Umbra Siderum: НЕКСУС-АБЕРРО

Магистраль разветвлялась. Я свернул налево, туда, где неоновая нить горела чуть ярче — жилой участок. Ещё поворот, ещё коридор, конец которого терялся во мраке. Я прибавил шагу. Усталость давала о себе знать — ноги гудели, колени саднили, но останавливаться было нельзя. Каждая минута стоила дороже, чем я мог себе позволить.

Едва зарулив за очередной поворот, за которым в трёхстах метрах должна была находиться станционная, я допустил ошибку. Был неаккуратен — шёл слишком быстро, слишком уверенно, слепо доверяя молчанию внутреннего сканера. И лоб в лоб столкнулся с тремя одержимыми.

Они стояли посреди магистрали, как три тёмных валуна, выросших из креолита. Силуэты огромные, непропорционально широкие, неоновый свет ложился на их кожу синими бликами. Потом мозг разобрал детали.

Первый — крупный, с синей, почти фиолетовой кожей, покрытой буграми мутировавшей мускулатуры. Гориллоподобный, скрещенный с бульдозером и вымоченный в отходах химзавода. Руки длинные, толстые, пальцы-клешни. Второй — пониже, но шире, с перекошенной головой и ртом, который не закрывался: нижняя челюсть отвисла, обнажая ряды мелких острых зубов, словно у глубинной рыбы. Третий — самый мелкий, но вдвое крупнее меня, кожа обгоревшая, чёрная, потрескавшаяся.

Синий сначала опешил. Мутные бельмастые глаза сфокусировались на мне с запозданием, словно мозг не сразу обработал картинку. Я стоял в метре, секунду мы смотрели друг на друга — я с холодным интересом, он с тупым недоумением. Потом дошло. Перед ним еда. Халявная, хрупкая, беззащитная, прибежавшая сама. Рот медленно раскрылся — челюсти одержимых всегда раскрываются перед броском, это рефлекс, как у змеи.

Он не церемонился. Резко дёрнул рукой — быстро для своей массы, стараясь схватить за шею. Когтистая лапа рассекла воздух в сантиметрах от лица. Я ушёл вниз и вбок, инстинктивно, без раздумий — тело сработало быстрее сознания. Мозг зафиксировал вектор, угол атаки, дистанцию и выдал решение. Рывок вперёд, подкат под его ногами — плечо к мокрому креолиту — и я позади них. Вскочил. Ноги сделали это автоматически, будто я всю жизнь тренировался уворачиваться от монстров в тёмных коридорах.

Одержимые обернулись не сразу. Секунда, может две, чтобы осознать, что добыча не схвачена, а уже за спиной. Их мозг работал медленно, как перегруженный процессор. Но когда осознал — развернулись разом, с тяжёлым топотом и утробным рыком, и бросились следом.

Я рванул. Что было силы, дыхалки, остатков выносливости после пяти дней без сна. Ноги молотили креолит, рюкзак бил по спине, маска сползла на подбородок — поправлять некогда. Воздух рвался в лёгкие, горящий, кислый, но я дышал им жадно: альтернатива — не дышать вовсе.

Одержимые догоняли. За спиной — тяжёлый, ломающий ритм топот, рычание, хрип, и ещё звук, от которого по коже пробежал холодок: влажный хруст, будто суставы не помещались в сумки и хрустели при каждом шаге. Синий был быстрее. Его длинные ноги закрывали расстояние метровыми шагами. Оглянулся. Пять метров. Четыре. Три.

И тут я увидел его. Небольшой лаз в полу — дренажная система, выломанная решётка. Края рваные, ржавые. Единственное спасение: в неё мог пролезть я, но не они.

Я нырнул почти по инерции — голова, плечи, рюкзак, проталкивая его перед собой. Ржавые края царапали бока, ткань цеплялась за выступы, но я не останавливался. Надо мной — решётка, подо мной — сырой креолит, сзади — приближающееся рычание.

Одержимые не сдались. Синий вцепился в край и начал рвать. Креолит крошился под пальцами, решётка поддавалась — медленно, по сантиметру. Второй схватил ту, что была надо мной, и рванул. Металл заскрипел, болты захрустели, решётка вылетела с куском креолита. Сверху хлынул мусор. Я полз быстрее, подтягиваясь на локтях, отталкиваясь носками ботинок. Их руки — огромные, синие, толщиной в моё запястье — тянулись ко мне сквозь разрушенные решётки, скребли в сантиметрах от ног. Ещё рывок — и синий схватил бы за ботинок. Я дёрнулся вперёд, чувствуя, как когти царапнули подошву.

И вдруг сверху — грохот. Тяжёлый, металлический, будто обрушилась секция перекрытия. Я вжался в пол, ожидая обвала, но вместо камней посыпались искры — яркие, оранжевые, как от сварки. А следом — рёв. Не звериный, не человеческий — механический, усиленный динамиками, с металлическим обертоном, от которого завибрировали стенки трубы.

Я приподнял голову, насколько позволяло пространство, и увидел.

Сверху, из открывшегося люка в потолке, спрыгнул киборг. Огромный, не меньше синего, он рухнул на креолит с гулом и шипением сервоприводов, от которого по полу пошла трещина. Его руки — кибернетические, массивные, пропорционально больше его человеческого тела, с хромированными предплечьями. Вместо вен — светящиеся красные нити, пульсирующие в такт невидимому сердцу, словно по ним тек расплавленный металл. Вместо глаз — импланты, круглые, фасеточные, поблёскивающие холодным красным блеском. Они вращались, фокусируясь на одержимых с точностью оптических прицелов. Маска — сплошная, без прорезей, с клапанами по бокам — выпустила струи горячего пара. Всем своим видом он показывал: перед ним достойные соперники. Не щеголи из банд, не пустоголовые дрыщи — достойные.

Одержимые замерли. Синий отпустил решётку дренажа и медленно повернулся. Второй и третий отступили, бельмастые глаза сфокусировались на новой угрозе. На секунду повисла тишина — та тяжёлая, звенящая, что бывает за мгновение до взрыва. И киборг довольно проурчал усиленным динамиком:

— О, да-а…

Словно размяв плечи от усталости, ударил обоими кулаками по креолиту. Пол треснул. Осколки полетели. И он рванул вперёд, в атаку, с такой скоростью, что свет его красных нитей едва поспевал.

Одержимые бросились навстречу, позабыв обо мне. Настолько удобно, что я на мгновение не поверил удаче. Протиснулся дальше по дренажу, насколько мог, и застыл, наблюдая сквозь щель.

Первый одержимый, что пониже, с отвисшей челюстью, не успел замахнуться. Киборг встретил его апперкотом снизу. Кулак вошёл в челюсть, и та — вместе с зубами — отделилась от черепа, улетев к потолку, прибитая к креолиту, как мокрая тряпка. Одержимый взмыл вверх, оторвавшись от пола на полтора метра, и рухнул бесформенной грудой позади.

Второго, обгоревшего и самого мелкого, киборг просто снёс плечом, даже не замедлившись. Тот отлетел в стену с влажным хрустом и остался лежать, дёргая конечностями, как перевёрнутый жук.

И только синий, вожак, остался на ногах. Не отступил. Глаза сфокусировались на киборге, и он ответил рёвом на рёв — утробным, вибрирующим, от которого заложило уши даже в трубе. Бросился вперёд.

Бой был эпическим. Схватка двух тектонических плит, сошедшихся в подземном коридоре. Синий, судя по всему, знал бой — для одержимого двигался на удивление грамотно: уходил с линии удара, блокировал, контратаковал крюками. Массивные руки работали как поршни, каждый удар, достигавший цели, оставлял на броне вмятины, сыпались искры. Рев стоял на всю станционную, гулко отражаясь от стен, и стенки трубы вибрировали мелкой дрожью.

Обгоревший, шатаясь и скрипя зубами, вскарабкался на четвереньки и попытался атаковать киборга сзади. Тот, даже не обернувшись, тычком локтя отбросил монстра — тот отлетел и больше не поднялся. Другой, с оторванной нижней половиной лица, жутко полз по полу, оставляя слизистый след. Киборг, поглощённый борьбой с вожаком, не заметил его — сенсор, видимо, залило кровью. Он споткнулся, и вожак не замедлил этим воспользоваться: мощный удар пришёлся в плечо. Киборг потерял равновесие и упал на спину. Вожак бросился сверху, обрушив молот, вложив всю ярость. Киборг успел прикрыться приводами, гася удар. Вожак схватил за ногу, раскрутил и швырнул к стене, прыгнув следом, готовый добить. Киборг врезался в кладку — на мгновение показалось, что одержимый вобьёт его глубже, ломая череп. Но киборг оттолкнулся от стены и отпрыгнул, уворачиваясь от удара, который вместо цели врезался в креолит. Не теряя темпа, он схватил ползущего одержимого за руку и швырнул в лидера. Тот, не растерявшись, отбил напарника и с удвоенной яростью продолжил атаку.

И тут игра закончилась. Киборг перестал тестировать — дальше была только работа. Паучьи глаза вращались, фиксируя каждое движение, тело двигалось с грацией, не вязавшей с массой. Он уклонялся едва заметными движениями корпуса, парировал, контратаковал короткими, точными выпадами. Красные нити пульсировали всё быстрее, заливая магистраль багровым сиянием.

Одержимый держался. Долго — дольше, чем я ожидал. Ловил удары на предплечья, уходил перекатами, один раз достал киборга крюком в корпус — хромированная пластина треснула, брызнул маслянистый дым. Но это была отсрочка, а не перелом. Синий тратил последние силы, и киборг это знал.

Перелом наступил мгновенно. Одержимый пропустил удар — кулак киборга врезался в рёбра с хрустом, слышным даже сквозь гул. Синий отшатнулся, и киборг левой рукой поймал его правый кулак. Чуть убрав руку в сторону, другой рукой впечатал ему в локоть.

Локоть выгнулся в другую сторону с влажным треском. Одержимый не сразу понял и спустя пару секунд взвыл — не зарычал, а именно взвыл, высоким, надрывным звуком, не вязавшимся с телом. Кость прорвала кожу изнутри — белая, блестящая, хлынула тёмная кровь. Синий покачнулся, но киборг не отпустил. Держал за кисть сломанной руки, как кукловод марионетку, и паучьи глаза не мигали.

Последний удар. Короткий, хлёсткий, прямой в челюсть. Голова дёрнулась набок, изо рта вылетели зубы — россыпью осколков, зазвеневших по креолиту, как капли дождя по жести. Синий отлетел в сторону, ударился о стену и сполз на пол, оставив мокрый след. Не встал.

Остальные увидели и поняли — если вожак лежит с проломленной челюстью и вывернутым локтем, им точно не справиться. Обгоревший, скуля, отполз и скрылся за поворотом. Челюстной остался лежать — неясно, сбежал или не мог встать. Магистраль опустела, если не считать киборга над телом вожака и меня в дренаже, вжимающегося в пол.

Я не двигался. Лежать в трубе — не лучшая позиция для переговоров, но выбора не было. Киборг стоял над телом, красные нити уже пульсировали ровно, без спешки. Паучьи глаза сканировали пространство, и я чувствовал, как каждый импульс пронизывает насквозь.

Он шагнул. Тихо, для своей массы — почти бесшумно. Сервоприводы не гудели, а шелестели. Подошёл к вожаку, который всё ещё дышал — тяжело, хрипло, с присвистом сломанной челюсти. Одержимый слабо шевельнул рукой, пальцы скребли по креолиту. Киборг наклонился, посмотрел сверху вниз — без злости, без жалости, без ничего. Просто последний раз.

Удар был коротким. Мощный кулак обрушился на череп, как кувалда на гнилой плод. Кости хрустнули — глухо, влажно, будто лопнул перезревший фрукт. По креолиту потекла тёмная тягучая кровь — синеватая, вперемешку с серой массой, больше походившей на гной. Одержимый дёрнулся в последний раз и затих. Окончательно.

Я не дышал. Лежал, распластавшись в дренаже, стараясь не шевелиться ни на миллиметр. Рюкзак прижат к груди, маска стянута на шею. Если этот хромированный решит, что я следующая цель — шансов ноль. Просто математика: я в трубе, он снаружи, его руки ломают черепа одержимым, как я ломаю сухари. Расклад не в мою пользу.

Но киборг уже знал. Конечно, знал — с того момента, как спрыгнул сверху. Паучьи глаза всё это время фиксировали две картинки: одержимых как угрозу и меня как переменную. Теперь угроза лежала с проломленным черепом, и переменная стала единственным, что двигалось в его поле зрения.

Он направился в мою сторону. Неторопливо, тяжело, гудя сервоприводами. Каждый шаг отдавался в стенках дренажа мелкой вибрацией. Я почти не дышал. Чем меньше движений, тем больше времени на оценку. Время — единственный ресурс, который у меня ещё оставался.

Киборг остановился надо мной. Снизу я видел жилистый, телом атлета торс с кулоном на шее, хромированные, огромные руки, свисающие почти до пола, красные нити-вены, пульсирующие ровным, медленным ритмом. Маска смотрела вниз. Пар из клапанов шёл тише — не от ярости, а от любопытства. Паучьи глаза вращались, считывая меня: температура, пульс, состав крови — всё, что могли вытянуть сканеры сквозь трубу и решётку.

Потом он нагнулся. Одной рукой — небрежно, будто вскрывал консервную банку — вырвал решётку из креплений. Ржавые болты хрустнули, металл скрипнул, кусок дренажной стены отлетел в сторону. Я успел вжаться глубже, но киборг уже схватил меня за ногу — выше щиколотки, холодным стальным хватом, от которого по коже пошёл озноб. Поднял.

Мир перевернулся. Я повис вверх ногами, как туша на мясном крюке. Рюкзак едва не выскользнул — вцепился в него обеими руками, прижав к груди. Кровь прилила к голове, лицо загорело, в ушах зашумело. От киборга пахло машинным маслом, смазкой и чем-то горелым — то ли перегретыми контактами, то ли остатками одержимых на его кулаках. Запах густой, индустриальный, почти забивал вонь стоков.

Я болтался в воздухе, как рыба на леске, и раздумывал, стоит ли дерзить существу, которое только что размозжило череп монстру одной рукой. Вопрос решился сам собой — я всегда дерзю, не от храбрости, а от отсутствия тормозов. Здравый смысл шептал: если он хотел тебя убить, ты бы уже лежал рядом с синим.

— Рогбал, ты там в порядке? — голос раздался сверху. Низкий баритон, усиленный имплантом, но не металлический — скорее, прокуренный, с лёгкой вибрацией на басовых нотах, от которой воздух вокруг чуть дрожал. Голос человека, привыкшего говорить так, чтобы все молчали.

— Да. В порядке, — киборг ответил, не отрывая от меня глаз. Его голос звучал иначе — глухо, из-за маски, но спокойно и лениво. — Крысу из слива выловил. По ходу, они за ним охотились.

Крыса. Вот значит как. Я повис вверх ногами перед паучьеглазым киборгом, который держал меня за ногу, как мешок с картошкой, и назвал крысой. Что-то маленькое, тупое и совершенно бесполезное ёкнуло где-то в районе того места, где раньше была гордость.

— Сам ты крыса, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на стук крови в висках. — Мне наверх надо. Подкинешь?

Пауза. Киборг моргнул — или его импланты сделали что-то похожее на моргание, быстро сфокусировав и расфокусировав линзы. Паучьи глаза сузились, потом расширились — он сканировал. По мне прошла волна холодного, невидимого излучения — не больно, но ощутимо, будто обдали ледяной водой изнутри. Биосканер. Этот хромированный только что прочёл меня, как открытую книгу.

— Крысу? Не мутанта? — голос сверху снова. На сей раз в нём проскользнул интерес — лёгкий, едва уловимый, как треск разогревающегося динамика.

— Не, не похож, — киборг чуть наклонил голову, разглядывая меня под новым углом. Красные нити мигнули быстрее, обрабатывая данные. — По биосканеру он даже чище меня. Имеется токсин в крови, но это от выброса прошедшего недавно. — Он хмыкнул — звук, который из маски вышел как короткий выдох пара. Потом ухмыльнулся — края маски чуть дрогнули, и я понял, что за ней всё-таки есть лицо. — Ругается и сделки со мной ведёт, прикинь, Гримм?

Я моргнул. Чище его? Я — чище киборга, который только что разобрал троих одержимых голыми руками? Если бы я мог удивляться, то удивился бы. Но я только висел и ждал.

— Тащи его на станционную. — Голос Гримма загудел ниже, и эта вибрация — не в ушах, а где-то под рёбрами — заставила меня на мгновение забыть про неудобство. Было в этом голосе что-то от большого двигателя: не громкого, но такого, от которого резонирует пол. — Будем смотреть. Я спущу лифт.

Рогбал, как его назвал Гримм, посмотрел на меня ещё секунду. Потом, словно брезгливо, вытянул руку в сторону и потащил меня к станционной. Не опустил, не поставил — просто нёс, как несут ведро с грязной водой подальше от чистого пола. Болтая в воздухе, как маятник, я цеплялся за рюкзак и смотрел на проплывающий подо мной креолит — мокрый, треснутый, залитый синеватой кровью одержимых.

Станционная приближалась. Свет сверху становился ярче, теплее — не красный, не синий, а желтоватый, живой. Запах менялся: машинное масло Рогбала смешивалось с дымом, потом, горячим металлом. Запахом людей. Настоящих людей, не обитателей стоков. Внутренний сканер молчал, но в этот раз я был почти уверен, что всё будет нормально. Почти.

Рогбал втащил меня на площадку — грубо, без церемоний, швырнув на креолит, как мешок. Я перекатился на бок, прижав рюкзак, и впервые за много дней увидел настоящий свет. Не тусклый аварийный диод, не призрачное бирюзовое свечение гидропоники — настоящий, яркий, слепящий. И впервые за много дней захотел зажмуриться.

Не от страха. От непривычки.

- - -

Грузовой лифт медленно полз вверх. Рогбал стоял у стены, скрестив хромированные руки на груди, и паучьи глаза его мерно вращались, фиксируя каждый мой вдох.— Гримм, эти руки просто пушка! — вдруг оживился он, поднимая одну руку над собой и изображая культиста. — Ты бы видел, как я их размотал. Просто в кашу. До сих пор руки в их слизи.Я сидел в углу, выкинув одну ногу вперёд, и чувствовал себя загнанной крысой. Но не одержимыми, а этим хромированным амбалом. Из-за того, что мне нужно было наверх, это даже сыграло мне на руку. Осталось узнать, что за Гримм и что он так от меня хочет.— Рад, что тебе понравилось, — раздался спокойный, почти монотонный голос из динамика в его плече. — По прибытии вернёшь их. Надо добавить кое-какие элементы и сделать починку. Бродяга с тобой?Он окинул меня своим паучьим взглядом, фокусируя каждый глаз на отдельной части тела. Я заметил, что это были не импланты. Скорее, не так. Это были дополнения к уже существующим имплантам, крепящиеся на шарнирах. То есть за очками фокусирующих глаз были обычные, человеческие. Ну, во всяком случае, мне хотелось так думать. На вид ему было около сорока, может, сорока пяти, и по его бордовой жилке на шее у меня чуть кольнуло в темечке.«Мутант? Если это мутант, то кто меня встретит там? Что за Гримм? Тоже мутант?»— Да, тут. В углу сидит. Зачем тебе этот доходяга?Но голос не ответил, и динамик замолчал.— Если Гримм молчит, значит, что-то серьёзное, — выдал Рогбал, глядя на меня. — Ты точно не залётный?Я уставился на него равнодушным взглядом, но с сомнением прищурился.— А что, похоже?Он чуть пожал плечами, и лифт грузно щёлкнул, останавливаясь и распахивая двери.Мы прибыли в блок по очистке воды. Я сразу это понял по характерному запаху. Вся канализация Помпея и Нижнего Яра проходит через эту громадную фильтрацию, очищая и перерабатывая, выводя воду обратно наверх, а отходы выбрасывая в стоки. Воняло тут жутко. И если бы запах имел осязание, я бы чувствовал его липкую плотность собственным телом. Захотелось вернуться обратно в стоки.Из-за угла появилась фигура в длинном кожаном плаще и респираторе с фильтрами глубокой очистки. Высокая, держа руки за спиной и выпрямившись как фонарный столб. Он не выглядел как типичный представитель Нижнего Яра или Приуса. Скорее он был где-то выше всего этого. Его выправка давала понять, что он не типичный барыга, хотя я видел и не таких высокомерных пустозвонов. На мутанта он не похож. Обычно осмелевшие мутанты, что поднимались выше стоков, долго не жили. Их быстро вычисляли патрули и уничтожали на месте. А эти двое… Либо этот Рогбал работал на человека, либо в Нижнем Яре что-то очень сильно поменялось.

---

Ядро Нексуса. Настоящее время

Они шли на корабль уже минут десять. Октавиус тянул перед собой набитую аугментацией, имплантами и прочим хламом до краёв гравплатформу. Самаэль ловил себя на том, что почти расслабился. Почти — потому что претор Самаэль Данн не расслаблялся полностью никогда, даже во сне. Но сейчас, в обществе Октавиуса, на полпути к стыковочному шлюзу через пустые служебные коридоры станции Нексуса, он позволил себе чуть сбавить внутренний ритм.

Октавиус рассказывал. Он рассказывал так, как всегда — перескакивая с детали на деталь, сбиваясь, возвращаясь назад, вставляя ненужные частности и упуская главное. Но именно эта хаотичность и делала его истории живыми. Сегодня речь шла о баре в Приусе «Сегмент» — том самом, где киборг-хирург проводил половину свободного времени и где, по его словам, барменша научилась смешивать технический спирт с грибной настойкой так, что получалось нечто, по вкусу напоминающее древний коньяк.

— И она мне говорит: «Октав, ты опять принёс какие-то части тела в бар. Что это? Глаза?». А я ей: «Мара, это импланты, а не глаза. Но если бы ты знала, где они недавно побывали». А она…

Самаэль слушал. Кивал в нужных местах. Коротко, сухо смеялся — привычным, отрепетированным смешком, который Октавиус принимал за искренний. Претор давно понял: за детской непосредственностью маньяка прячется человек, который не умеет быть один. Октавиус заполнял тишину словами так же, как заполнял тела хромом — методично, навсегда, не оставляя пустот. И Самаэлю, который жил в тишине, как рыба в воде, это было неожиданно приятно.

Самаэль шагнул за поворот — и остановился. Не резко, не суетливо. Просто перестал идти, будто наткнулся на невидимую стену. В связной чип, вшитый в височную кость, пришло сообщение. Беззвучное — чип не подавал внешних сигналов. У левого глаза вспыхнула мини-голограмма: координаты, время. Две строки, сжатые до предела. Голограмма погасла через две секунды, оставив после себя лишь лёгкое покалывание в сетчатке.

Самаэль моргнул. Один раз. Внешне — ничего. Ни вздрагивания, ни изменения в лице, ни единого лишнего микромышечного движения. Он просто стоял и смотрел вперёд, а внутри уже пересобирал расписание: корабль, отчёт, Совет, время в пути, время встречи, запасной маршрут отхода.

Октавиус не заметил паузы — он уже перешёл к истории про то, как Марта однажды перепутала бутылки и налила ему промывочную жидкость вместо коньяка, и он выпил, потому что на вкус разница была минимальной.

— …и я ей говорю: «Мара, ты только что отравила единственного хирурга на три яруса». А она мне: «Ты не умер, значит, не отравила». Представляешь? Логика железная. Мне такие люди нравятся.

Самаэль коротко рассмеялся. Положил руку на плечо Октавиусу — единственный жест, который он позволял себе с подчинёнными. Хромированное плечо было тёплым от работы сервоприводов.

— Иди на корабль. Готовь медблок к вылету. Мне нужно решить ещё один вопрос.

Октавиус посмотрел на него — оптикой с красноватым свечением, сквозь затемнённые очки. Самаэль ничего не спросил. Он понимал субординацию, да ему было и не интересно. Просто пошёл дальше, усмехаясь своей истории.

Самаэль подождал, пока шаги стихнут. Оглядел коридор — пусто. Служебные сектора в это время суток были мертвы: ни охраны, ни техников, ни дронов-уборщиков. Только гул систем жизнеобеспечения и ровный, безличный свет потолочных панелей.

Он пошёл.

---

Встреча была через два поворота, в нише технического ответвления, где голографические карты коридоров показывали тупик. Самаэль знал, что тупик — иллюзия: за панелью обслуживания скрывался старый кабельный канал, который вёл к заброшенному распределительному узлу. Место, которое не существовало на актуальных планах станции. Идеальное место для разговора, который не должен был случиться.

— Я получил ваш архив данных, претор.

Голос возник из тени раньше, чем Самаэль завернул за поворот. Низкий баритон — не усиленный имплантом, живой, слегка прокуренный, но выверенный до последней интонации. Голос человека, привыкшего к тому, что его слушают с первого слова.

Самаэль шагнул за поворот — и почувствовал его раньше, чем увидел. Не зрением. Кожей. Тем самым слоем под затылком, который годами тренировок превратился в отдельный орган чувств. Воздух здесь был плотнее. Не спёртый — занятый. Так бывает, когда в комнату входит человек, который не спрашивает разрешения на присутствие.

Фигура стояла в длинном плаще с глубоким капюшоном, руки сложены за спиной. По комплекции — чуть выше Самаэля, чуть шире в плечах. Осанка выдавала человека, привыкшего к тому, что пространство вокруг него подчиняется не гравитации, а его присутствию. В Нексусе таких фигур можно пересчитать по пальцам одной руки.

Самаэль отметил, что не видит его рук. И тут же поймал себя на мысли, что не хочет их видеть.

— Вы довольны? — Самаэль шагнул в тень от панелей. Свет здесь не доставал — только тусклое свечение индикаторов на стенах, отбрасывающее голубоватые блики на металл.

— Я удивлён, — сказал Верховный.

Самаэль ждал. Он умел ждать — способность стоять в тишине и не заполнять её ни словом, ни жестом, пока собеседник не выложит всё, что собирался. Но здесь было иначе. Он ждал не для того, чтобы получить информацию. Он ждал, потому что не мог уйти. И это его раздражало.

— Годы работ были потрачены впустую для одной цели, — продолжил Верховный, — но внезапно оказались полезны для другой. Я никогда не видел ничего подобного.

— Погибла санатор Елена, Верховный, — Самаэль произнёс это ровно, без нажима, но с лёгким недовольством, которое позволил себе намеренно. — Чем едва не лишился доверия лучшего бойца в команде.