Фальшивый жених. Осада и проникновение

И Алиса. Она не хлопала. Она смотрела на губы Максима, затем на сажу на лице Евы, и в её идеально структурированном мозгу щелкал механизм пересчета рисков. Цена слияния активов только что взлетела до небес.

**Часть 6. Анатомия победы и поражения (18:30)**

Вечеринка перетекла в фазу легкого хаоса. Леонид потребовал шампанского. Дмитрий бренчал на гитаре что-то веселое. Дом, казалось, оттаял вместе с его обитателями.

Максим и Ева оказались оттеснены к эркеру, подальше от эпицентра веселья. Им сунули в руки бокалы с просекко. Максим пил его как лекарство — быстрыми, нервными глотками.

— Ты могла убить нас обоих, — сказал он, не поворачивая головы. Взгляд был устремлен на танцующие языки пламени.

— Могла. Но не стала. — Ева провела пальцем по краю своего бокала. — Кстати, твои рефлексы впечатляют. Где учился делать подсечку? В Гарварде или на улице?

— Жизнь научила, — коротко ответил он. — Зачем ты это сделала? Целовала деда... Кровь... Этот маскарад...

— Я дала им театр, которого они хотели, — она пожала плечами. — Но я оставила финал открытым. Теперь они не знают, сумасшедшие мы или гениальные. Страх неизвестности пугает мою будущую свекровь гораздо больше, чем знание того, что я шлюха или золотоискательница.

Максим наконец посмотрел на неё. Свет огня золотил его ресницы, смягчая острые углы скул.

— Ты невыносима.

— Это пункт первый брачного договора, я помню.

Он усмехнулся. Горько, искренне.

— Ты играла сегодня не для них. Ты играла для деда. Зачем?

— Он напомнил мне отца, — призналась Ева тише. — До того как всё пошло прахом. Люди становятся чудовищами не от хорошей жизни, Макс. Твоя мать... она не злая. Она просто отчаянно боится остаться одна в этом музее.

— А ты? — его голос стал совсем тихим. — Чего боишься ты, Лаврова? Кроме коллекторов.

Вопрос висел между ними. Бокалы в их руках казались хрупкими гранатами.

Ева допила вино до дна. Поставила пустой хрусталь на подоконник. Стекло тихо звякнуло.

— Я боюсь, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — что однажды утром я проснусь, и мне станет всё равно. Перестанет болеть за маму. Перестанет тошнить от запаха дешевого парфюма. Перестанет хотеться врезать кому-нибудь по лицу за несправедливость. Я боюсь, что ваша империя сделает меня такой же красивой, мертвой и удобной, как Алиса.

Она сделала шаг к нему. Сокращая дистанцию до интимной. Нарушая все правила безопасности.

— Поэтому я надела ботинки, Макс. Чтобы помнить, как больно ходить по земле. Чтобы не забыть, кто я.

Она поднялась на цыпочки. Её ладони легли на лацканы его испорченного фрака.

Она не поцеловала его. Она просто прижалась лбом к его подбородку, закрыв глаза. Втянула запах его кожи — дорогого табака, озона после грозы и того самого, дикого, первобытного запаха мужчины, который спас ей жизнь падением на грязный асфальт переулка.

— Ты самый опасный актив в моем портфеле, — прошептал он ей в макушку. Его руки сомкнулись на её спине, притягивая ближе, ломая последнюю линию обороны.

— Тогда диверсифицируй риски, — шепнула она в ответ, не отстраняясь. — Инвестируй полностью.

**Часть 7. Ночной звонок (23:45)**

Дом затих далеко за полночь. Снег продолжал идти, погребая поместье под сугробами высотой в человеческий рост. Генератор урчал на последнем издыхании, мигая лампочками на панели управления в подвале.

Ева лежала в своей постели. Сон не шел. Адреналин сегодняшнего вечера всё ещё кипел в крови. Она чувствовала каждую мышцу, каждое движение, каждый взгляд, брошенный на неё в зале.

Рядом, в ногах кровати, свернулся клубком Барс. Кот чувствовал хозяйку и успокаивающе тарахтел, как работающий трактор.

Телефон, спрятанный под матрасом — старая кнопочная Nokia, номер которой знали только трое во всем мире, — завибрировал беззвучно.

Ева осторожно, чтобы не разбудить кота, достала его. Экран осветил темноту спальни ядовито-зеленым светом.

Сообщение. Одно слово. Отправитель скрыт, но система идентификации номера вывела знакомое имя контакта, удаленного из записной книжки неделю назад.

*АЛИСА.*

Текст сообщения состоял всего из трех слов. Ни угроз, ни оскорблений. Сухая констатация факта, способная уничтожить всё, что они с Максимом построили за сегодняшний день.

*[ФОТО]*

На фотографии, сделанной, судя по качеству, длиннофокусным объективом через окно библиотеки, был запечатлен момент их танца. Рахманинов. Пол. Взгляд.

Тот самый кадр, где Максим прижимает её к полу, а их лица разделяют считанные сантиметры. Кадр, в котором нет ничего профессионального. Только животная, разрушительная химия. Кадр, который невозможно купить, сыграть или объяснить советом директоров.

Ниже текста шли координаты GPS. Место встречи. Кафе на Патриарших. Завтра. 14:00. Ровно через полчаса после того, как расчистят дорогу.

Ева села в кровати. Одеяло сползло на пол. Сердце пропустило удар, а затем забилось с частотой пулемета.

Холод пробежал по позвоночнику.

Игра закончилась.

Маски сорваны.

Алиса перешла от шахмат к уличной драке, и у неё в руках было оружие массового поражения — правда.

Ева посмотрела на спящего кота. Посмотрела на телефон. Посмотрела в темноту за окном, где в снежной буре тонул мир.

Она нажала кнопку блокировки экрана. Темнота вновь затопила комнату.

Лежа в темноте, слушая мурлыканье Барса и гул ветра, Ева Лаврова поняла одну простую вещь.

Контракт с Максимом предусматривал штраф за разглашение суммы сделки.

Но в нем не было пункта, регламентирующего войну с женщиной, которая готова сжечь этот мир дотла ради подписи в реестре акционеров.

Война объявлена. Связи нет. Помощи ждать неоткуда.

До рассвета оставалось шесть часов.

**Глава 22. Подготовка к спектаклю**

**Часть 1. Анатомия реквизита (08:30)**

Снег не прекращался вторые сутки. К утру второго дня он перестал быть живописной декорацией для рождественской открытки и превратился в глухую, плотную стену, отрезавшую родовое гнездо Вороновых от остального мира. За панорамными окнами столовой воцарилась абсолютная белизна — ни земли, ни неба, лишь бесконечное кружение тяжелых хлопьев.

Ева сидела за длинным дубовым столом, механически размешивая сахар в чашке с остывшим кофе. Напротив Максим Воронов медленно пил эспрессо. Его движения были выверены до миллиметра, но Ева видела то, чего не замечали остальные: костяшки его пальцев, сжимающих тонкую фарфоровую ручку, побелели от напряжения. Вчера ночью, после того как она подслушала разговор о слиянии компаний и неизбежном браке с Алисой, между ними легла невидимая трещина. Они оба знали правду, но продолжали играть в утреннюю рутину.

Мария Петровна вошла в столовую стремительно, шелестя шелковым халатом цвета слоновой кости. Она выглядела так, словно это не её империя оказалась под угрозой рейдерского захвата, а кто-то посмел пересолить овсянку.

— Связи по-прежнему нет? — бросила она, даже не глядя на Еву.

— Генераторы работают, интернет упал вместе со столбом у ворот, — ровно ответил Максим, ставя пустую чашку на блюдце с таким звуком, будто поставил точку в приговоре.

— Это невыносимо, — Мария Петровна нервно крошила круассан на мелкие кусочки. — Мы заперты здесь с... прислугой, пока решается судьба активов семьи.

В этот момент тяжелые двери снова распахнулись. Леонид Григорьевич, опираясь на трость из черного дерева, вошел в комнату. От него пахло дорогим табаком и старым деревом. Он обвел столовую тяжелым взглядом патриарха, чей трон зашатался, но который все еще умел повелевать гравитацией.

— Скучно, — громыхнул дед, тяжело опускаясь в кресло во главе стола. — Вы похожи на стаю ворон на проводе перед бурей. Клюете друг друга глазами. В мое время семья умела развлекать себя сама. Устраивали вечера. Домашние постановки.

Мария Петровна встрепенулась, уловив спасительную идею.

— Леня, какая прекрасная мысль! Сегодня вечером. Организуем концерт. Покажем наши таланты. Нужно же поддерживать боевой дух, раз уж стихия нас изолировала.

Максим перевел взгляд с матери на деда. В его серых глазах мелькнуло нечто похожее на ужас. Домашний спектакль означал публичное выступление. Выступление означало необходимость взаимодействовать. А взаимодействовать сейчас он мог только с Евой, которая смотрела на свою тарелку, пряча улыбку.

Леонид Григорьевич ударил тростью по полу.

— Решено. В семь часов в большом зале. Никаких отговорок. Каждый готовит номер. Я хочу видеть жизнь в этом склепе!

Завтрак закончился быстрее обычного. Родственники расходились, обсуждая программу. Алиса уже заявила права на монолог Татьяны, дядя Коля репетировал арию Каварадосси фальшивым баритоном где-то в глубине дома.

Когда они остались вдвоем, Максим поднялся.

— Ты идешь вниз, в театральный склад, — сказал он Еве, не поворачиваясь. — Найди нам костюмы. Что-нибудь нейтральное. Классическое. Чтобы мать успокоилась.

— Нейтральное убьет твоего деда, — ответила Ева ей в спину. — Он хочет жизни, Макс. А твоя мать хочет чучело в кружевах.

Он замер в дверях.

— Делай что хочешь, Лаврова. Но если ты выставишь меня идиотом перед семьей...

— Ты сам справляешься с этим последние десять лет без моей помощи, — парировала она, вставая из-за стола. — Я просто добавлю немного перца в твой пресный бетон.

Театральный склад находился в западном крыле, рядом с заброшенной оранжереей. Огромная комната с высокими потолками пропахла нафталином, пылью веков и сладковатым запахом гниющих цветов. Солнечный свет сюда почти не проникал даже летом, а сейчас помещение освещалось тусклой лампочкой Ильича под потолком, раскачивающейся от сквозняка.

Ева провела здесь два часа. Она рылась в огромных деревянных сундуках, поднимая клубы пыли, от которой першило в горле. Здесь была история семьи: гусарские ментики позапрошлого века, платья тургеневских барышень, пожелтевшие балетные пачки.

Но Ева искала другое. Ей нужна была сатира. Оружие, которое невозможно отразить вежливостью.

Она нашла его в самом дальнем углу, в ящике с надписью «Детский театр, 1984». Потрепанный, когда-то белый, а теперь грязно-серый костюм Пьеро. Огромные рукава-буфы, болтающиеся штанины, помятое жабо. Рядом валялась шляпа-треуголка с облезлыми золотыми кистями.

Ева подняла камзол, встряхнула его. Пыль взметнулась серебристым облаком. Она прижала ткань к лицу. Пахло старой краской и детскими слезами. Идеально.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Максим. Он пришел проверить, почему она задержалась. И замер, увидев ворох нелепого тряпья в ее руках.

— Только не говори, что это наш план спасения династии, — процедил он.

— Это шедевр сценографии, — Ева развернула костюм, демонстрируя пятна неизвестного происхождения на рукавах. — Смотри, какой объем. Какая фактура страдания.

— Я не надену это, — отрезал Максим. — Я финансовый директор корпорации. Если я появлюсь в этом, завтра акции рухнут от одного фото в Telegram-каналах сплетников.

— Акции рухнут, если ты выйдешь к ним в своем обычном виде, — Ева подошла ближе. Теперь их разделял только ком пыльной ткани. — Твоя броня слишком заметна, Воронов. Когда человек одет в танк, всем вокруг хочется выстрелить. А когда он одет в шутовской колпак... над ним либо смеются, либо жалеют. Третьего не дано. Нам нужно третье. Нам нужно стать неуязвимыми через абсурд.

Максим смотрел на нее долго. Затем его взгляд скользнул ниже, на вырез её собственной блузки, на кольцо с сапфиром, которое сегодня утром казалось тяжелее наручников.

— Объясни мне концепцию, — сдался он. Голос звучал глухо, как из бочки.

— Пантомима, — оживилась Ева. — Самая короткая дистанция между двумя лжецами. Никакого текста, чтобы никто не придрался к акценту или оговоркам. История двух людей, которых заставили подписать контракт против воли. Один пытается сохранить лицо короля, другой крадет у него чернила, промокашки и саму надежду.

Максим молчал, переваривая информацию. Логика в её безумии присутствовала. Дед любил эксцентрику. Мать ненавидела всё, что нельзя измерить линейкой. Сатира проходила точно между этими жерновами.

— Хорошо, — наконец выдохнул он. — Где моя роль?

— Ты — Арлекин, — ухмыльнулась Ева, доставая из другого сундука пестрый трико в ромбах. — Жесткий, угловатый, пытающийся контролировать хаос. А я буду твоей Коломиной. Той, что танцует на краю твоей могилы.

**Часть 2. Хореография касаний (12:30)**

Они перебрались в старую библиотеку. Массивные стеллажи темного дерева давили на психику, запах кожаных переплетов смешивался с озоном от работающего генератора. Окна здесь выходили на задний двор, где сугробы доходили до середины стекла.

Репетиция началась катастрофически.

Максим пытался стоять прямо, расправив плечи, держа воображаемую папку с документами как щит. Каждое движение было пропитано корпоративной этикой. Он был мраморной статуей, которую забыли в библиотеке.

— Нет, — простонала Ева, роняя голову на руки. Она сидела на ступеньках стремянки, ведущей к верхним полкам. — Господи, дай мне сил. Ты выглядишь как охранник в банке, которому отказали в повышении. Где мой тиран? Где тот мерзавец, который купил мою квартиру и кота одним росчерком пера?

— Я не актер, — огрызнулся Максим, не меняя позы. — Я логист человеческих ресурсов.

— Сейчас ты ресурс моего терпения, — Ева спрыгнула со ступенек. Её тяжелые ботинки гулко ударили по паркету. — Иди сюда.

Она подошла вплотную. Для Максима, привыкшего держать дистанцию вытянутой руки, вторжение в интимную зону было физическим ударом. Воздух стал густым.

— Расслабь челюсть, — приказала она, кладя ладонь ему на шею. Её пальцы оказались неожиданно сильными и горячими. — Вот здесь, у основания. Ты сжимаешь зубы так, что эмаль треснет. Богатые люди никогда не скалятся прилюдно, Воронов. Они ломают челюсти другим. А мы должны выглядеть сломанными, но счастливыми.

Его мышцы сопротивлялись. Шея была твердой, как корабельная мачта. Ева нажала сильнее, используя вес своего тела, массируя напряженный узел трапеции. Максим дернулся, хватая её за запястье.

— Не трогай меня.

— Тише, — прошептала она, не убирая руку. — Боишься щекотки? Или боишься, что тебе понравится, как простая девчонка из коммуналки ставит тебя в нужную позу?

Это сработало. Злость вспыхнула в его глазах, заменив профессиональную маску чем-то более живым и опасным. Мышцы шеи дрогнули и начали поддаваться.

— Дальше, — скомандовала Ева, отступая на шаг, чтобы оценить результат. — Сценарий такой. Ты стоишь. Тебе велят жениться. Ты достаешь ручку. Золотую. Дорогущую. Начинаешь подписывать. И тут подхожу я.

Она начала двигаться. Сначала неловко, затем всё увереннее. Её тело, заточенное годами выживания, знало цену каждому жесту. Она обошла его по кругу, хищно, как лиса, учуявшая слабость в заборе курятника.

— Ты пишешь, — комментировала она свои действия вслух, хотя сценария не было. — Важный документ. Судьба империи. Жизнь тысяч рабочих. А я... я просто хочу пить.

Ева сделала вид, что ищет воду. Она открыла воображаемый шкафчик, заглянула внутрь, разочарованно цокнула языком. Затем её взгляд упал на стол. На массивное пресс-папье из малахита.

Она взяла его двумя руками, напряглась, делая вид, что предмет невероятно тяжелый, и потащила прочь со стола.

Максим моргнул. Впервые за весь день в его взгляде появилось искреннее недоумение вместо контроля.

— Что ты делаешь?

— Стащила твой рабочий стол, — фыркнула Ева, продолжая имитировать титанические усилия. — Куда я его дену? Понятия не имею. Может, продам скупщикам. Мне нужны деньги на маникюр.

Она толкнула воображаемый стол, и тот с грохотом (только в её пластике) перевернулся. Документы рассыпались. Максим должен был отреагировать. По сценарию ярости — схватить её за горло. По логике ситуации — вызвать охрану.

Он сделал шаг вперед. Его рука метнулась к ней, но не для удара. Пальцы сомкнулись на её предплечье чуть выше локтя — жесткий, властный захват, отработанный годами управления подчиненными.

— Поставь на место, — прорычал он низким голосом, от которого у Евы вдоль позвоночника пробежали мурашки.

И это была ошибка. Инстинкт взял верх над разумом. Он использовал свой фирменный прием допроса — фиксацию цели. Но Ева не была целью. Она была партнершей.

Вместо того чтобы испугаться, она рассмеялась. Громко, заливисто, запрокинув голову. Смех заполнил пыльную библиотеку, разогнав тени предков со стен.

— Ой, напугал, — выдохнула она сквозь смех, глядя в его почерневшие глаза. — У тебя лицо такое, будто я украла ядерные коды. Расслабься. Это картонный стол. Картонный!

Она попыталась вырвать руку, но он держал крепко. Их борьба длилась секунду — физическую, горячую. Затем Ева резко сменила тактику. Она перестала вырываться. Вместо этого она положила вторую руку поверх его кисти, всё ещё сжимающей её предплечье.

— Видишь? — сказала она тихо, внезапно становясь серьезной. Лицо изменилось, исчезла маска шута, осталась только уставшая женщина. — Ты всегда хватаешь. Контролируешь. Держишь мертвой хваткой. А надо просто дать упасть.

Она мягко, но настойчиво отвела его руку от себя. Сделала шаг назад. И вдруг пошатнулась, картинно взмахнув руками, заваливаясь набок.

Максим среагировал мгновенно. Профессиональный рефлекс защитника актива. Он поймал её, притянув к себе. Одна рука жестко зафиксировала её талию, вторая легла на изгиб поясницы, предотвращая падение.

Время остановилось.

Они стояли посреди библиотеки, тесно прижавшись друг к другу. Нос Евы уткнулся ему в ключицу. Она чувствовала запах его рубашки — дорогой хлопок, холодный крахмал и едва уловимый аромат его кожи. Сердце Максима билось быстро и неровко — впервые за пять лет безупречная машина дала сбой тахикардии.

— Упала, — констатировала она ему в грудь. Голос прозвучал приглушенно и низко.

— Опять, — отозвался он хрипло. Его ладони лежали на её спине неподвижно, но Ева чувствовала дрожь, проходящую по его телу — адреналиновый отклик хищника, осознавшего, насколько близко подобралась добыть.

Она подняла голову. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. Маски стерлись начисто. Перед ней был не генеральный подрядчик её судьбы. Перед ней был мужчина, чьи зрачки расширились, затопив холодную сталь глаз черной бездной.

— Репетируем поцелуй? — спросила она шепотом. В вопросе не было кокетства. Только сухой профессионализм актрисы, уточняющей задачу режиссера.

Максим сглотнул. Адамово яблоко дернулось. Он медленно, мучительно медленно качнул головой.

— Нет. Репетируем пантомиму.

Но рук не убрал. И Ева тоже не спешила отстраняться. Тепло чужого тела в ледяном доме стало единственным наркотиком, доступным им обоим.

— Ладно, — она первая разорвала контакт, сделав резкий шаг назад, возвращая пространство. Щеки её горели. — Третий акт. Финал. Ты проиграл всё. Стол украден, документы съедены мышами, жена ушла к акробату. Что делает король помойки?

Максим тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение. Провел рукой по волосам, окончательно разрушая идеальную укладку.

— Король помойки... — повторил он, глядя куда-то сквозь неё. — Король помойки снимает корону. Потому что металл стоит дороже, чем вся эта грязь. И протягивает её той, кто умеет танцевать на битом стекле.

Он подошел к столу, открыл ящик и достал оттуда настоящую антикварную серебряную чайную ложку. Протянул её Еве рукоятью вперед.

— Лови.

Ева поймала. Холодный металл обжег пальцы.

— Это будет моя волшебная палочка? — усмехнулась она.

— Это будет символ власти, — серьезно ответил Максим. — Которую ты крадешь каждый раз, когда я думаю, что контролирую ситуацию. В конце номера я должен попытаться забрать её обратно. А ты должна её спрятать. Так, чтобы я обыскал всю сцену и не нашел. Оставив меня с пустыми руками перед лицом деда.

Он смотрел на неё испытующе. Это был тест. Проверка границ. Насколько далеко она готова зайти в этой импровизации.

Ева посмотрела на ложку. Затем расстегнула верхнюю пуговицу своей блузки и ловким движением заправила серебро глубоко в ложбинку между грудей, прижав тканью.

— Проверяй, — дерзко вскинула она подбородок.

Максим сделал шаг. Сокращая дистанцию до опасной. Его руки поднялись, но замерли в воздухе, не решаясь коснуться. Взгляд впился в ту точку на её груди, где скрылась ложка.

— Выход за пределы контракта, Лаврова, — предупредил он севшим голосом.

— Граница уже стерлась вчера ночью, когда ты слушал мои рассказы про почту, — парировала она, хотя голос тоже предательски дрогнул. — Брось, Воронов. Мы играем королей. Короли могут лапать королев. Это феодальное право.

Она сама шагнула вперед, сокращая оставшиеся сантиметры, и прижалась к нему грудью, провоцируя. Ложка холодила кожу. Максим шумно втянул воздух носом. Его руки опустились ей на бедра — собственнически, сильно, лишая возможности отступить.

— Если ты врешь так же убедительно, как двигаешься, — прохрипел он, наклоняясь к её уху, — мы выиграем этот вечер. Но проиграем войну с собственным телом.

**Часть 3. Учить реплики тишины (15:00)**

К трем часам дня снегопад достиг апогея. Стеклянная крыша оранжереи, примыкавшей к библиотеке, дрожала под тяжестью сугробов. Свет стал синим, сумеречным, несмотря на разгар дня. Включенные лампы давали болезненно-желтый оттенок, превращая лица в маски театра кабуки.

Они переместились в малую гостиную. Усталость свинцовой плитой давила на плечи. После сцены с ложкой напряжение между ними висело плотной, звенящей струной. Любой звук казался оглушительным.

Ева сидела в глубоком вольтеровском кресле, подтянув колени к груди. На коленях лежал блокнот, куда она зарисовывала схемы перемещений по сцене. Максим стоял у окна, спиной к комнате, глядя на белую мглу. Между лопатками у него залегла жесткая складка.

— Проблема не в том, *что* мы делаем, — нарушила молчание Ева. Её голос звучал устало, но четко. — Проблема в том, *как* мы смотрим друг на друга.

— Мы партнеры по контракту, — бросил Максим, не оборачиваясь. — Взгляд диктуется пунктом четырнадцать точка восемь договора. Эмоциональный фон привязанности.

— Пункт четырнадцать точка восемь — это инструкция для секс-куклы, — Ева швырнула карандаш на журнальный столик. Карандаш прокатился по столешнице и упал на ковер. — Там написано: «демонстрировать признаки глубокой эмоциональной связи». Глубина в миллиметрах? Угол наклона век? Процент влажности взгляда?

Максим обернулся. Медленно, всем корпусом. Движение крупного хищника.

— Скажи мне формулу, — попросил он. Тон был опасно ровным. — Дай алгоритм. Моя система зависает, когда ты подходишь ближе сорока сантиметров.

— Алгоритма нет, — Ева потерла переносицу. — Есть биомеханика. Люди влюбляются не мозгом. Они влюбляются микромышцами лица. Когда человек смотрит на того, кого боится потерять, у него рефлекторно расслабляется нижняя часть круговой мышцы глаза. Появляются эти дурацкие морщинки. И челюсть становится мягкой. Страх уходит из нижней трети лица.

Она встала. Подошла к нему. Максим остался стоять, возвышаясь над ней, как готический собор.

— Смотри на меня, — скомандовала она. — Представь, что совет директоров проголосовал за моё увольнение. Прямо сейчас. Без выходного пособия.

Максим посмотрел. Его взгляд мгновенно стал острым, сканирующим, оценивающим ущерб. Челюсти привычно сжались, превратившись в гранитную плиту.

— Вот, — кивнула Ева, указывая пальцем на его рот. — Замок закрыт. Инвесторы боятся закрытых замков. Им нужен открытый сейф, из которого легко брать деньги. Открой замок.

Она протянула руку. Максим позволил ей коснуться своего лица — редчайшее событие. Её большой палец лег на линию его челюсти, там, где бугрился желвак. Она нажала, совершая легкий массажный круг.

— Выдохни, — прошептала она. — Через рот. Почувствуй, как отпускает корень языка. Если язык лежит камнем, шея никогда не станет красивой.

Под её пальцами камень начал крошиться. Желвак дрогнул. Линия рта потеряла агрессивный излом.

— Хорошо, — одобрила она, убирая руку, но оставляя расстояние в дюйм между их телами. — А теперь представь обратное. Представь, что я ухожу. Навсегда. Забираю Барса, твои лучшие запонки и уезжаю в закат на маршрутке.

Лицо Максима изменилось. Агрессия испарилась, уступив место чему-то темному, тяжелому и абсолютно бесконтрольному. Нижняя челюсть действительно обмякла, потеряв волевой упор. Глаза потяжелели. Это не была игра. Это была реакция собственника, у которого из-под носа угоняют любимый автомобиль.