Фальшивый жених. Осада и проникновение

## Глава 23: Анатомия тишины

Часть 1. Деконструкция (08:45)

Утро не принесло облегчения. Оно пришло серым, вязким и тяжелым, как мокрое шерстяное одеяло, которым пытаются накрыться люди с высокой температурой. За панорамными окнами столовой мир перестал существовать в привычном понимании — там была лишь глухая, бесконечная стена из летящего снега. Ветер выл на низких басовых нотах, заставляя стекла в дубовых рамах едва заметно вибрировать, издавая звук, похожий на стон умирающего зверя.

Ева сидела за длинным обеденным столом одна. Максим ушел проверять генератор еще час назад, Леонид Григорьевич заперся в кабинете со старым коньяком и бухгалтерскими книгами восьмидесятых годов, а Мария Петровна... Мария Петровна спустилась ровно в восемь сорок пять. Она выглядела так, словно провела ночь не в гостевой спальне стоимостью в три квартиры Евы, а в окопе под артобстрелом. Её лицо было натянуто на череп слишком туго, глаза горели сухим, лихорадочным огнем фанатика.

Она молча подошла к буфету красного дерева, достала тяжелый серебряный поднос и водрузила его на стол перед Евой. Звяк фарфора прозвучал в звенящей тишине дома как выстрел.

— Твои антидепрессанты, — голос свекрови был лишен всяких эмоций. — И овсянка. На воде. Сахар убивает сосуды, а тебе нужно чистое сознание для дачи показаний.

Ева посмотрела на белесую жижу в тарелке, потом на блистеры с таблетками, которые обычно прятала под половицей в своей театральной гримерке, а теперь держала в кармане халата.

— Я уже приняла утреннюю дозу паники, спасибо, — она поддела ложкой кусок клейкой массы. — Очень аутентично. Напоминает вкус поражения.

Мария Петровна проигнорировала шпильку. Она села напротив, расправив складки шелкового пеньюара цвета слоновой кости. Этот цвет всегда означал войну.

— Связи нет? — спросила она, хотя ответ знала заранее.

— Генератор дышит через раз. Интернет упал вместе со столбом у ворот. Ваш сын пытается хакнуть вселенную отверткой, — Ева отправила ложку овсянки в рот. Текстура действительно напоминала жидкий картон.

Дверь распахнулась без стука. Максим вошел, отряхивая снег с плеч черного кашемирового свитера. Он снял свою обычную броню — галстуки и жесткие воротнички рубашек. Теперь он выглядел просто как очень уставший мужчина, которому снились плохие сны о биржевых котировках.

— Топливо на нуле, — бросил он вместо приветствия, проходя к бару. — Если до вечера не расчистят дорогу, мы останемся без тепла. Старый дизель в подвале замерзнет.

— Значит, будем мерзнуть, — спокойно отозвалась Мария Петровна. — Зато налоги платить не надо. Смерть — лучший способ оптимизации расходов.

Максим плеснул себе воды. Его руки слегка дрожали — то ли от холода, то ли от того напряжения, которое копилось в нем со вчерашнего вечера, когда их танец чуть не закончился пожаром или сексом прямо на персидском ковре.

— Хватит, мама. — Он ударил стаканом по столешнице. Вода выплеснулась на серебро. — Мы не в суде. Пока что.

В этот момент тяжелые двери библиотеки, примыкающей к столовой, открылись. Леонид Григорьевич выкатился в своем кресле-каталке. Старик выглядел помятым, но абсолютно счастливым. От него пахло табаком Mac Baren и старыми деньгами.

— А вот и мои банкроты! — провозгласил он бодро. — Что такие кислые? Снег пошел — банки закрылись. Идеальное утро!

Он подъехал к столу и ловко крутанул колесико кресла, разворачиваясь. Взгляд его мутноватых глаз прошелся по лицам присутствующих, задержавшись на Еве дольше положенного.

— Ну что, невестушка, страшно быть бедной?

— Мне не привыкать, — усмехнулась Ева. — Бедность — это единственное состояние, в котором я чувствовала себя живой. Богатство вашего сына напоминает мне красивый гроб. Места много, позолота блестит, но дышать внутри невозможно.

Леонид захохотал. Громко, раскатисто, запрокинув голову. Мария Петровна побелела так, что её пеньюар показался грязным на фоне её кожи.

— Папа! — прошипела она. — Не поощряй её. Это всё театр. Она манипулирует тобой, чтобы...

— Чтобы что, Маруся? — оборвал её дед, вытирая выступившие от смеха слезы. — Чтобы спасти твоего мальчика от Штейна? Так пусть спасает. У неё хватка бультерьера. Ты бы видела, как она вчера танцевала. Железная леди Воронов наконец-то нашла пару под стать себе. Только зубы острее.

Максим закрыл глаза. Было видно, как он мысленно считает до десяти. Потом до двадцати. Когда он открыл их снова, сталь вернулась во взгляд.

— Объявляю протокол «Осада», — сказал он тихо, но так, что все замерли. — До тех пор, пока связь не восстановится, внешние коммуникации запрещены. Никакой почты, никаких спутников, кроме аварийного канала службы безопасности. Дом переходит на автономное питание. Экономим топливо. Экономим нервы.

— Я хочу позвонить своему нотариусу, — начала Мария Петровна.

— Нет, — отрезал Максим. — Нотариус сейчас начнет пересылать документы Алисе. Нам нужен час форы. День форы. Сколько сможем выгадать. Мама, иди распорядись насчет свечей. Электричество может лечь окончательно в любую минуту.

Когда мать вышла, громко хлопнув дверью, Леонид похлопал ладонью по подлокотнику своего кресла.

— Садись, девочка. Сюда. Где тепло.

Ева встала и пересела на стул рядом с дедом. Странно, но именно здесь, рядом со старым хищником, ей было спокойнее всего. Он не пытался её оценить. Он просто наблюдал за игрой природы.

— Боишься? — спросил он, протягивая ей тяжелую серебряную зажигалку.

— Темноты боюсь, — честно ответила Ева, принимая огонь. — А банкротства — нет. Банкротство можно пережить. А вот коллекторов в темном коридоре коммуналки — сложнее.

Старик кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.

— Хорошее начало дня, — пробормотал он. — Честное.

Часть 2. Каминный синдром (14:20)

День тянулся невыносимо долго. Время в занесенном снегом доме текло иначе — оно густело, превращаясь в янтарь, который медленно, болезненно застывал. Они перебрались в большую гостиную. Кто-то из прислуги притащил корзины дров, и огромный камин из резного камня наконец ожил, загудев, как взлетающий самолет.

Огонь пожирал поленья с жадностью голодного зверя. Пламя бросало причудливые, пляшущие тени на портреты предков Вороновых. Предки смотрели сурово, осуждая отсутствие чопорности у потомков. Особенно недоволен казался какой-то пра-прадед в пудреном парике — его нарисованные глаза следили за каждым движением Евы.

Алиса Измайлова заняла лучшее кресло у окна. На ней было платье из плотного твида, волосы собраны в идеальный узел. Она работала. Спутниковый телефон Марии Петровны (который та пыталась спрятать) лежал на коленях Алисы, подключенный к пауэрбанку. Девушка методично рассылала сообщения, сверяясь с какими-то графиками на планшете. Она была единственным человеком в комнате, кому метель играла на руку — чем хуже связь, тем меньше шансов, что Максим успеет перевести активы до блокировки.

Дмитрий, брат Максима, сидел на полу возле гитары. Он бренчал что-то унылое, пытаясь изобразить душевные терзания, но получалось похоже на расстроенную балалайку.

Ева стояла у окна, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Снаружи была абсолютная белизна. Ни земли, ни неба. Только хаос. Она куталась в огромную шаль из альпаки, которую кто-то набросил ей на плечи. Тепло от камина доходило только до колен, дальше начиналась зона вечной мерзлоты.

Она почувствовала присутствие раньше, чем услышала шаги. Максим подошел сзади. Он больше не носил маску вице-президента. Джинсы, черная водолазка, растрепанные волосы. Человек, которого сорвали с совещания длиной в десять лет.

— Температура падает, — сказал он ей в макушку. — Внутри дома тоже. Люди начинают смотреть друг на друга как на источник калорий.

— Надеюсь, ты вкусный, — не оборачиваясь, ответила Ева. — У меня хороший нож для мяса. Семейное серебро ведь еще не заложено?

Он обошел её и встал рядом, глядя на бурю. Между ними оставалось сантиметров двадцать пространства. Но эти сантиметры были заряжены электричеством сильнее, чем провода ЛЭП снаружи.

— Елена получила пакет документов, — произнес он ровным голосом. — Марк перехватил копию иска. «СтройВек» бьет по моим офшорам через субсидиарную ответственность твоей компании. Десять миллиардов, Ева. Рублей, долларов — неважно. Сумма, которая убивает одним своим весом.

— Красиво уходят, — она наконец повернула голову. — Через постель. Использовать жену как таран — это классика жанра «Корпоративный шпионаж».

— Ты моя жена только на бумаге, — он посмотрел на неё сверху вниз. В серых глазах не было холода. Там была пустота. Выжженная земля. — Зачем ты осталась после танца? Почему не ушла в темноту коридора, когда поняла, что игра окончена?

Вопрос повис между ними. Он требовал честности, которой они избегали весь месяц.

Ева подняла руку и коснулась его щеки. Кончики пальцев обожгло колючей щетиной.

— Потому что твой дед смотрел на тебя так, — тихо сказала она. — Будто ты стеклянный. Будто если он моргнет, ты рассыплешься на осколки. Я осталась, чтобы держать зеркало. Кто-то же должен показывать тебе, что ты всё ещё отражаешься.

Его дыхание сбилось. Всего на долю секунды, но она уловила это. Заметила, как дернулся кадык.

— Опасно играть с зеркалами, Лаврова. Они имеют свойство разбиваться и резать руки тому, кто держит.

— У меня пальцы длинные, — она улыбнулась уголком рта. — Достанут до сердца даже через обломки.

Из глубины дома раздался сухой треск, похожий на выстрел. Дмитрий вздрогнул и схватился за гриф гитары, как за автомат.

— Это ветка сосны, — успокоил его Максим. — Вес снега критический. Деревья ломаются один за другим. Мы полностью отрезаны.

— Как романтично, — фыркнула Алиса, не отрывая взгляда от экрана. — Медовый месяц в склепе. Рекомендую написать об этом статью в Forbes, Макс. «Как изоляция повышает капитализацию брака». Кстати, свечи закончились в западном крыле. Остались только хозяйственные, церковные и те, что воняют лавандой. Вашей покойной бабушке бы понравилось.

Максим проигнорировал выпад бывшей невесты. Он продолжал смотреть на Еву. Внимательно, изучающе, словно видел её впервые без сценического грима.

— Ты боишься темноты? — внезапно спросил он.

Вопрос выбил почву из-под ног. Ева сглотнула комок, вставший в горле. Жар от камина вдруг стал удушающим.

— С чего ты взял?

— Ты никогда не садишься спиной к незашторенному окну. И вчера ночью, когда погас ночник в оранжерее, ты стояла неподвижно три минуты, прежде чем позволила мне включить фонарик. Профессиональная актриса боится выключенного света?

Ева отошла от окна. Сделала шаг в сторону, увеличивая дистанцию. Инстинкт самосохранения кричал: «Беги». Но бежать было некуда. Весь дом был одной большой световой ловушкой.

— Детские травмы, — бросила она небрежно, пытаясь вернуть себе маску цинизма. — Жила в криминальном районе. Свет отключали за неуплату чаще, чем давали воду. В темноте приходят те, кто хочет забрать последнее. Коллекторы, отчим, здравый смысл...

Она направилась к выходу из гостиной, желая разорвать этот опасный разговор. Ей нужно было остаться одной. Нужно было проверить заряд старого кнопочного телефона, спрятанного под матрасом. Телефон, номер которого знал только кредитор её матери.

Но Максим оказался быстрее. Он преградил ей путь. Просто встал в дверном проеме, заполнив его собой. Широкие плечи, напряженная спина. Выхода не было.

— Куда идешь? — спросил он.

— Проверять, не завалило ли сортир. Раз уж мы тут навсегда, хотелось бы умереть цивилизованно, — попыталась пошутить она, обходя его слева.

Он поймал её за локоть. Остановил. Его пальцы сомкнулись на руке не больно, но крепко. Фиксация.

— Ева.

Голос изменился. Исчез стальной лязг топ-менеджера. Остался низкий, грудной тембр мужчины, который давно забыл, как звучит его собственный настоящий голос.

— Посмотри на меня.

Она подняла голову. Их лица оказались в опасной близости. Огонь камина подсветил его черты снизу, делая их резкими, почти демоническими.

— Я знаю, что такое страх, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — Я живу с ним каждый день. Страх потерять империю, страх оказаться сыном неудачника, страх, что однажды утром я проснусь и пойму, что мое сердце превратилось в камень, потому что камни не болят. Но твой страх другой. Он первобытный. Расскажи.

Это было приглашение. Или капкан. Ева смотрела в его зрачки и понимала, что если сделает шаг навстречу — обратной дороги не будет. Контракт сгорел вчера в огне камина. Сейчас решалось, останутся ли они двумя одиночками, греющимися у чужого огня, или станут пламенем общим.

Тяжелая люстра под потолком мигнула раз. Другой. Третий. И с протяжным, умирающим вздохом лампочка лопнула, осыпав паркет дождем из тонкого стекла.

Гостиная погрузилась в сумрак.

Только пламя камина осталось единственным источником света, превратив комнату в пещеру древнего человека.

Часть 3. Темнота (16:15)

Свет исчез мгновенно.

Не плавно угас, не предупредительно замерцал, а просто рухнул в бездну, словно перерезали горло самой реальности. Вместе с ним исчез гул генератора в подвале. Наступила абсолютная, физически ощутимая тишина. Та самая тишина, которая бывает только глубоко под землей или в космосе.

Для большинства обитателей дома это стало лишь бытовой неприятностью. Мария Петровна вскрикнула где-то в глубине коридора. Леонид смачно выругался, роняя бокал с коньяком. Дмитрий ойкнул, наступив босой ногой на деталь Lego, оставленную кем-то из племянников.

Но для Евы Лавровой конец света произошел именно в эту секунду.

Темнота обрушилась на неё бетонной плитой. Воздух мгновенно стал ледяным, вымораживая легкие. Запах дыма от камина исчез, уступив место запаху сырой штукатурки, кошачьей мочи и дешевого освежителя воздуха из её детства.

Флэшбек ударил под дых, лишая воли.

Комната площадью двенадцать квадратных метров. Желтый свет уличного фонаря с трудом пробивается сквозь тюль, покрытую слоем жирной городской пыли. Мать на смене в больнице. Отчим обещал вернуться поздно, но замок щелкнул в два часа ночи. Скрежет ключа в скважине. Тяжелые, шаркающие шаги. Запах перегара и нестиранных носков.

Маленькая Ева лежит под кроватью, сжимая в руках кухонный нож, украденный со стола. Деревянная ручка впивается в ладони. Сердце бьется где-то в горле, мешая дышать. Главное правило выживания: не шуметь. Если темно — значит, тебя не видят. Но если темно — значит, и ты не видишь врага. А враг всегда приходит оттуда, откуда не ждешь.

Скрип паркета. Прямо над головой. Черная тень заслоняет тусклый прямоугольник окна. И абсолютная, звенящая невозможность вдохнуть.

Реальность особняка Вороновых схлопнулась. Двухметровые потолки исчезли. Пространство сжалось до размеров гроба.

Ева перестала чувствовать ноги. Руки, сжимавшие полы шали, одеревенели. Кровь отхлынула от головы, вызвав звон в ушах такой частоты, что казалось, голова сейчас лопнет. Паническая атака пришла не волнами — она упала сверху, как гильотина.

Она не могла закричать. Горло свело спазмом. Она вообще забыла, как управлять собственным телом. Инстинкт рептилии вопил одно слово: «Замри».

Где-то справа горел камин. Живой, теплый, пульсирующий оранжевый свет. До него было метра четыре. Целая пропасть. Космос. Она не могла сделать эти четыре шага. Каждый шаг в темноте означал риск наступить на монстра.

— Лаврова.

Голос прозвучал совсем рядом. Низкий, вибрирующий, разрезающий мрак, как лазер.

Она вздрогнула всем телом, резко втянув воздух сквозь сжатые зубы. Звук получился сиплым, похожим на хрип утопающего.

— Тихо.

Тепло. Она почувствовала его кожей предплечья раньше, чем мозг успел обработать информацию. Максим стоял вплотную. Он не касался её руками, соблюдая невидимую границу, но его физическое присутствие создавало щит.

— Дыши, — приказал он. — Носом. Глубоко. На мой счет. Раз... Два... Три...

Он начал отсчет. Ровный, метрономный. Голос заполнял вакуум вокруг неё, вытесняя призраков из комнаты размером с обувную коробку.

— ...Четыре. Задержка. Пять. Выдох. Медленно. Через рот. Представь, что задуваешь свечу. Только одну. Ту, что внутри.

Ева послушалась. Легкие обожгло холодом, но спазм начал отпускать. Звон в ушах сменился низким гулом крови. Она смогла разжать пальцы. Шаль соскользнула с плеч и бесшумно упала на ковер.

— Еще раз, — командовал он. — Со мной. Вдох...

Она сделала судорожный глоток воздуха. Темнота больше не давила так сильно. Она стала просто отсутствием света, а не присутствием угрозы.

Максим сделал крошечный шаг вперед. Теперь их разделяли миллиметры ткани. Он поднял руку. Ева инстинктивно дернулась, ожидая захвата, удара, контроля. Но его ладонь легла ей на затылок. Не властно, не фиксируя. Просто тяжело и надежно, как гранитная плита.

— Всё хорошо, — выдохнул он ей в висок. Теплое дыхание коснулось влажной от испарины кожи. — Здесь только я. И старый ленивый дом. Никто не придет. Замки меняются каждые полгода. Код доступа меняют раз в неделю. Биометрия на всех дверях. Даже мышь не проскочит незамеченной. Ты в самом безопасном месте этой страны. В моей крепости.

Слова должны были звучать пафосно. Собственнически. Как заявление альфа-самца. Но в контексте кромешной тьмы и сломанного мира они звучали как единственная доступная истина.

Ева качнулась вперед. Потеряла равновесие. Ноги всё ещё плохо слушались. Она уткнулась лицом ему в грудь, вцепившись пальцами в лацканы его простой черной рубашки. Ткань была мягкой, дорогой, но под ней ощущался жесткий мышечный каркас. Несущая конструкция.

Она вдыхала его запах — озон после грозы, дорогая туалетная вода с нотами кедра и что-то сугубо личное, животное, мужское. Запах, который нельзя синтезировать в лаборатории Шанель. Запах живого человека.

— Я ненавижу темноту, — прошептала она куда-то в пространство между его ключицами. Голос дрожал, ломался, теряя всю профессиональную актерскую выдержку. — В ней звуки громче. В ней мысли громче. Я слышу, как плачет мама. Я слышу, как Штейн подписывает ордер на арест наших счетов. Я слышу, как этот дом рушится под тяжестью снега.

— Тише, — он провел рукой по её волосам, запутываясь пальцами в длинных темных прядях. Движение было механическим, успокаивающим. Таким гладят напуганных животных. — Закрой глаза.

— Зачем? — она подняла на него взгляд. В отблесках камина её глаза казались огромными, черными провалами. — Там страшнее.

— Там ничего нет, — возразил он. — А с закрытыми глазами есть я. Считай. Мой пульс. Положи руку сюда.

Он взял её ледяную ладонь и приложил к своей груди, прямо над сердцем. Заставил нажать пальцами, почувствовать ритм.

— Чувствуешь? — спросил он. — Сорок ударов в минуту. Метроном. Швейцарские часы. Механизм работает. Мир не кончился. Просто выключили картинку.

Ева закрыла глаза. Прислушалась. Под её пальцами билось сильное, размеренное сердце. Тук... Тук... Тук... Ровно. Надежно. Это биение вытесняло фантомные звуки скрипящих половиц старой коммуналки.

Она крепче вжалась в него, пряча лицо. Ей нужно было раствориться. Перестать быть Евой Лавровой, актрисой, должницей. Стать просто частью этого тепла.

— Я никуда не уйду, — сказал Максим в её макушку. — Можешь держаться столько, сколько нужно. Даже если придется стоять так до рассвета. Даже если электричество дадут через неделю. Мои руки не затекут.

Они стояли посреди погруженной во мрак гостиной династии Вороновых. Вокруг них высились тени мертвецов с портретов, плясал рыжий демон в пасти камина, и выл ветер, пытающийся пробить трехслойные стеклопакеты.

Но в радиусе вытянутых рук царил штиль.

Часть 4. Якорь и гравитация (16:45 — 17:30)

Время потеряло линейность. Для Евы, вжавшейся лицом в грудь Максима, прошла вечность. Для часов на каминной полке — едва ли десять минут.

Она медленно приходила в себя, словно выныривая из ледяной воды. Тело всё ещё била мелкая дрожь — отходняк после адреналинового шторма, но паника отступила, оставив звенящую пустоту и свинцовую усталость в мышцах. Она осознавала каждую точку соприкосновения с ним: свои руки, мертвой хваткой вцепившиеся в его рубашку; свои ноги, которые он фактически держал на весу, не давая ей сползти на ковер; своё лицо, утонувшее в изгибе его шеи.

Максим стоял неподвижно, превратившись в живую статую. Только рука, поглаживающая её волосы, двигалась в монотонном, гипнотическом ритме. Он дышал ровно и глубоко, намеренно делая свое дыхание громким, чтобы она могла синхронизироваться с ним. Это была чистая физиология — передача спокойствия через базовые рефлексы.

— Отпусти, — тихо сказал он наконец. Голос вибрировал у неё под ухом. — Рубашка порвется. Семейная реликвия от Brioni будет стоить мне премии.

Ева не разжала пальцы. Наоборот, только сильнее вдавила их в ткань.

— Не могу, — голос прозвучал глухо и чужеродно. В нём не было ни капли привычной дерзости или театрального надрыва. Была лишь оголенная, пугающая уязвимость. — Если я отпущу, темнота вернется. И ты тоже исчезнешь. Ты просто плод моего кислородного голодания.

Он издал звук, похожий на смешок, но без тени веселья. Хриплый, грудной выдох.

— К сожалению, я вполне материален. И довольно тяжелый. Мои колени начинают напоминать о возрасте и старых травмах дзюдо.

Только тогда Ева поняла, что они действительно стоят посреди комнаты, и вся нагрузка приходится на него. Она попыталась отстраниться, вернуть себе вертикальное положение, восстановить границы. Но мышцы отказались слушаться. Ноги подкосились.

Вместо того чтобы позволить ей упасть, Максим плавно изменил захват. Его руки переместились с затылка и спины на талию. Одним слитным, текучим движением, которое невозможно совершить человеку с «мертвым сердцем», он поднял её. Легко, словно она весила не больше подростка, и опустился вместе с ней на толстый персидский ковер прямо перед самым камином.

Здесь жар был почти невыносимым. Огонь облизывал их лица оранжевым светом, превращая обычную гостиную в преисподнюю для двоих.

Ева села, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Её трясло уже не от страха, а от холода, который всегда приходит на смену жару паники. Зубы начали выбивать дробь. Она смотрела на пламя, не видя его. Перед глазами всё ещё стояла черная комната коммуналки.

Максим поднялся. В темноте его силуэт казался вырезанным из ночи. Он сделал несколько шагов к дивану, послышался шорох ткани, скрип кожи. Вернулся он с тяжелым шерстяным пледом — тем самым, которым обычно укрывали Леонида Григорьевича во время дремоты. Пахнуло старым табаком и сухими листьями бергамота.

Он не стал набрасывать плед на неё сверху, как медсестра в больнице. Он сел рядом, настолько близко, что их бедра соприкоснулись сквозь слои одежды. Затем он развернул плед и накрыл им их обоих одним широким жестом, заключая в общий кокон тепла.

— Сиди смирно, — скомандовал он шепотом. — Или я тебя уроню.

Прежде чем Ева успела спросить, куда именно он собирается её ронять, Максим отклонился назад, используя валик дивана как опору, и потянул её за собой. Инстинктивно, спасаясь от потери равновесия, Ева упала вперед, оказавшись поверх него.

Теперь она лежала на Максиме Воронове.

Её щека прижималась к мягкому ворсу его кашемирового свитера прямо над солнечным сплетением. Их тела идеально совпадали геометрически — пазл, собранный впотьмах. Она чувствовала каждое его движение: как поднимается грудная клетка при вдохе, как напряжены мышцы пресса под ней, как бьется его сердце — теперь уже быстрее, сбившись с метрономного ритма успокоения.

— Удобно? — спросил он где-то над её макушкой. В вопросе слышалась легкая, безопасная ирония.

— Твердо, — ответила она, не поднимая головы. — У тебя кости острые. Никакой заботы о персонале.

— Могу предложить ортопедический матрас в спальне. Но там темно по-настоящему. Окна выходят на северную сторону, фонарь разбили еще в прошлом году.

Ева фыркнула. Смех получился сдавленным, царапающим горло, но это был настоящий смех. Лёд треснул.

— Манипулируешь моим главным страхом, Воронов? Это низко.

— Это эффективный менеджмент рисков, — парировал он, запуская вторую руку под плед. Теперь обе его ладони легли на её спину, поверх тонкой ткани халата. Большие пальцы начали совершать медленные круговые движения вдоль позвоночника.

Это прикосновение не имело ничего общего с сексом. В нем не было похоти, желания обладать или маркировать территорию. Это была терапия. Глубокий тканевой массаж, призванный снять спазм, который сковал её тело стальным корсетом час назад.