мутант из стоков, — голос был сухим и деловым. Он равнодушно перевёл глаза с меня на неё. — А её злость — не более чем реакция на потерю боевых подруг. — Он снова посмотрел на Лию и едва заметно кивнул, приказывая вернуться в тень.

Лия лишь кинула на меня короткий взгляд. Ей хотелось продолжить. Вывести душу хоть на ком-нибудь — я видел это по пальцам, сжимающимся в кулаки. Но приказ есть приказ. Она неохотно отступила обратно в тень, снова прислонившись к стене, бормоча себе под нос выдержки из какого-то протокола — то ли молитву, то ли обещание не наделать во мне лишних отверстий из служебного револьвера.

Претор коротко вздохнул и вернулся в поле моего зрения. Теперь он давил одним присутствием.

— Расскажи, что ты знаешь о конструктах?

Его вопрос прозвучал поверхностно. Я отвлёкся на Лию, которая удалялась с грациозной выправкой в своём комбинезоне. Несмотря на военную стать, в её походке оставались женские черты. Я с трудом заставил себя сосредоточиться на преторе.

— Что? Эм… А, ну, да. Наверное, то же, что и все в Нижнем Яре, — выдохнул я хрипло, чувствуя комок крови во рту. Сплюнул. — Это ходячая гниль, которая хочет всех заобнимать костяными жвалами и превратить в омлет ради массы. Живут в трубах поглубже, постоянно что-то переваривают. Обычно я слышу их тихий шёпот в голове, когда пора сваливать. А признаться, слышу я их часто. Однажды меня даже хотели принять в свои ряды. Ну, знаете? У них есть такие ползучие червячки, которые впиваются в тело, пока спишь. К неспящим они не лезут. А просыпаешься уже другим, постепенно превращаясь в одного из них. Но, видимо, как и вам, тем я тоже не нравлюсь. Моя кровь, наверное, слишком едкая для этих всепожирающих гурманов.

В памяти шевельнулось знакомое ощущение — не воспоминание, а скорее тень боли, которую что-то сглаживало изнутри, будто пепел накрывал угли: как кожа горела, отвергая заразу, как судороги выкручивали кости, а потом всё стихло, оставляя только холодную пустоту.

Самаэль проигнорировал иронию и с холодным расчётом вбивал что-то в планшет. Дрон над его плечом вдруг пискнул и замер на секунду, прежде чем продолжить поток данных. Претор скользнул по экрану, потом снова посмотрел на меня — и в его глазах что-то изменилось. Теперь он смотрел не на бродягу. Он смотрел на загадку.

— Ты слышишь их… Зов? — спросил он с изумлением, будто ставя точку в давно начатом предложении. — Ты говоришь об этом так, словно это обычное дело.

Я пожал плечами, насколько позволяли фиксаторы.

— В стоках всё обычное. Даже то, что необычное. Если начать падать в обморок от каждого стука в полной тишине, долго не протянешь.

Он чуть наклонил голову, будто примерял мои слова на какую-то шкалу.

— И что они тебе говорят?

Я на секунду замер. Не потому, что не хотел говорить, а потому, что пытался подобрать слово, которое не звучало бы как бред сумасшедшего.

— Не мне, — поправил я, и это прозвучало резче, чем я хотел. — Я вообще не думаю, что они мне что-то говорят. Я скорее… подслушиваю. Как будто стоишь рядом с лидером, который раздаёт команды своим амбалам. Только лидер — это их головной мозг или королева, называйте как хотите, а его амбалы — те конструкты, основная масса, что ползут по трубам. Как по мне, это какой-то единый организм, который щупальцами расходится из глубины по стокам, не поднимаясь выше.

— Королева? — он переспросил, зацепившись за термин, и перевёл взгляд на Лию. Та встретила его глаза и вновь посмотрела на меня. Её выражение сменилось с брезгливости на любопытство.

— Ну, да. Знаете? Как у термитов. Колония, матка, рабочие. Я читал где-то. А я чисто так…

Претор чуть приподнял бровь.

— Подслушиватель.

— Ага. Наверное. И то только когда они рядом. Если в радиусе пары десятков метров нет ни одного из них, я глух как крот.

— Слеп, — сухо перебил меня Самаэль.

— Чего? — я не понял, переведя внимание на него.

— Кроты слепые — не глухие, — всё так же сухо, с небольшим вздохом добавил он, делая пометки в планшете. — Продолжай.

— А, ну да… И вот, — продолжил я. — Как будто выключили радио. А когда они приближаются, сигнал становится громче. Тогда я слышу, как они распределяют зоны, как выбирают, куда ползти, кого проверять. Это не слова, а… направление. Как ветер, который дует в одну сторону. Он шепчет: «сюда не надо». Или: «здесь будет масса». Я не знаю, откуда он берётся. Но когда он говорит «он здесь», тут я уже бегу, — разоткровенничался я.

Он сделал ещё одну короткую пометку в планшете.

— А когда ты не бежишь?

Вот тут я посмотрел на претора так, будто он произнёс какую-то глупость.

— Ну, когда бежать некуда, тогда я просто стою и жду, пока дверь откроется — неважно, с какой стороны. — Я обречённо вздохнул. — Одна открылась… И я здесь.

Претор поднял на меня глаза. В них не было ни одобрения, ни презрения — только холодный интерес.

— Значит, ты умеешь выживать не только в бегах. Ты умеешь выживать в клетке.

— А у меня есть выбор? — я издал короткое «ха», словно его слова были бредом. — Это единственное, что я умею. Вы тут этого чувства не знаете.

Он снова помолчал, взвешивая каждое моё слово.

— Скажи, Деон Каликс: ты когда-нибудь чувствовал, что этот голос… пытается заговорить с тобой напрямую?

Я прижал губы, прислушиваясь к себе.

— Если бы он заговорил со мной, я бы, наверное, уже не стоял на ногах. Скорее, стоял на костяных лапках. Либо орал, ползая на коленях, пытаясь выцарапать себе мозг. Не знаю… Я же говорю: я как тот мальчишка, который прячется за дверью и слышит, как взрослые решают, кого выпороть.

Самаэль чуть прищурился, как будто нашёл важную деталь.

— Твоё искусство строить метафоры иногда вводит меня в восторг.

— Спасибо, — коротко ответил я без тени благодарности.

— Возможно, именно поэтому ты ещё человек. Ты не принимаешь их приказы. Ты только фиксируешь их. Но эти догадки нужно проверить.

Лия, молчавшая в тени, дёрнулась, будто хотела возразить, но сдержалась. Она не верила в такие тонкости. Для неё всё непонятное считалось мутацией — лишняя рука, не тот оттенок кожи, чужой слух. Для верхних слоёв — это табу. Выживший бродяга был заразой, которую лучше кинуть в печь, чтобы не осквернял чистоту верхнего яруса.

Дрон вновь пискнул и выдал новую строку данных. Самаэль пробежал по ней глазами, и его лицо стало ещё чуть холоднее. Он уже не просто собирал слова — он складывал пазл.

[Организм отверг чужеродную плоть. Адреналиновый цикл сломан об обнаружение глубокой психической травмы/блокировки. Уровень защиты сознания — усиленный. Занесено в протокол отчёта. Октавиусу будет полезна эта информация, претор.]

Самаэль долго молчал, глядя на моё лицо. После заключения дрона он видел во мне не просто бродягу, а запёртую дверь, которую, если не открыть ключом, придётся вырезать плазмой. Он сделал неоднозначный жест. «Кошечка», отошедшая к мониторам после моего пробуждения, обратила на него внимание.

— Ева, — обратился он к ней, отстраняясь. Научное любопытство боролось в нём с раздражением от моей дерзости. — Возьми у него образцы костного мозга. Полное секвенирование ДНК. Вместе с Октавиусом исследуйте всё его тело до молекул. Проверьте нервную систему на совместимость с аугментацией. Отчёт обо всём, что найдёте и не найдёте, мне на стол через сутки. Выживет, — он мрачно глянул на меня, — хорошо. Нет — ещё лучше. Меньше придётся делать печатную работу для архива в реестре аномалий.

Ева кивнула без эмоций, будто ей поручили проверить исправность вентиляционной заслонки, а не разобрать живого человека на запчасти.

Лия двинулась следом, бросив на меня холодный взгляд. Я в последний раз глянул на неё. Мне было плевать, как она на меня смотрит. Мне было любопытно другое: почему я смотрю на неё, как влюблённый мальчишка?

Дверь закрылась. Загудели механизмы герметизации и треск мониторов. Я перевёл взгляд на молчаливую Еву.

— Ева, да? Так? — «Кошечка» даже не дёрнула ухом, лишь добавила что-то в отчёты. — Слушай, если ты меня отпустишь, я принесу тебе много вкусных мышек, — я сделал намёк на добродушную улыбку, но она даже не посмотрела. Пытаясь заполнить тишину голосом, я понимал, что это бесполезно. Но так хотя бы заставлял мозг работать и планировать.

Свет продолжал резать глаза. Оковы держали тело. Но теперь я понимал главное: они хотят меня. Мою суть. Моя аномальная анатомия была их целью.

В коридоре послышалось бормотание медиков. Они приближались к двери, готовясь перевести меня в другое место. Самаэль ещё не получил того, чего хотел: подтверждения, что я для него нечто уникальное. Ему нужны доказательства. Меня будут изучать как инструмент… или угрозу.

Я закрыл глаза, притворяясь спящим. Внутри, под слоем сарказма и цинизма, шевельнулось нечто похожее на надежду. Если они видят во мне ценность… значит, у меня появился шанс не быть расплавленным в печах санации.

***

Когда медики вошли в комнату, я услышал характерный щелчок их конечностей. Половину тел заменяли протезы и аугментация. Даже у техномутантов я видел железа меньше. Эти были фанатиками кибернетики. Их руки блестели хромом, а гортани были увешаны гофрированными трубками.

Ева подошла ближе и без каких-либо эмоций профессиональным взглядом окинула меня и моё тело. Мои глаза стали как два блюдца от изумления, когда я услышал это:

— Объект нужно доставить в лабораторию сканирования на нижнем этаже.

«Твою…! Она умеет говорить? И ведь чистый сагнатский. Как у неё это получается?»

Она вновь кинула на меня свой кошачий взгляд хирурга.

— И… сделайте ему инъекцию, чтобы он спал. Не люблю болтливое мясо.

Аугментированная рука медика выдвинула иглу из предплечья, клешня потянулась и воткнула её в мою шею.

— Да, блин, опять? — я вновь погрузился во тьму, чувствуя, как койка шевельнулась в сторону.

ГЛАВА III

ХРОМ И БОЛЬ

Я вновь очнулся. Боль была короткой, сухой — будто кто-то провел по коже раскаленной иглой и тут же стер воспоминание о ней, оставив лишь звенящую пустоту. Я дернулся, и ремни напомнили о себе: они держали не грубо, а с пугающей точностью — каждый в миллиметре от места, где боль становилась невыносимой. Это была не жестокость, а расчет.

Лицо казалось чужим. Гладким, обнаженным, будто с меня содрали броню, которую я носил годами, слой за слоем, вместе с привычками, шрамами и памятью о том, кем я был. Волосы подстригли так ровно, что это не могло быть делом рук — скорее калиброванного лазера, который не терпит небрежности. Меня не просто почистили. Меня превратили в объект. Подготовили к работе.

— [Изумительно, Ева,] — голос Октавиуса звучал так, будто его прогнали через фильтры, металлическим эхом. — [Эпидермис сохранил структурную целостность при уровне загрязнения, несовместимом с жизнью стандартных образцов. Черт его подери, это воистину уникальный экземпляр.]

Октавиус выглядел как типичный лаборант, обвешавший себя имплантами и хромом до состояния новогодней елки. На правой кибернетической руке был встроен монитор для записи информации и отчетов, иногда выводящий 3D-проекцию органов. Сейчас он разглядывал мои внутренности. Вообще, само его имя выбивалось из того, что я видел. Словно тебе сказали слово «аристократ», ты представляешь чистое и изящное, но видишь холодное творение кибернетики. Из человеческого у него осталась разве что одна левая рука, хотя под халатом тело было толком не разглядеть. Его нижняя челюсть была полностью заменена на кибернетическую. Даже тембр речи казался странным из-за этой конструкции.

Ева стояла чуть в стороне, погруженная в инфопланшет. Она скользнула по Октавиусу коротким, многозначительным взглядом и небрежно махнула рукой, глядя на меня подозрительно — будто разглядела во мне сбойный код, которого не должно существовать в программе.

— [Господин Октавиус,] — прошуршал знакомый дрон, озвучивая мысли урдианки с механической четкостью, — [согласно регламенту, медицинскому персоналу не желателен летальный исход объекта. Наша репутация не позволит этого, поскольку он зарегистрирован в нашем реестре.]

Октавиус лишь повел плечом — жест вышел неоднозначным, почти раздраженным.

— [Не неси чушь, Ева. Этот сточный «воин» не может быть в твоем реестре. Он как минимум должен быть из знатных домов. Это какая-то ошибка.]

— [Тем не менее он там есть, ошибка это или нет.] — резюмировал дрон.

— [Объекту ничего не угрожает.] — отмахнулся Октавиус. — [Мои методы могут показаться жестокими, но не смертельными. Его жизнь зависит от того, насколько он умеет переносить боль после моих процедур.]

Он стоял в полуметре, его хромированный череп вытянул линзы из глазниц. Вспыхнул зеленый свет, сканируя меня, как штрих-код на товаре. Он не смотрел мне в глаза. Он вообще не смотрел на меня как на человека. Для него я был объектом для сбора данных, ячейкой в бесконечной таблице.

Пальцы щелкнули. Из одного выдвинулась тонкая игла — холодная, идеально заточенная, созданная специально для того, чтобы не оставлять следов.

— [Так, субъект Каликс. Уровень стресса: повышенный. Реакция на фиксацию: ожидаемая. Внешние загрязнители устранены. Провожу забор образцов тканей для анализа биоактивности.]

Он говорил не со мной. Он говорил для отчета.

Игла вошла в предплечье. Я стиснул зубы, чтобы не дернуться. Не из гордости. Просто знал: если дернусь, они зафиксируют это как «нестабильность», а нестабильных разбирают быстрее.

Рука Октавиуса тихо пискнула, будто датчик удивился показателям моей крови. Я не выдержал.

— «Субъект Каликс»? — голос вышел хриплым, но я вложил в него всю небрежность, на которую хватило сил. — У вас оригинальнее ничего не нашлось? Ну, там, «Объект Живчик» или «Пациент 654А с кодом „пошли вы на хер“». Вы всех своих пациентов называете по фамилии? Это же элитный медблок, а не лавка с травами против лихорадок.

— [Слишком разговорчив для тех, кто смотрит на опасность,] — бросил Октавиус куда-то в сторону для собственного отчета. Из другой стороны предплечья появилась пробирка с кровью. Он вознес ее над собой и стал изучать. Обратив на меня внимание, он сделал нечто похожее на улыбку — не знак дружелюбия, а фиксация новой переменной. — [Реакция: вербальная, компенсаторная, уровень сарказма — умеренный].

Тишина повисла густая и равнодушная. Октавиус даже не моргнул — если у него вообще остались свои глаза. Я чувствовал, что разговариваю сам с собой. Просто потому что пока мог. Меня не замечали как человека. Я даже удивлен, что мне не запечатали рот. Для них я был болтливым куском плоти, временно пригодным для изучения.

Из тени у двери раздался короткий электронный щелчок, и голос прозвучал не от Евы, а из дрона. Тот висел в воздухе, как маленький шарик с единственным глазом, слегка покачиваясь на грав-двигателе, линза-сенсор мерцала тусклым голубым светом.

— [Ваши методы приняты, занесены в протокол,] — выдал дрон.

— [Мой приоритет — доставить отчёт Претору Самаэлю в срок. А со своими протоколами разбирайтесь сами,] — произнес Октавиус всё тем же полуметаллическим голосом.

Ева бросила свой планшет и засуетилась позади, грациозно, на кошачьих задних лапах, перебирая инструменты и сверяясь с мониторами. Её лицо оставалось лишенным эмоций. Я был для неё не человеком, а пунктом в списке задач. Но что-то в её взгляде, мне показалось, изменилось.

— [Моя любимая часть,] — довольно ухмыльнулся Октавиус. — [Сканирование мозга начнётся через три минуты. Если будешь дёргаться — введем седатив.]

— [Стабилизация в норме, фиксация присутствует. Будет немного щипать.]

Слова прозвучали из дрона так дружелюбно, что стало еще страшнее: будто попытку проявить человечность они делегировали машине.

Я понял: всё только начинается. В голове крутились обрывки мыслей, но они рассыпались, не успевая сложиться в слова. Я уже ни о чём не мог думать, кроме предстоящей боли, страданий и ледяной безысходности, которая пробиралась под кожу глубже любой иглы.

Игла снова вошла в предплечье, и я стиснул кулаки, насколько позволяли ремни.

— [Гематокрит в пределах допустимого,] — бесстрастно отметил Октавиус, глядя не на меня, а на экран своей руки. — [Уровень лактата повышен. Метаболическая нагрузка — высокая.]

Дрон плавно повернулся к панели, будто сам считывал показатели.

— [Стабилизация давления не требуется. Продолжаем?]

Октавиус, не отрываясь от дела, приложил к моей руке холодный датчик. Металл был ледяным, и от этого по коже побежали мурашки, а нервы взвыли от контраста.

— [Эпидермис демонстрирует аномальную устойчивость к токсинам тяжёлых металлов и кислотным соединениям,] — пробормотал он, водя прибором по коже. — [Микрофлора поверхности практически отсутствует. Это не результат санации. Это… особенность носителя.]

Он сделал паузу, будто впервые запнулся на слове «носитель», подбирая более точный термин — и не находя его.

— [Зафиксировать как «аномальная резистентность»,] — наконец произнёс он и снова щелкнул переключателем на планшете.

Я, изнемогая от боли сканирования, холодного прикосновения датчиков и манипулятора в спине, вводившего местный наркоз, смотрел на его пальцы — тонкие, точные, равнодушные. Они не знали усталости. Они просто делали свою работу.

Когда на голову мне надели обруч с датчиками, паника впервые подступила к горлу — не как страх, а как ощущение полной потери контроля. Холодные пластины легли на виски, затылок, лоб, будто хотели проникнуть глубже, чем просто считывать сигналы, будто стремились добраться до самой сути.

— [Начинаю сканирование мозговой активности,] — голос Октавиуса звучал спокойно, без предупреждения. — [Фиксирую базовый уровень альфа- и бета-ритмов.]

В этот момент дрон чуть наклонился, будто прислушиваясь к чему-то, чего не слышал никто другой.