Венчанные клятвой

— Мне нужно расслабить тебя. Отпусти напряжение, — он продолжал потирать бугорок, и дискомфорт внутри уменьшился.

Нино почувствовал это, вытащил пальцы и двинул бёдрами, пока не нашёл мой вход.

Он вошёл медленно. Ощущение оказалось слишком новым и неприятным, поэтому всё тело сразу напряглось. Я судорожно вдохнула и впилась ногтями в его плечи, а Нино остановился, хотя я не просила.

— Смотри на меня, — сказал он, проводя пальцами по моей скуле, а затем накрыл губы требовательным поцелуем.

Нино продолжил движение, постепенно преодолевая сопротивление тела, и я почувствовала резкую и жгучую боль, словно внутри меня что-то рвалось. Я вскрикнула, вцепившись в его плечи.

— Больно... Нино, мне больно!

Он замер, прижимаясь своим лбом к моему, тяжело дыша.

— Я знаю, маленькая. Просто дыши со мной.

С каждым сантиметром боль становилась острее, а пальцы сильнее сжимали его плечи, но он не торопился. Его губы возвращались к моим каждый раз, когда дыхание начинало сбиваться, а ладонь на бедре удерживала меня в удобном положении.

— Ещё немного, — проговорил он у самого моего рта, почувствовав, как я снова напряглась. — Не закрывайся. Держись за меня.

Я держалась, почти причиняя ему боль ногтями, но Нино не отстранялся. Когда он оказался во мне полностью, из горла вырвался приглушённый стон, и я инстинктивно закрыла глаза. Его пальцы сразу легли на подбородок, возвращая моё лицо к себе.

— Нет, Миллиана. Смотри.

Мне пришлось открыть их. Нино оставался неподвижным, позволяя телу привыкнуть, и по напряжению его челюсти было видно, чего ему стоит не двигаться. Это немного успокоило. Он мог продолжить, но ждал, пока я сама ослаблю хватку на его плечах.

Я физически почувствовала, как из меня вытекает горячая и вязкая струйка — кровь. Теперь она окрасила простыни, как доказательство закреплённого союза.

— Больно? — спросил он, проводя большим пальцем по моей щеке.

— Да, — честно ответила я и с трудом сделала глубокий вдох. — Но уже меньше.

— Сможешь продолжить?

Я прислушалась к себе и медленно кивнула, однако сразу вспомнила его требование.

— Смогу. Только не торопись.

— Не буду.

Он стал двигаться медленно и осторожно, стараясь не причинить мне лишних страданий. Каждый толчок был аккуратным и почти нежным.

Но я чувствовала, как он напряжен. Его мышцы были каменными, а вены на шее вздулись. Нино боролся с самим собой. Я видела по его глазам, что он сгорает от желания сорваться, вбиться в меня с той силой и страстью, к которой он привык, трахнуть меня так, как ему действительно нравилось.

— Ты всё ещё такая тесная.

Боль постепенно ослабевала, уступая жару, благодаря его дополнительной стимуляции клитора. Нино понял, когда моё тело начало принимать его легче. Его движения стали увереннее, а ладонь на бедре сжалась сильнее. Каждый раз, когда я напрягалась слишком сильно, он замедлялся ровно настолько, чтобы я могла восстановить дыхание, после чего снова возвращал прежний темп.

Я уже не могла сказать, где заканчивалась боль и начиналось удовольствие. Они смешивались с тяжестью его тела, требовательными поцелуями и каждым новым движением, которое становилось быстрее. Мои руки скользнули по его спине, чувствуя, как напрягаются мышцы, а ноги сами обхватили его ближе. Нино глухо произнёс моё имя, и от того, как изменился его голос, внутри снова поднялось удовольствие.

— Не останавливайся, — попросила я, прежде чем успела испугаться собственных слов. Я хотела, чтобы он тоже получил удовольствие. Почему-то мне было приятно знать, что это из-за меня.

Он резко поднял взгляд, а движения стали сильнее.

— Повтори.

— Не издевайся, — выдохнула я, притягивая его ближе за плечи. — Я сказала, не останавливайся.

Этого оказалось достаточно. Нино больше не скрывал, насколько сильно хочет меня, но по-прежнему удерживал себя от настоящей грубости. Он целовал меня требовательно, а толчки становились сильнее. Когда напряжение снова собралось внутри, я поняла, что не смогу кончить. Боль все ещё присутствовала, и хоть удовольствие помогло расслабиться, не могло облегчить всё до конца.

Нино это понимал.

— Я обещаю, что это единственный раз, когда ты не кончила, шоколадка.

Через несколько секунд его собственный ритм стал неровным. Он сделал ещё несколько сильных движений, затем замер, тяжело выдыхая возле моего уха. Всё его тело напряглось, а ладонь на моей талии сжалась почти до боли, но сразу ослабла, как только он снова смог контролировать себя.

Некоторое время Нино оставался неподвижным. Его дыхание касалось моей шеи, а тяжесть тела прижимала к простыням, но я впервые не чувствовала потребности немедленно оттолкнуть его. Он поднял голову, провёл пальцами по моей щеке и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Ты моя, Миллиана, — произнёс он низко. — Теперь это навсегда.

Слова вернули часть прежнего раздражения. Я хотела возразить, однако голос после всего произошедшего голос почти не слушался.

— Я не вещь, — напомнила я, всё ещё удерживая его за плечи.

— Я знаю. Именно поэтому мне недостаточно было просто получить тебя по договору.

Он поднялся, избавился от презерватива и выбросил его в ванной. Через несколько секунд я услышала как включилась вода.

Я приподнялась, рассматривая образовавшиеся пятно, параллельно ощущая липкость между ног, но смотреть туда не хотелось. Нужно было просто быстрее добраться до душа, смыть это с себя и по возможности перестать чувствовать боль и стыд.

Глава 6.

П

роснулась я от тяжести чужой руки на талии. Первые несколько секунд сознание ещё не успело догнать тело. Я чувствовала тепло за спиной, размеренное дыхание у затылка и широкую ладонь, удерживающую меня возле чужой груди, но не понимала, почему вообще позволила кому-то оказаться настолько близко. Потом память вернулась сразу, без всякой жалости.

Нино.

Свадьба.

Секс.

Я закрыла глаза, словно это могло остановить воспоминания, но стало только хуже. Перед внутренним взглядом вспыхивали отдельные моменты: мои пальцы на его спине, сбившееся дыхание, собственный голос, который я почти не узнавала, и особенно то унизительное мгновение, когда сама попросила его не останавливаться. Щёки мгновенно загорелись. Тело отзывалось непривычной тяжестью и слабой болезненностью, напоминая обо всём ещё убедительнее, чем память.

Самым простым было бы решить, что я ненавижу произошедшее. Что Нино воспользовался браком, продавил меня, получил то, чего хотел, а я теперь имею полное право злиться только на него. Но именно этого удобного спасения у меня не было. Он действительно останавливался каждый раз, когда замечал моё сомнение. Не торопил, когда я напрягалась. И продолжал только после того, как я сама позволяла ему продолжить.

Хуже всего было даже не это.

Мне понравилось.

Я должна была сбросить его руку, встать и как можно быстрее увеличить расстояние между нами, но продолжала лежать неподвижно. Ещё вчера мне хотелось держать Нино минимум в нескольких шагах от себя, а теперь его грудь касалась моей спины, голая нога лежала поверх моей, и собственное тело почему-то не воспринимало это как немедленную угрозу.

Разум тут же напомнил об отце, вынужденном браке и Авроре, словно пытался вернуть всё на привычные места. Только тело помнило другую версию Нино: его ладони, движения, низкий голос у самого уха и то, как быстро страх в какой-то момент перестал быть главным.

За моей спиной он шевельнулся. Рука на талии сжалась чуть крепче, пальцы медленно скользнули по коже, и я невольно задержала дыхание.

— Дыши, — хрипло произнёс Нино, ещё не открывая глаз. Голос после сна был ниже обычного и неприятно напомнил вчерашнюю ночь. — Ты опять это делаешь.

— Я дышу, — возразила я слишком быстро и тут же поняла, что только подтвердила его правоту.

Нино тихо усмехнулся мне в затылок. От движения его губ по коже прошла короткая волна мурашек, и это окончательно разозлило.

— Отпусти меня.

Рука исчезла сразу.

Это было настолько просто, что я ещё секунду пролежала неподвижно, почти раздражённая отсутствием борьбы, а потом быстро села и подтянула одеяло к груди. Нино перевернулся на спину, закинул руку за голову и посмотрел на меня совершенно спокойно.

Никакой неловкости. Никакого желания сделать вид, будто ночью между нами ничего не произошло. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на крепко сжатых пальцах, и мне сразу захотелось отвернуться.

— Не рассматривай меня, — бросила я, сильнее натягивая одеяло.

— Я смотрю тебе в лицо, Миллиана, — Нино провёл ладонью по лицу, окончательно просыпаясь. — Хотя по тому, как ты краснеешь, примерно понимаю, о чём думаешь.

Мне не требовалось уточнять. Самодовольство в его голосе было минимальным, но и этого хватило.

— Ты ничего не понимаешь.

— Понимаю достаточно, — он приподнялся на локте, и выражение лица стало серьёзнее. — Ночью ты несколько раз напрягалась. Я останавливался. Ты сама решала, продолжать или нет. Поэтому сейчас можешь злиться на меня сколько угодно, но не переписывай то, что было.

Я уже приготовилась огрызнуться, но слова застряли. Именно этого я и не хотела слышать, потому что он был прав. Стыд становился особенно острым не из-за того, что Нино что-то со мной сделал, а из-за того, что в какой-то момент я перестала только терпеть его близость и начала отвечать.

Я отвернулась и машинально провела ладонью по бедру, чувствуя слабую тянущую боль между ног. Нино заметил движение.

— Больно?

Вопрос прозвучал без насмешки, и от этого стало ещё неудобнее.

— Немного. Ничего страшного, — я бросила быстрый взгляд на простыню и тут же пожалела об этом. Маленькое алое пятно вызвало новую волну жара в лице.

Нино тоже его увидел. Выражение изменилось моментально. Расслабленность исчезла, взгляд стал внимательнее.

— Если станет больнее, скажешь мне. Не тогда, когда уже невозможно терпеть, а сразу.

Я едва не закатила глаза. Даже заботиться он умудрялся приказным тоном.

— Я не обязана отчитываться о каждом ощущении только потому, что мы переспали.

— Не обязана отчитываться, — Нино сел, опираясь ладонями о матрас. — Но молчать из принципа тоже не будешь. Это разные вещи.

Мне не понравилось, насколько быстро он превратил одну ночь в право участвовать в том, что касается моего тела. Я сжала край одеяла сильнее.

— Я не стала твоей собственностью.

Нино задержал на мне взгляд, но спорить с формулировкой не стал.

— Нет. Моей женой ты стала ещё до этой кровати.

Он поднялся, и я тут же отвела глаза. Ночью темнота хотя бы позволяла забыть о некоторых подробностях, а сейчас Нино совершенно спокойно стоял рядом обнажённый и явно не видел причины смущаться. Через несколько секунд послышалось движение ткани, и я всё-таки посмотрела.

Он стоял ко мне спиной возле кресла, разбирая одежду. На левой лопатке чёрными буквами шла надпись: «Вхожу живым, выхожу мёртвым».

Я уже замечала татуировку ночью, но тогда её значение волновало меня в последнюю очередь. Сейчас слова притянули внимание именно потому, что после вчерашнего разговора о Семье случайными казаться не могли.

— Что это значит?

Нино слегка повернул голову, заметив направление моего взгляда.

— Значит, всё-таки рассматриваешь.

— Татуировку, — раздражённо уточнила я. — Постарайся хотя бы минуту не превращать любой вопрос в намёк.

Он натянул бельё и брюки, после чего снова повернулся ко мне. Усмешка ещё оставалась на губах, но быстро исчезла, когда взгляд скользнул к собственной лопатке.

— Это часть клятвы Корлионезо. Её приносит мужчина, когда входит в Семью.

Слово «клятва» сразу заставило вспомнить всё, что Нино рассказывал о своём мире. Я невольно посмотрела на надпись снова. В ней не было ничего красивого. Скорее предупреждение, которое человек добровольно носил на коже до конца жизни.

— Ты тоже её приносил? — спросила я, уже зная ответ.

Нино сел на край кровати, оставив между нами достаточно пространства, и опёрся локтями о колени.

— Задолго до того, как стал Доном. Положение ничего не отменяет. Пока я жив, я принадлежу Семье так же, как любой мужчина внутри неё.

Меня зацепило именно слово «принадлежу». Нино, который так легко распоряжался пространством, людьми и мной, сам без колебаний говорил о принадлежности чему-то большему.

— И уйти нельзя?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был слишком простым.

— Из Семьи не уходят.

Теперь надпись стала понятнее, и от этого только неприятнее. Я пыталась представить жизнь, в которой однажды произнесённые слова заранее определяют даже способ выхода из неё. Для меня подобное звучало как клетка. Нино же говорил об этом без трагедии и без желания оправдываться.

— Как она звучит полностью?

На несколько секунд он замолчал, словно решая не то, можно ли мне её услышать, а готов ли сам произносить эти слова вне привычного для них места. Потом выпрямился.

— «Моё имя — больше не только моё. Моя кровь — больше не только моя. Мы едины до самой смерти. Я вхожу живым — выхожу мёртвым».

Я повторила слова про себя и машинально опустила взгляд на обручальное кольцо. Вчера мне казалось, что оно просто закрепляет навязанный брак. Сейчас всё выглядело сложнее.

Я вышла замуж не только за мужчину. За ним стояла структура, в которой фамилия, кровь и верность значили больше личных желаний.

— Тебя это никогда не пугало? — спросила я. — Что вся жизнь заранее привязана к людям, которых ты не выбирал?

— Я выбираю, кому доверять внутри Семьи, — Нино взял рубашку со спинки кресла, но пока не стал надевать. — А сама Семья была моей реальностью с рождения. Не путай отсутствие обычного выбора со слабостью.

Конечно. Даже собственную клетку он называл иначе.

— Но клятва стоит и над Доном.

— Да, — он спокойно выдержал мой взгляд. — Власть не освобождает меня от правил. Наоборот. Чем выше место, тем больше людей отвечают за твои решения и тем за большее отвечаешь ты.

Я снова посмотрела на кольцо.

— А я? Клятву я не приносила.

Нино проследил за моим взглядом и, кажется, сразу понял, что именно меня беспокоит.

— Ты не становишься членом структуры так, как мои люди. Но ты жена Дона. Моё имя даёт тебе защиту Семьи и одновременно делает тебя частью её рисков. Мои люди обязаны защищать тебя. Мои враги будут использовать любую возможность добраться через тебя до меня. Для них твоего согласия никто спрашивать не станет.

Вот оно. Я снова оказалась внутри чужих правил просто потому, что два человека поставили подписи и священник произнёс несколько слов.

— Значит, всё-таки втянули без спроса.

Челюсть Нино напряглась.

— Можешь ненавидеть это сколько хочешь, но отрицать бессмысленно. Ты знала, кто я, до того как сказала «да».

— Я узнала, кто ты, за несколько часов до свадьбы, — напомнила я, чувствуя, как прежняя злость возвращается. — И наличие кольца не означает, что я автоматически согласилась со всеми законами Корлионезо.

Нино приблизился не сразу. Сначала застегнул манжету, затем положил рубашку рядом и только после этого повернулся ко мне всем корпусом.

— Согласие не остановит человека, который решит похитить жену Дона. Поэтому правила безопасности ты будешь соблюдать. Не потому, что стала моей вещью, а потому, что теперь твоей жизнью можно ударить по мне, Дину и всей Семье.

Это объяснение злило меньше приказа, но соглашаться я всё равно не собиралась.

— А твои личные правила я тоже должна начать изучать сегодня?

— Некоторые ты уже изучила ночью.

Я мгновенно поняла, куда он ведёт, и почувствовала, как снова вспыхнули щёки. Нино заметил, конечно. Его взгляд стал тяжелее, но он не улыбнулся.

— Не начинай.

— Ты сама пытаешься вернуть между нами дистанцию, которой уже нет, — произнёс он тихо. — Вчера я трахал тебя, и ты сама просила продолжать. Я не собираюсь использовать это против тебя, но и делать вид, что ничего не изменилось, тоже не буду.

Прямота ударила горячим потоком. В памяти тут же вспыхнул мой собственный голос, и я сжала пальцы на одеяле.

— Одна ночь не даёт тебе права разговаривать со мной как угодно.

— Согласен, — неожиданно ответил Нино и провёл большим пальцем по нижней губе, когда я слишком поздно заметила, что он снова оказался близко. — Но краснеешь ты всё равно красиво.

Я перехватила его запястье.

— Убери руку.

Он убрал сразу. И мне срочно понадобилось расстояние.

— Я хочу в ванную. Отвернись.

Нино бросил взгляд на одеяло, которым я всё ещё закрывалась, затем на меня. По выражению лица было видно, что он прекрасно понимает абсурдность моей внезапной скромности после прошедшей ночи. К счастью, вслух он высказал только часть.

— Миллиана, я уже видел тебя без него.

— А сейчас я прошу отвернуться, — повторила я, стараясь не оправдываться. — Просто сделай это.

Несколько секунд он смотрел на меня, а потом действительно развернулся и занялся рубашкой.

Мне почему-то стало легче не столько от того, что он перестал смотреть, сколько от самого факта: попросила — и он сделал.

Я быстро выбралась из кровати, почувствовав неприятную слабость в ногах, и почти сразу заметила на полу его вчерашнюю рубашку. Собственную одежду искать было дольше, поэтому я подняла её и надела. Ткань закрыла меня почти до середины бёдер и сохранила запах Нино, от чего вся попытка создать дистанцию внезапно стала довольно бессмысленной.

— Только ничего не говори, — предупредила я, направляясь к ванной.

За спиной послышался короткий выдох, подозрительно похожий на сдержанный смех.

— Я молчу.

Я уже взялась за ручку, но снова посмотрела на него. Нино застёгивал рубашку, а чёрные слова на лопатке постепенно исчезали под тканью. Клятва не выходила из головы. Его имя больше не принадлежало только ему. Кровь тоже. И каким-то образом вчера рядом с этим человеком появилась я — без клятвы, без понимания правил, но уже с его фамилией.

— Я всё равно не часть твоей Семьи в том смысле, в котором ты говоришь о себе, — произнесла я. — И точно не твоя вещь.

Нино перестал застёгивать пуговицы. Взгляд стал тёмным и серьёзным, но ко мне он больше не приблизился, сохраняя ровно то расстояние, которого я потребовала несколькими минутами раньше.

— Вещь можно потерять и заменить.

Пальцы сильнее сжали дверную ручку. Что-то в его голосе заставило смущение и злость на несколько секунд отойти в сторону.

— А жену?

Нино посмотрел прямо мне в глаза.

— Жену Корлионезо не заменяют, Миллиана.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, и я слишком ясно увидела в его взгляде вчерашнюю ночь. Не просто вспомнила, будто снова почувствовала его руки на теле, собственные пальцы на его плечах и ту минуту, когда перестала сопротивляться самой себе. Этого оказалось достаточно. Я быстро скрылась в ванной, закрыла дверь и только тогда позволила себе выдохнуть.

Рубашка Нино тут же полетела на край раковины. Я встала под горячую воду, надеясь, что она хотя бы немного приведёт мысли в порядок, но получилось наоборот. Стоило закрыть глаза, как в голове снова прозвучало его спокойное: «Жену Корлионезо не заменяют». Эта фраза неприятно цеплялась за всё, что я узнала за последние сутки. Клятва на его спине, фамилия в моих документах, кольцо на пальце, правила Семьи, которых я ещё не знала, — всё это связывало меня с Нино гораздо крепче, чем обычное свидетельство о браке.

Я провела ладонями по лицу и попыталась переключиться хотя бы на собственное тело, но и оно оказалось предателем. Вода смывала с кожи его запах, а память всё равно сохраняла каждое прикосновение. Между ног оставалась слабая болезненность, грудь казалась слишком чувствительной, и при одной мысли о том, почему именно, лицо снова начинало гореть.

Под душем я простояла дольше, чем собиралась, пока наконец не поняла ещё одну неприятную вещь: в ванную я вошла в одной рубашке Нино. Ни белья, ни платья, ни даже собственной футболки со мной не было.

— Прекрасно, Миллиана, — пробормотала я себе под нос, оглядываясь в поисках хоть чего-нибудь подходящего.

Спасло большое полотенце. Я обернула его вокруг тела, крепко затянула над грудью, приоткрыла дверь и выглянула в комнату.

Нино уже успел полностью одеться: чёрные брюки, рубашка, часы на запястье. Он стоял с телефоном в руке, но заметил меня моментально. Взгляд скользнул от мокрых волос к полотенцу, затем ниже, к открытым ногам, и только после этого вернулся к лицу.

Мне даже не понадобилось ждать комментария.

— Если сейчас скажешь хоть что-нибудь, я захлопну дверь и буду сидеть там до вечера, — предупредила я, сильнее прижав полотенце к груди.

Нино убрал телефон в карман. В его лице не было откровенной усмешки, но глаза выдавали слишком многое.

— Тогда молчу. Хотя ты сама вышла ко мне в одном полотенце, шоколадка.

Я закатила глаза и прошла к чемодану, стараясь не менять шаг из-за его внимания. Всего несколько метров вдруг стали испытанием на выдержку. Нино не двигался следом и не пытался приблизиться, но его взгляд ощущался почти физически, особенно когда я присела и одной рукой придержала край полотенца.

Поверх платья лежало белые кружевные трусики.

Разумеется.

Из всех вещей я первой вытащила именно ту, которая после вчерашней ночи могла вызвать у него совершенно определённые ассоциации. Я поспешно накрыла кружево платьем, но было уже поздно.

Нино медленно провёл языком по внутренней стороне щеки. Этого жеста хватило, чтобы я поняла, о чём он думает, даже без единого слова.

— Даже не смей, — я прижала вещи к груди и выпрямилась. — Мне неинтересно слушать, что сейчас происходит у тебя в голове.

— Тогда не спрашивай взглядом, — спокойно ответил он, и этого оказалось достаточно, чтобы щёки снова вспыхнули.

Я вернулась в ванную прежде, чем разговор успел скатиться туда, куда Нино явно был готов его направить. Раздражало даже не его отсутствие стыда, а то, насколько легко он теперь мог выбить меня из равновесия одним взглядом. Вчера между нами существовала хотя бы привычная схема: я злилась на его прикосновения, он игнорировал часть границ, я сопротивлялась.

Сегодня всё стало сложнее.

Теперь я знала, что способна сама захотеть его близости, и это отнимало у меня прежнюю уверенность.

Бельё легло на разгорячённую кожу, а короткое белое платье, выбранное ещё до свадьбы, оказалось заметно откровеннее, чем я помнила. Оно плотно сидело по фигуре и открывало ноги намного выше колена. Первой мыслью было найти что-нибудь другое, но я почти сразу разозлилась на себя. Переодеваться только потому, что Нино может что-то подумать, означало начать подстраиваться под него уже на следующее утро после свадьбы. Этого удовольствия я ему точно не доставлю.

Я высушила волосы, оставила их свободными волнами, слегка подкрасила губы и только после этого снова вышла.

Нино поднял голову от телефона и замер на долю секунды. Достаточно коротко, чтобы кто-то другой мог не заметить, но я заметила. Его взгляд медленно прошёлся по платью, задержался на ногах и вернулся к моему лицу. Никаких пошлых комментариев не последовало, и почему-то именно молчание заставило меня сильнее ощутить собственную открытость.

Я занялась волосами перед зеркалом, лишь бы руки не оставались без дела.

— Если тебе есть что сказать, говори, — произнесла я, встретившись с ним глазами через отражение. — Такое молчание у тебя обычно хуже слов.

— Мне нравится, как ты выглядишь, — просто ответил Нино и убрал телефон. Его взгляд ещё раз задержался на мне, уже без попытки скрыть интерес. — Но платье останется под пиджаком.

Я медленно повернулась.

— Что значит «останется»?

Ответ вместо слов появился через несколько секунд. Нино взял свой пиджак со спинки кресла, подошёл и накинул мне на плечи прежде, чем я успела отступить. Тяжёлая ткань почти полностью скрыла верх платья, рукава оказались длиннее моих рук, а знакомый запах мгновенно окружил меня.

После душа я так старательно избавлялась от него на коже, и теперь снова стояла завернутая в его вещь.

— Я уже одета, — напомнила я, придерживая лацканы и глядя на него снизу вверх.

— Я заметил, — Нино поправил ткань на моих плечах и задержал ладонь на воротнике. — Именно поэтому и дал пиджак.

Внутри сразу поднялось привычное сопротивление. Я терпеть не могла, когда он принимал решение и сообщал о нём уже после того, как всё сделал.

— Тебя не спрашивали, что мне надевать.

Нино встретил мой взгляд совершенно спокойно.

— А я и не запрещаю платье. Мне не нравится, когда посторонние мужчины разглядывают мою жену, и скрывать это я не собираюсь.

Вот так просто. Без попытки представить ревность заботой или выдумать уважительную причину. Чистое, неприкрытое чувство собственника, которое почему-то раздражало меньше, чем могло бы, если бы он начал оправдываться.