Фальшивый жених. Осада и проникновение

Ева задрала голову, чтобы смотреть ему в глаза. Несмотря на разницу в росте, сейчас доминировала она.

— Вот оно, — выдохнула она. — Вот та самая химия. Ты не хочешь меня трахнуть, Воронов. Ты хочешь меня присвоить. Разобрать на органы и сложить в банковскую ячейку. Это пугает людей больше, чем похоть. Похоть можно купить. Собственничество — навсегда.

Она сделала шаг назад, разрывая электрическое поле.

— Теперь черед зрителя, — сказала она, меняя тон на деловой. — Дед сидит в центре, первый ряд. Справа от него — мертвая зона Марии Петровны. Слева — окно. Свет падает так, что левую половину твоего лица должно быть видно идеально, правую — слегка в тени. Это создает драматизм.

— Я знаю геометрию света, — огрызнулся Максим, растирая шею. — Я построил Сити.

— Ты строил объемы. А я работаю с плоскостями эмоций, — Ева вернулась в свое кресло, подобрав ноги. — Правило первое: никогда не смотри на меня сверху вниз дольше трех секунд. Это читается как угроза. Правило второе: когда я беру инициативу — смейся. Не зубами, уголками губ. Показывай, что тебе нравится мой мятеж. Диктаторы любят непокорных наложниц, это льстит их эго.

Максим отошел от окна и сел в кресло напротив. Закинул ногу на ногу. Привычная броня постепенно возвращалась на место, но трещины никуда не делись.

— Что дальше? — спросил он. — Сюжетная арка.

— Арка проста, — Ева откинулась на спинку, закрыв глаза. — Экспозиция: мы презираем друг друга. Завязка: нас заставляют быть вместе. Развитие: мы начинаем получать от этого извращенное удовольствие. Кульминация: мы понимаем, что без этих игр дышать не можем. Развязка: занавес. И мы расходимся в разные гримерки, ненавидя реальность чуть больше, чем минуту назад.

Она открыла глаза. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Знаешь, почему это сработает? — тихо спросила она.

— Просвети, — Максим вертел в пальцах ту самую антикварную ложку, перекидывая её с костяшки на костяшку.

— Потому что мы не будем играть любовь, — ответила Ева. — Любовь требует отдачи. А мы сыграем крайнюю степень взаимозависимости токсичных партнеров. Это гораздо честнее. И зрителю это знакомо на клеточном уровне. Все в этом доме состоят в таких отношениях. Твоя мать с памятью твоего отца. Твой дед с властью. Алиса с деньгами своего папы. А мы... мы будем идеальной карикатурой на них всех.

За окном раздался треск — огромная ветка сосны не выдержала веса снега и обломилась, рухнув на дорожки сада. Звук был сухим и окончательным.

Максим поднял взгляд от ложки на Еву. В наступивших синих сумерках её лицо казалось высеченным из алебастра. Темные волосы спутались, губы припухли от постоянных прикусываний во время репетиций.

— Твоя уязвимость пугает меня больше, чем совет директоров, — произнес он фразу, которую репетировал мысленно последние полчаса.

Ева не удивилась. Она лишь грустно усмехнулась, отводя взгляд к окну.

— А твоя пустота перестала быть безопасной, — эхом отозвалась она. — Раньше я думала, что могу выйти из этой комнаты в любой момент. Теперь я понимаю, что кислорода снаружи больше нет. Только здесь. В этой ядовитой симбиотической связи.

Она встала, давая понять, что перерыв окончен. Прошла мимо него к двери. Задержалась на пороге, не оборачиваясь.

— До ужина три часа, — бросила через плечо. — Рекомендую выпить. Только не коньяк. Коньяк делает тебя сентиментальным, а нам сегодня нужен чистый яд.

Дверь закрылась. Максим остался один в синем полумраке. Он разжал кулак. Серебряная ложка со звоном упала на толстый персидский ковер. Он смотрел на неё несколько долгих минут, прежде чем поднять и убрать в карман брюк. Талисман на удачу. Или орудие самоубийства.

**Часть 4. Вечерняя сцена (17:00)**

Большой зал утопал в золотистом свете сотен свечей. Электричество экономили, и живой огонь делал старинные портреты на стенах живыми и наблюдающими. Пахло розмарином от жарящегося в духовке мяса, хвоей от огромной ели в углу и дорогим парфюмом собравшихся.

Родственники занимали места согласно негласной иерархии. Мария Петровна восседала в кресле королевы-матери, прямая как шпиль Петропавловской крепости. Рядом с ней, соблюдая почтительную дистанцию, устроилась Алиса. На ней было платье глубокого изумрудного цвета, оттеняющее бледность кожи. Она выглядела как античная статуя, случайно забытая в музее холодного оружия.

Леонид Григорьевич сидел в массивном инвалидном кресле (ноги последнее время совсем отказывали), но спина его была прямой, а глаза блестели азартом мальчишки, ждущего цирковое представление. Он единственный в этой комнате искренне радовался вечеру.

Дядя Коля терзал бокал с бренди, предвкушая свой вокальный бенефис.

Когда тяжелые двери в конце зала распахнулись, разговоры стихли.

Первыми вышли Максим и Ева.

Максим двигался первым. Черный смокинг сидел на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч. Осанка идеальная. Лицо — непроницаемая маска вице-президента, входящего на совет по ликвидации конкурентов. Он остановился у подножия лестницы, ведущей на небольшое возвышение, где стояло старое фортепиано, и скрестил руки на груди. Позиция ожидания судьи.

Следом шла Ева.

На ней не было бриллиантов Шанель или кутюрных платьев, которые пыталась навязать ей Елена Петровна. Поверх простого черного платья-футляра был небрежно накинут тот самый фрак Пьеро. Рукава болтались, скрывая кисти рук. Белый грим на лице — выбеленное лицо, нарисованные темные брови домиком и одна крупная слеза, стекающая из левого глаза — выглядел одновременно трагическим и издевательским.

По залу прошелестел вздох. Мария Петровна прикрыла рот рукой. Алиса наклонила голову, и в зеркальной глади её бокала отразилось пламя свечей, преломляясь в хищную усмешку.

Ева дошла до центра ковра. Остановилась. Сделала глубокий, театральный реверанс, настолько низкий, что полы фрака разметались по полу, как крылья подбитой птицы. Затем она выпрямилась, подбоченилась и громко, на весь зал, произнесла:

— Ну и сарай. Простите, архитектурный ансамбль. Сразу видно — строили на века, чтобы прятаться от революции. Очень практично.

Мария Петровна ахнула. Алиса позволила себе короткий смешок, который тут же подавила кашлем.

Леонид Григорьевич захохотал. Громко, раскатисто, ударяя ладонью по подлокотнику кресла.

— Ай да ведьма! — просипел он сквозь смех. — Марусь, слышишь? Девка-то с характером! Не то что твои фарфоровые куклы!

Максим закрыл глаза на долю секунды. Молчаливая молитва всем богам девелопмента. Затем он шагнул к фортепиано. Сел на круглый вращающийся стул. Спина деревянная. Пальцы легли на клавиши.

Начался номер.

Максим играл простую, заунывную мелодию — вариацию на тему похоронного марша. Одной рукой. Вторая рука лежала на колене. Он изображал бюрократа, заполняющего анкету на выезд из страны.

Ева начала обходить его по кругу. Её пластика изменилась полностью. Исчезла сутулость уличной девчонки, исчезла академическая грация студентки ГИТИСа. Осталось текучее, змеиное движение хищника. Она подплывала к нему сзади, заглядывала через плечо на невидимые бумаги, которые он якобы писал.

Затем она бесцеремонно забрала у него из-под носа воображаемое перо.

Максим продолжал играть, но ритм сбился. Он нахмурился. Посмотрел на пустое место на столе. Обернулся.

Ева стояла в трех шагах, крутя несуществующее перо в пальцах, и демонстративно грызла его кончик. При этом она смотрела на него с такой неприкрытой, животной нежностью, что у любого стороннего наблюдателя должны были возникнуть вопросы к генетике рода Вороновых.

Максим встал. Мелодия оборвалась диссонансным аккордом. Он двинулся на неё. Широким шагом хозяина положения. Он попытался взять её за локоть — вернуть собственность.

Ева увернулась. Легко, танцуя. Она нырнула под его руку и оказалась за его спиной. Положила руки ему на плечи и силой заставила сесть обратно на стул. Сама же оседлала его колени, лицом к залу, спиной к нему.

Зал замер. Это было нарушение всех мыслимых правил этикета. Сидеть на коленях мужчины на семейном вечере? Да еще в таком наряде?

Алиса подалась вперед. Мария Петровна стала похожа на Медузу Горгону перед убийством.

Ева начала разыгрывать пантомиму обладания. Она делала вид, что роется в карманах смокинга Максима. Вытаскивала воображаемые предметы и демонстрировала их залу:

Вот кредитная карта (бросила через плечо).

Вот зажигалка (подбросила и поймала).

Вот ключи от машины.

Максим сидел под ней совершенно неподвижно. Только кадык ходил ходуном. Его руки лежали на подлокотниках кресла так, что дерево жалобно скрипело под давлением пальцев. Он играл оскорбленного аристократа, чья честь растоптана, но который слишком шокирован наглостью простолюдинки, чтобы применить силу.

Финал номера приближался. По задумке Евы, Максим должен был совершить последнюю попытку восстановить контроль. Он должен был снять с неё эту чертову слезу.

Он медленно поднял руку. Его пальцы — длинные, сильные, привыкшие подписывать миллиардные контракты — коснулись её скулы.

Ева не отстранилась. Она наклонилась к нему, позволяя руке коснуться нарисованной слезы. И в тот момент, когда его большой палец коснулся краски на её коже, она повернула голову и поцеловала его палец. Быстро, влажно, открыто. Поцелуй шлюхи и королевы одновременно.

Вздох ужаса и восторга пронесся по залу.

Леонид Григорьевич уже не смеялся. Он смотрел на них, открыв рот. Старик увидел то, чего не видел десятилетиями — настоящий театр. Настоящую химию. Живую угрозу традициям.

Максим отдернул руку так, словно его ударило током. Лицо его исказилось. Это больше не была маска. Это было лицо человека, которого публично кастрировали, но который получил от процесса странное физиологическое удовольствие.

Ева соскользнула с его колен. Поправила съехавший фрак. Присела в коротком, издевательском книксене и направилась к выходу из зоны света.

Максим остался сидеть. Ему потребовалось собрать всю волю в кулак, чтобы встать, поклониться залу и последовать за ней в спасительную темноту коридора.

**Часть 5. Обратная дорога. Сбой в программе (18:00)**

Тишина музыкальной гостиной оглушала после шума зала. Ева привалилась спиной к холодной стене коридора, пытаясь отдышаться. Адреналиновый шторм проходил, оставляя после себя мелкую дрожь в коленях и звон в ушах.

Максим вышел следом. Дверь за ним закрылась, отсекая звуки семейного торжества. Он подошел к ней. Встал вплотную, загнав её в угол между стеной и высоким книжным шкафом.

От него пахло свечным воском, злостью и ею самой.

— Ты больная, — выдохнул он ей в лицо. Голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости и чего-то еще, чему он пока не мог дать названия. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? Моя мать сейчас вызывает священника для экзорцизма. Алиса составляет список пунктов брачного договора, включающий запрет на общение с сумасшедшими.

— Зато дед счастлив, — спокойно ответила Ева, хотя сердце пыталось проломить ребра. Она подняла на него взгляд. — И главное — мы были настоящими. Даже когда крали перья и садились на колени.

Она хотела добавить что-то язвительное, разрядить обстановку, но слова застряли в горле. Расстояние между их лицами сократилось до критического минимума. Тепло его дыхания опалило её губы.

Максим смотрел на её рот. На нижнюю губу, которую она нервно прикусила. Его самоконтроль, выстраиваемый годами, дал системный сбой. Программа "Генеральный директор" вылетела с ошибкой "Fatal Error: Human Emotion Detected".

Он медленно, очень медленно наклонился. Это не было нападение хищника. Это было действие человека, проверяющего прочность льда перед собой.

Их губы соприкоснулись.

Сначала это был вопрос. Тихий, осторожный. Давление минимальное. Запрос доступа к системе.

Ева не отстранилась. Она разрешила.

Тогда поцелуй изменился.

Его рука взлетела и жестко, властно легла на её затылок, фиксируя, не давая уйти. Другая рука легла на талию, притягивая её к себе, впечатывая в твердые мышцы его груди сквозь слои одежды.

Это не был поцелуй любовников из мелодрамы. В нем не было нежности первых свиданий. В нем была пятилетняя жажда контроля, столкнувшаяся с пятью годами отчаянного сопротивления. Зубы клацнули о зубы — больно, остро, правильно. Он пил её дыхание, маркировал территорию, ставил клеймо.

Ева отвечала ему с той же первобытной жадностью. Её пальцы вплелись в его волосы на затылке, срывая идеальную укладку, причиняя боль, на которую он отвечал глухим рычанием ей в рот.

Граница стиралась физически. Контракт, СнежВек, замороженные счета, Алиса Измайлова — всё это превратилось в серый шум на фоне частоты вибрации их тел. Были только губы, вкус дешевой помады, запах озона и крахмала, и ощущение падения в бездну без страховки.

Мир вернулся звуком тяжелого металла.

В кармане домашнего халата Евы — того самого, что выдал ей стилист резиденции — завибрировал телефон. Старый кнопочный аппарат, купленный тайно неделю назад. Тот, номер которого знала только служба безопасности.

Максим почувствовал вибрацию раньше неё. Он прервал поцелуй, но не отстранился. Его лоб уткнулся в её лоб. Оба тяжело дышали, пытаясь прийти в себя.

— Кто это? — хрипло спросил он, не открывая глаз.

— Работа, — соврала Ева, потому что правда сейчас разрушила бы остатки её самообладания. Её руки всё еще лежали на его шее, боясь отпустить единственную опору.

Телефон требовательно жужжал. Реальность вламывалась в их келью неумолимым ледоколом.

Ева с трудом оторвала одну руку от его плеча. Сунула её в карман. Нажала кнопку приема, даже не глядя на экран.

Голос Марка, начальника службы безопасности, в

Голос Марка, начальника службы безопасности, ворвался в ухо Евы искаженным помехами механическим скрежетом. Связь была чудовищной — вышки не справлялись с нагрузкой стихии.

— Объект... (треск)... протокол «Черная метка» активирован... Счета заморожены по иску «СтройВек»... Брачный договор аннулирован адвокатами Измайловых... Срок на выезд из резиденции — двенадцать часов до штурма охраной объекта...

Слова падали в тишину коридора как гильзы на кафельный пол морга.

Ева смотрела прямо перед собой, но видела не дубовые панели стен и не разъяренное лицо Максима в дюйме от своего. Она видела цифры. Красные столбцы убытков. Текст уведомления о субсидиарной ответственности. Лицо матери, подключенной к аппарату ИВЛ.

Максим почувствовал, как тело в его руках мгновенно потеряло мягкость. Мышцы Евы окаменели, превращаясь в стальной трос. Пальцы, только что нежно перебиравшие волосы на его затылке, впились в его трапецию так, что побелели костяшки. Взгляд её изменился за долю секунды: маслянистая темнота зрачков сменилась ледяной пустотой аналитика рисков.

Она медленно опустила руку с телефоном. Нажала отбой. Металл кнопки издал сухой щелчок, прозвучавший в библиотеке громче выстрела.

— Что это было? — голос Максима потерял всякую теплоту. Он отступил на шаг, разрывая физический контакт. Профессиональная паранойя включилась быстрее, чем остыло дыхание. — Кто звонил?

Ева сунула телефон обратно в карман. Движение было резким, почти рваным. Она провела ладонью по лицу, стирая остатки белого грима Пьеро вместе с человеческой уязвимостью. Под слоем краски проступало нечто новое — жесткость хирургического скальпеля.

— Служба протокола напоминает о регламенте, — ровно ответила она, глядя сквозь него. Теперь между ними снова стояла стеклянная стена банковского хранилища. — Говорят, у нас есть двенадцать часов, пока твоя бывшая невеста не спустит на меня своих юристов.

Максим проигнорировал шпильку про Алису. Его мозг уже переключился в режим кризисного управления.

— Марк знает этот номер? — он кивнул на оттопыренный карман её халата. — Как они пробили частоту?

— Это спутниковый бридж через аварийный терминал гаража, — механически отозвалась Ева. Она сделала еще один шаг назад, восстанавливая дистанцию личного пространства. — Резервный канал связи твоего покойного отца. Я нашла схему проводки в подвале, когда искала реквизит. Ты слишком доверяешь своим системам, Воронов. Старый кабель всегда надежнее оптоволокна, если хочешь спрятать труп или любовницу.

Упоминание любовницы повисло в воздухе тяжелым ядом. Максим сделал вид, что не заметил подкола, хотя желваки на его челюсти заходили ходуном.

— Суть сообщения, — потребовал он, подходя ближе, но теперь его движение носило характер захвата периметра, а не сближения. — Конкретно. Без театральных пауз.

Ева оперлась рукой о книжный шкаф позади неё, словно ища опоры. Пол качнулся под ногами — то ли от усталости, то ли от осознания масштаба катастрофы.

— Твоя игра в благородство закончилась, — сказала она тихо, и эта тихость пугала больше, чем крик. — «СтройВек» ударил по тебе через мою компанию. Субсидиарная ответственность, Макс. Десять миллиардов долга «ТрансЛогистик». Так как мы официально женаты меньше месяца, их юристы доказывают фиктивность сделки для вывода активов. Мой контракт с тобой признан недействительным. Наш брачный договор — туалетная бумага. А твои счета... — она сглотнула, — твои счета сейчас блокируются службой комплаенса банков-корреспондентов. Включая те, что на Кайманах.

Тишина стала плотной, физически ощутимой. За окном выл ветер, швыряя пригоршни снега в стекло, словно пытаясь пробиться внутрь и заморозить их заживо.

Максим стоял неподвижно. Идеальная маска треснула окончательно, обнажив первобытную ярость вожака, чью территорию пометили чужие волки. Но гнев был направлен не на Еву. Он смотрел на нее долго, сканируя заново — не как женщину, не как актрису, а как переменную в уравнении, которая внезапно изменила знак с плюса на минус.

— Почему ты мне помогаешь? — спросил он вдруг. Вопрос вырвался сам собой, хриплый и опасный. — Зачем ты мне всё это говоришь? Ты могла бы забрать Барса, свои книги и исчезнуть в снегу. У тебя фора в двенадцать часов. К утру ты была бы в Шереметьево.

Ева горько усмехнулась. Уголки губ дрогнули, обнажая ту самую усталость, которую она прятала весь вечер.

— Потому что твой дед там, — она мотнула головой в сторону гостиной. — Сидит в кресле и ждет семейного счастья. Если Мария Петровна узнает о блокаде счетов до того, как мы выйдем к столу, у старика будет инфаркт. Прямо на ковре. На глазах у Алисы. Представляешь заголовки завтра утром? «Основатель империи умер от жадности сына».

Она оттолкнулась от шкафа. Выпрямилась во весь рост. В тусклом свете канделябров она выглядела не как загнанная жертва, а как соучастница преступления высшей степени тяжести.

— Контракт сгорел, Воронов, — произнесла она, делая шаг к нему. Теперь они стояли вплотную, но воздух между ними вибрировал от высоковольтного напряжения опасности, а не страсти. — Мы оба банкроты. Юридически. Финансово. Нас разденут до нитки, продадут эту мебель с аукциона, а кота пустят на воротник твоей бывшей. Единственный актив, который у нас остался — это легенда. Та самая дурацкая пантомима, которую мы только что сыграли. Они ждут, что мы сломаемся по отдельности. Давай дадим им шоу.

Максим слушал её, чуть наклонив голову. Ритм его собственного сердца замедлялся, входя в рабочий такт машины для выживания. Страх никуда не делся, он просто лег на дно желудка холодной ртутью. Но поверх него натягивалась привычная броня контроля.

— Протокол «Черная метка», — повторил он, пробуя слова на вкус. — Это означает, что Елена Петровна уже получила пакет документов. Значит, служба протокола перешла на осадное положение.

— Елена ничего не знает, — отрезала Ева. — Если твоя железная леди запаникует, она начнет эвакуацию золота в швейцарские ячейки вместо того, чтобы спасать ликвидность. Нам нужен час. Один час, чтобы придумать новую ложь.

Она подошла к небольшому секретеру у окна, порылась в ящике и вернулась с тяжелой настольной зажигалкой в форме львиной головы. Щелкнуло колесико. Огонек вспыхнул, осветив снизу её решительное, бледное лицо.

— Садись, — приказала она, указывая на массивное кресло напротив камина. — Сюда. Где свет падает на правую половину лица. И сними бабочку. Расслабь узел. Ты выглядишь как висельник, которому жмет галстук.

Максим молча подчинился. Опустился в кожаное кресло. Положил руки на подлокотники. Закрыл глаза, концентрируясь.

Ева встала над ним. Огонь зажигалки плясал в её руке, бросая тревожные тени на потолок.

— Правило первое, — начала она голосом режиссера-постановщика, вернувшегося на съемочную площадку после пожара. — Никаких упоминаний цифр. Ни долгов, ни процентов, ни сумм. Деньги пахнут страхом, а страх вызывает рефлекс нападения у акул вроде Кречетова.

— Принято, — глухо отозвался Максим, не открывая глаз.

— Правило второе, — она наклонилась, упираясь ладонями в мягкие подлокотники кресла, зажимая его в пространстве. Их лица снова оказались опасно близко. — Ты смотришь на свою жену. Только на меня. Когда мать заговорит об акциях — ты берешь меня за руку под столом. Крепко. Суставы должны хрустнуть. Пусть видят, что единственный актив, который тебе важен, сидит справа от тебя.

— Понял задачу, — веки Максима дрогнули, и он открыл глаза. Серый свинец взгляда плавился, превращаясь в жидкую сталь. — А ты? Какую роль играешь ты? Жертву обстоятельств?

— Нет, — Ева выпрямилась, затушив зажигалку движением большого пальца. Лязг металла прозвучал как взводимый курок. — Я играю кошку, которая сожрала канарейку. Ту самую птичку по имени «СтройВек». У меня инсайдерская информация, Воронов. Пока ты строил здесь баррикады из свечек, я обыскала серверную. Я знаю, где именно Иванцов из «СтройВека» хранит офшорные копии. Я знаю пароль от его личной почты. Пароль — имя его любимой таксы плюс год дефолта девяносто восьмого.

Максим замер. Вся кровь отхлынула от его лица, оставив лишь пепельную серость.

— Ты взломала мой архив, — констатировал он без вопросительной интонации. В голосе не было злости. Было чистое, дистиллированное уважение хищника к другому хищнику.

— Я защищала свой лоток, — парировала Ева, цитируя его же фразу про кота. — Не отвлекайся. У нас спектакль через сорок минут. Гости будут пить кофе и ждать объяснений, почему электричество мигает, а связь пропала. Наша задача — продать им сказку о том, что изоляция — это романтическое приключение молодоженов, а не крах династии.

Она обошла кресло и положила руки ему на плечи сверху. Давление было властным, хозяйским.

— Запах, — скомандовала она. — От тебя несет озоном и тревогой. Мне нужно отчаяние собственника, который готов спалить завод, чтобы он не достался рейдерам. Сделай глубокий вдох. Медленный выдох. Вспомни запах горящего пластика. Почувствуй кислоту во рту.

Максим подчинился. Его грудная клетка поднялась и опустилась. Плечи расслабились, уходя вниз, снимая многолетний спазм вечной готовности к бою. Он позволил ей перекалибровать себя. Позволил этой девчонке из коммуналки стать оператором самого сложного механизма, которым он владел — собственной нервной системы.

— Хорошо, — прошептала Ева, наклоняясь к самому его уху. Её губы едва касались мочки. — А теперь скажи мне, что любишь меня. Скажи это так, будто от этого зависит жизнь моего кота. Потому что, Воронов, от этого зависят жизни обоих наших котов. И моя почка. И твоя империя.

Максим открыл глаза. Посмотрел на её отражение в черной глади экрана выключенного телевизора напротив.

Он протянул руку назад, не глядя, нашел её колено и сжал пальцы с такой силой, что ткань халата жалобно затрещала.

— Выходи за меня замуж, — сказал он ровным, спокойным голосом человека, подписывающего смертный приговор целой отрасли. — По-настоящему. Без контрактов. Без сроков. До последнего вздоха.

Ева замерла за его спиной. Зажигалка в её руке стала ледяной. Граница, которую они стерли поцелуем полчаса назад, рухнула окончательно, погребенная под обломками финансового апокалипсиса.

Сделка купли-продажи социального статуса превратилась в пакт о взаимном уничтожении врагов.

Она наклонилась ниже, её волосы шелковой завесой упали ему на плечо.

— Ты понимаешь, что мы идем на эшафот? — спросила она шепотом.

— Я архитектор, — ответил Максим Воронов, Верховный Дьявол корпорации, глядя невидящим взглядом в темноту за окном. — Я построю нам лестницу даже в ад. Держись за меня. Идолы рушатся первыми, Лаврова. А мы сегодня будем самыми живыми статуями в этом музее мертвецов.

Где-то внизу, в холле, старинные напольные часы начали гулко отсчитывать первый из двенадцати отведенных им ударов.