Фальшивый жених. Осада и проникновение

Он медленно положил вилку. Звук металла о фарфор заставил всех вздрогнуть.

— Достаточно, — сказал он тихо. Но этот тихий приказ перекрыл бы рев бури за окном. — Завтрак окончен. Всем спасибо. Ева, пойдем.

Он встал. Отодвинул её стул легким движением руки, прежде чем она успела коснуться его. Протянул ладонь. Ева вложила свои пальцы в его руку. Рукопожатие вышло жестким, почти болезненным — союз двух людей, стоящих спиной к спине посреди вражеской территории.

Они вышли из столовой под гробовое молчание. Последнее, что услышала Ева, закрывая тяжелые двойные двери, был громкий, искренний смех Леонида Григорьевича:

— Бог мой, сын. Где ты прятал эту девочку? Женись на ней прямо сегодня, пока она добрая!

### Часть 3. Деконструкция масок (09:30 – 10:00)

Коридор второго этажа встретил их гулкой пустотой и портретами предков, чьи нарисованные глаза следили за каждым шагом. Максим не отпустил её руку. Он волок Еву за собой быстрым, пружинистым шагом хищника, которому нужно срочно покинуть место охоты, чтобы переварить добычу.

Они остановились только у высокого стрельчатого окна в конце галереи. За стеклом кипел белый хаос. Метр снега уже намело на подоконник снаружи.

Максим развернул Еву лицом к себе. Вторая рука легла на стену рядом с её плечом, замыкая её в ловушку. Расстояние сократилось до критического. Она чувствовала жар его тела сквозь тонкий кашемир водолазки, запах его одеколона — озон, дорогое дерево и табак — бил в нос, вызывая странное, опасное головокружение.

— Ты назвала мою мать одинокой старухой, — произнес он. В его голосе не было упрека. Была констатация факта, граничащая с восхищением. — При моем деде. При моей бывшей невесте. За моим завтраком.

— Я перевела твои финансовые отчеты на язык эмоций, — выдохнула Ева. Она не пыталась отстраниться. Стояла твердо, глядя ему прямо в расширенные зрачки. — Им нужен был театр абсурда, Воронов. Они ждали либо шлюху, либо золотоискательницу. Я дала им трагедию греческой богини. Мы банкроты. Нам больше нечего терять, кроме вежливости. А вежливость нынче самый переоцененный дериватив.

Его губы дрогнули. Уголки поползли вверх, ломая привычную линию сурового рта. Это была первая настоящая улыбка, которую она увидела у него — не оскал акулы бизнеса, а мальчишеская, шкодливая ухмылка сообщника.

— Захват заложников, — повторил он её фразу из прошлой главы. — Эффективно.

— Всегда пожалуйста, — она пожала плечами, насколько позволяла его хватка на стене. — Мой гонорар входит в сумму аванса?

— Нет, — он качнул головой. Свободная рука поднялась. Пальцы, привыкшие подписывать миллиардные сделки, осторожно коснулись её скулы. Сняли невидимую пылинку, стерли воображаемую каплю джема в уголке рта. Жест был интимным до неприличия в этих стенах. — Этот бонус выплачивается натурой. По мере поступления требований.

Он наклонился ниже. Их дыхание смешалось. Мир сузился до квадрата света от окна и прямоугольника тени от его плеча.

— То, что ты сделала... — прошептал он хрипло. — Моя мать три года готовила почву для приезда Алисы. Укрепляла позиции. Договаривалась с отцом Измайлова. А ты пришла и сожгла всё это дотла за двадцать минут, используя остатки моего холодного кофе как бензин.

— Я хорошая актриса, — шепнула она в ответ. — Лучшая роль в моей жизни. Жалко только, что зал состоит из скорпионов в банке.

— Зал нас больше не волнует, — его палец прочертил линию по её нижней губе. — Меня волнует только сцена. И тот факт, что моя главная партнерша забыла смыть грим Пьеро. У тебя тушь размазалась.

Ева инстинктивно дернулась поднять руку к лицу, но он перехватил запястье.

— Не здесь, — отрезал он, возвращая маску CEO. — Слугам не нужны подробности анатомии наших отношений. Держи лицо, Лаврова. До обеда мы снова муж и генеральный подрядчик фиктивного брака. Поняла задачу?

Глаза Евы опасно блеснули. Она высвободила руку, подошла вплотную, вторгаясь в его личное пространство так же нагло, как делала это в спальне ночью. Положила ладони ему на грудь, прямо на дорогую шерсть пиджака.

— Поняла, начальник, — промурлыкала она, копируя его деловой тон. — Разрешите исполнять? Только учти, Воронов. Если твоя мать попытается отравить меня грибами за ужином, я скажу, что это была часть перформанса современного искусства. И выставлю счет галерее Саатчи. Включив туда стоимость химчистки твоего ковра.

Прежде чем он успел ответить, тяжелая дверь кабинета деда скрипнула. Леонид Григорьевич стоял на пороге, опираясь на трость, и хитро щурился.

— Если вы закончили инвентаризацию лицевых активов друг друга, марш в библиотеку. Есть разговор. Суровый. Бизнес-ориентированный. Хочу посмотреть, умеете ли вы воровать миллионы так же красиво, как хлеб друг у друга из-под носа.

Максим мгновенно изменился. Плечи расправились, подбородок поднялся. Он отступил от Евы ровно на полшага, восстанавливая дистанцию делового партнера. Но когда он проходил мимо неё к кабинету, его мизинец мимолетно, почти незаметно мазнул по её ладони. Тайный код Морзе: *«Мы выжили. Продолжаем игру»*.

Ева осталась стоять одна в пустом коридоре. Сердце колотилось где-то в горле. Она прижала ледяные пальцы к горящим губам. Свечи, которые привезут днем, обещали стать началом конца. Но сейчас, вдыхая морозный воздух из щели в окне, она понимала страшную вещь: конец контракта ее пугает гораздо меньше, чем перспектива остаться в этом доме одной, когда снег растает.

### Часть 4. Кабинет патриарха. Активы и пассивы (10:15)

Кабинет Леонида Григорьевича пах старыми книгами, крепким табаком и властью, которая не требовала доказательств. Здесь не было стеклянных столов и хромированных поверхностей. Только массивный дуб, зеленое сукно и глобус, который, казалось, весил тонну.

Дед сидел в глубоком кожаном кресле, похожий на старого капитана пиратского судна, пережившего десяток бунтов. Он махнул им рукой, указывая на диван.

— Садитесь. И придвиньтесь ближе, простуду мне тут разводить не надо. Грейтесь.

Максим сел первым, заняв позицию телохранителя — вполоборота к двери, готовый закрыть Еву собой. Ева села рядом, соблюдая небольшую, формальную дистанцию, но колени их соприкоснулись под складками пледа, которым был накрыт диван. Маленький очаг бунта.

Леонид долго молчал, набивая трубку. Выпустил первый клуб дыма, который сизой спиралью ушел под потолок.

— Итак, голуби мои, — начал он весело. — Поздравляю. Вчера вечером вы показали лучший спектакль в этом доме со времен похорон Сталина. Мария в бешенстве. Алиса в панике. Акционеры будут рыдать, когда узнают, какую гранату внук притащил в совет директоров. Вопрос номер один: кто режиссер? Кто написал сценарий унижения моей невестки?

Максим переглянулся с Евой. Ответственность лидера не позволяла ему переложить вину.

— Идея совместная, — сухо ответил Максим. — Исполнение полностью объект «Лаврова». Я обеспечивал силовую поддержку.

— Объект «Лаврова» звучит как ракета класса «земля-воздух», — хмыкнул дед. — И летает соответственно. Ева, девочка, сколько ты хочешь за консультацию по сносу старых зданий?

— Безопасность моей матери и право оставить кота, — не моргнув глазом ответила Ева. — Плюс те двести тысяч евро, что прописаны в изначальном контракте. Инфляция нервов требует индексации.

Леонид расхохотался снова. Хлопнул себя по колену.

— Наглая. Люблю наглых. Хорошо. Контракт пересмотрим. Поднимем ставку вдвое, раз уж ты работаешь кризис-менеджером семейного масштаба. Теперь к делу. — Смех исчез. Взгляд стал тяжелым, свинцовым. — Максим. Докладывай диспозицию. Без воды. Сколько у нас времени до введения временной администрации?

Максим подобрался. Маска любящего внука слетела окончательно. Перед дедом сидел Железный Дровосек корпорации.

— Четыре дня. Семьдесят два часа чистого операционного времени. Сегодня суббота. В понедельник откроются токийская и гонконгская биржи. Если мы не предоставим «СтройВеку» обеспечение по кредиту «Горизонта» до открытия торгов в Токио, сработают триггеры дефолта. Банки начнут требовать досрочного погашения всей кредитной линии синдиката. Это около восьмисот миллионов долларов. Ликвидности столько нет. Даже если продать все личные активы, включая этот дом и коллекцию картин, мы соберем половину.

— Дальше, — кивнул дед, затягиваясь.

— Отец Алисы использует ситуацию. Его предложение о слиянии остается в силе, но цена упала. Теперь он хочет контрольный пакет. Наш бренд станет дочерним предприятием «Измайлов Эстейт». Управление перейдет к нему. Нас с тобой выведут из совета, выплатив отступные, которых хватит на год аренды офиса.

— А брак? — дед посмотрел на Алису, потом на Еву.

— Брак с Алисой аннулирует долг перед банком через вливание капитала её отца, — продолжил Максим. — Но уничтожает независимость компании. Брак со мной... — он бросил короткий взгляд на Еву, — ...ничего не меняет финансово. Юристы Измайловых уже готовят встречные иски. Они оспорят фиктивность нашего союза. Потребуют признать сделку недействительной ввиду отсутствия совместного ведения хозяйства до регистрации. Попытаются арестовать счета как имущество, полученное преступным путем путем мошенничества с целью уклонения от раздела активов при гипотетическом разводе с Алисой.

Повисла пауза. Ева слушала это, ощущая, как ледяной пот течет по позвоночнику. Миллиарды. Биржи. Синдикаты. Всё это время она думала, что ставки — это её карточные долги и аренда комнаты. Оказывается, она жила на вулкане, жерло которого сейчас решили заткнуть ею, как пробкой.

— Значит, вариант с Алисой экономически выгоднее, — констатировал Леонид, обращаясь к внуку. — Больнее, грязнее, но компания выживет. Империя останется в семье, пусть и под другой фамилией. Зачем ты продолжаешь возиться с девочкой из театра? Романтический порыв съест твой мозг, мальчик. Я воспитывал тебя не для этого.

Максим не отвел взгляда.

— Потому что Алиса — это капитуляция, — сказал он ровно. — Расчетливый проигрыш ради сохранения фасада. А Ева... — он сделал паузу, подбирая слова. Впервые финансовый гений затруднялся с формулировкой. — Ева — это агрессия. Это отказ признавать поражение. Когда она говорит с моей матерью, она не защищается. Она захватывает территорию. Мне нужна такая паранойя в совете директоров. Мне нужен человек, который будет видеть угрозу в каждой букве договора. Мать защищает прошлое. Алиса защищает деньги отца. Ева защищает свою жизнь. И сейчас наша жизнь совпадает вплоть до миллиметра.

Леонид Григорьевич переводил взгляд с внука на девушку. Он видел не влюбленных. Он видел двух волков, чья глотка находится в одном капкане. Логика Максима была безумной с точки зрения учебников MBA, но безупречной с точки зрения стаи.

— Хорошо, — кивнул дед. — Красиво стелешь. Но романтика романтикой, а восемьсот миллионов сами себя не заплатят. Что у нас есть в активе, чего нет у Измайлова?

— Земля, — жестко сказал Максим. — Реальные активы. Проект «Тихая Гавань» заморожен, но разрешения получены. Правительство области ищет инвестора под инфраструктуру. Если мы сольем проект государственно-частному партнерству прямо сейчас, мы получим живые деньги. Около трехсот миллионов. Этого хватит, чтобы заткнуть дыру в «Горизонте» и оттянуть дефолт на квартал.

— Продать жемчужину короны мародерам? — поморщился дед.

— Продать чертежи, чтобы сохранить завод, — поправил Максим. — Кроме того...

Он достал из внутреннего кармана флешку. Положил её на зеленое сукно.

— Компромат. Елена Петровна всю ночь шерстила архивы консультантов Измайлова. Нарушения экологических норм на их стройках в Сочи. Откаты чиновникам ФИФА. Серые схемы вывода дивидендов через Кипр. Шантаж чистой воды. Если мы опубликуем это синхронно с объявлением о продаже «Тихой Гавани», акции «Измайлов Эстейт» рухнут. Дедушка Измайлова попадет под следствие. Капитал папочки заморозят. Ему станет не до покупки наших долгов.

Ева смотрела на маленькую пластиковую флешку. На ней держалась судьба миллиардов. И судьбы сотен простых рабочих «Горизонта», которые могли выйти на улицу.

Леонид взял флешку. Покрутил в пальцах.

— Грязно, — протянул он с явным удовольствием. — Очень грязно. Мне нравится. Сын бы гордился. Петр всегда говорил: если враг сильнее, бей ниже пояса, но бей так, чтобы голова отлетела. — Он вернул флешку Максиму. — Действуйте. Срок — до вечера понедельника. Сделаете — я переписываю завещание. Провалите... — он усмехнулся, — впрочем, в случае провала мое завещание вам обоим не понадобится. Вам понадобятся хорошие адвокаты по уголовным делам. Вопросы есть?

Вопросов не было. Инструктаж верховного главнокомандующего был завершен.

### Часть 5. Эхо в библиотеке (11:00)

Они вышли из кабинета другими людьми. Не актерами пьесы о фиктивном браке, а членами экипажа подводной лодки, получившими боевой приказ. Воздух между ними вибрировал от адреналина и общей тайны.

Максим сразу направился к своему кабинету, бросив на ходу:

— Мне нужно связаться с Марковым. Начнем сброс активов. Зайдешь через час, подпишем допсоглашение к договору. Увеличим твой риск-бонус втрое.

Он скрылся за дверью красного дерева. Щелчок замка прозвучал как отсечка гильотины. Ева осталась стоять в центре библиотеки. Полумрак, тысячи томов в кожаных переплетах, тишина.

Только сейчас, когда напряжение боя схлынуло, тело дало сбой. Ноги стали ватными. Адреналиновый отходняк ударил тяжелой чугунной плитой. Она пошатнулась и оперлась рукой о стеллаж. Пыль веков оседала на коже.

Она выиграла раунд. Спасла лицо Максима. Заставила деда уважать себя. Выторговала безопасность Барса и кардиостимулятор для матери.

Но цена...

Цена заключалась в том, что пути назад больше не существовало. Максим назвал её своим оружием. Своим кризис-менеджером. Но оружие не имеет права на слабость. Оружие не может сказать: «Мне страшно, Воронов. Я хочу домой, в мою съемную студию, где обои пузырями сходят от сырости, но зато никто не пытается отобрать восемьсот миллионов долларов».

Она посмотрела на свои руки. Маникюр, сделанный стилистом накануне, был идеален. Лак цвета запекшейся крови. Руки женщины, которая держит судьбу корпорации.

Ева медленно подошла к огромному письменному столу Максима. Опустилась в его рабочее кресло. Кожаное сиденье ещё хранило тепло его тела. Отсюда, с высоты этого кресла, мир выглядел иначе. Экран ноутбука в режиме ожидания отражал её лицо — бледное, с темными кругами под глазами, но с жесткой линией рта.

Она положила ладони на столешницу. Дуб был гладким, отполированным миллионами касаний.

«Ты справишься, Лаврова, — сказала она своему отражению. — Ты пять лет играла официанток и пчел. Справишься и с ролью жены миллиардера. Главное — не забывать вовремя открывать рот, когда ешь перепелов, и кусать всех, кто тянет руки к твоему коту».

Раздался тихий звуковой сигнал. Резервный коммуникатор внутренней связи, встроенный в панель стола. Голос Елены Петровны, сухой и безэмоциональный:

— Ева Артуровна, машина с генератором и запасом провизии прибыла. Шесть ящиков свечей доставлены в малую гостиную. Служба протокола ждет ваших указаний по сервировке обеда. Господин Воронов просил передать, что пункт 14.8 договора вступает в силу с четырнадцати ноль-ноль. Начинайте любить меня. Искренне. Камеры включены.

Ева закрыла глаза. Глубоко вздохнула, насыщая кровь кислородом. Открыла их. Страх никуда не делся. Он просто лег на дно сознания толстым слоем ила. Поверх него натянулась маска.

Она встала. Поправила лацканы простого кашемирового жакета. Выпрямила спину.

Снаружи выл ветер, заметая дорогу к старой жизни. Внутри дома начиналась самая сложная репетиция в её карьере. Генеральный прогон перед концом света.

*Конец главы.*

**Глава 25. Прогулка в зимнем саду**

**Часть 1. Анатомия пепла (07:15)**

Зимний сад Вороновых не был предназначен для жизни. Архитектор прошлого века строил его как памятник имперской тоске по несуществующему югу: массивный чугунный каркас, закопченный временем стеклянный купол и ряды мертвых пальм в дубовых кадках. Сейчас, под свинцовым декабрьским небом, сквозь которое едва пробивался серый рассвет, оранжерея напоминала склеп тропических аристократов.

Ева сидела на широких мраморных перилах ограждения фонтана, давно превратившегося в ледяную глыбу. Огромный плед из альпаки, который она ночью стащила с дивана в гостиной, укрывал её до самого подбородка. Босые ноги, завернутые в шерстяные носки Максима, упирались в холодный камень. Она смотрела на свои руки — пальцы всё ещё мелко дрожали после событий прошлой ночи, когда темнота обрушилась на неё бетонной плитой панической атаки.

Максим Воронов стоял у старой чугунной печи-буржуйки, втиснутой между кадками с фикусами ради спасения редких орхидей от вымерзания. Он методично, без спешки, подкладывал поленья. Дрова были дорогими, выдержанными, они пахли кедром и смолой, а не сыростью подмосковных лесов. На Максиме не было привычного костюма-тройки или кашемирового свитера ручной вязки. Только простая черная водолазка, заправленная в потертые джинсы, которые стоили дороже годового бюджета театра «Синтез».

Он работал руками. Это зрелище само по себе было аномалией. Человек, чья нервная система последние десять лет управляла движением миллиардов долларов, сейчас держал в руках грубое дерево, пачкая ладони сажей.

— Ты когда-нибудь спишь? — голос Евы прозвучал хрипло, словно она только что очнулась от долгого крика. — Или твоя центральная нервная система работает на дизельном топливе?

Максим даже не обернулся. Полено заняло свое место в топке с глухим стуком. Он задвинул тяжелую чугунную дверцу.

— Сплю, — ровно ответил он. — Три часа сорок минут. Оптимальный цикл REM для сохранения когнитивных функций при дефиците времени.

Ева горько усмехнулась, плотнее кутаясь в плед. Даже во сне этот мужчина считал эффективность. Она наблюдала за ним со своего насеста. Утренний свет падал из-под купола, очерчивая резкий профиль: высокие скулы, жесткую линию рта, которая сейчас была расслаблена больше обычного. От него пахло озоном, дорогим табаком и той специфической мужской усталостью, которую не может смыть ни один гель для душа.

— Знаешь, что самое страшное в банкротстве? — вдруг спросила она, глядя куда-то сквозь стекло, где кружились крупные хлопья снега.

Максим замер с кочергой в руке.

— Что?

— То, что приходят люди в серых костюмах. И описывают имущество. Включая личные вещи. Помнишь мою квартиру? Ту однушку в Марьино. Пришли двое. Один открыл холодильник. Посмотрел на половинку засохшего лимона и банку дешевого растворимого кофе. Сказал напарнику: «Записывай. Продуктовая корзина. Оценочная стоимость — ноль».

Она сделала глоток остывшего кофе из фарфоровой чашки, стоявшей на перилах рядом с ней.

— Они оценивают твой лимон в ноль рублей. А потом смотрят на тебя. И ты понимаешь, что они правы. Ты стоишь ровно столько, сколько стоит твой засохший лимон. Ни копейкой больше.

Максим отложил кочергу. Звук металла о металл эхом разнесся под стеклянным сводом. Он подошел к фонтану, оперся бедром о бортик, но садиться не стал. Слишком близко. Слишком опасно после того, что произошло час назад, когда он нашел её забившейся в угол библиотеки в темноте.

— Мой отец хранил первый заработанный рубль, — внезапно сказал он, глядя на пар, поднимающийся от чашки Евы. — Латунный кружок, стертый до дыр. В сейфе. Рядом с пистолетом Макарова. Когда пришли приставы в девяносто восьмом... они забрали всё. Картины, машины, серебряные ложки бабушки. Но сейф отца вскрыть не смогли. Код знал только он. Отец умер за год до этого. От инфаркта, когда понял, что теряет дело всей жизни.

Ева повернула голову. Впервые за утро маска циничной актрисы дала трещину, обнажив просто очень уставшую женщину.

— И что случилось с рублем?

— Сейф вырезали автогеном. Привезли сюда. Внутри был тот самый рубль. И прощальная записка. «Сын, империи строятся из грязи, но живут только благодаря людям, которые готовы стоять насмерть за свой чертов лимон».

Он посмотрел на неё. Взгляд изменился. Сталь исчезла, сменившись чем-то тяжелым и прозрачным, как осенняя вода.

— Твой лимон стоит миллиарды, Ева. Иначе ты бы не смогла заставить меня — человека, заморозившего свои эмоции ради выживания целой корпорации — лежать на полу гостиной и позволять гладить себя по голове.

Она фыркнула, пытаясь вернуть привычный сарказм, но звук вышел сдавленным.

— Это не лимон, Макс. Это граната. Без чеки. Я дергаю за кольцо каждый день, просто чтобы чувствовать, что кровь еще бежит по венам.

Протяжный вой ветра ударил в стекла оранжереи. Купол содрогнулся. Ева инстинктивно вжалась спиной в теплый бок каменной кладки фонтана, рефлекторно ища опору. Темнота снова попыталась просочиться внутрь через звуки бури.

Максим почувствовал это движение. Его рука легла на край пледа, накрывая её колени тяжелой, горячей ладонью. Не собственнически. Защитно.

— Боишься? — спросил он тихо.

— Ветра боюсь, — призналась она, пряча лицо в складках ткани. — Он звучит как сирена. Как сигнал тревоги. Как предвестник прихода тех, кто заберет последнее.

— Больше никаких сирен, — его голос стал твердым, приобретая знакомые командные нотки, но теперь направленные не на совет директоров, а на хаос внутри неё. — Слушай мой приказ. Операция «Выживание».

Ева приподняла бровь, выглядывая из своего кокона.

— Слушаю, командор.

— Первое: никакой связи с внешним миром до полной расчистки дорог. Мы официально вне зоны доступа. Молодожены в медовом месяце. Романтическая изоляция.

— Есть, сэр. А секс входит в протокол изоляции?

— Входит пункт четырнадцать точка восемь договора. Эмоциональный фон привязанности. Мы его перевыполняем.

Она рассмеялась. Громко, искренне, запрокинув голову. Смех отразился от стеклянного купола, пугая сонных воробьев, облюбовавших карниз. Впервые за много месяцев ей не нужно было играть радость. Ей позволили быть собой.

**Часть 2. Деконструкция масок (08:30)**

Столовая встретила их звоном хрусталя и запахом свежесваренного кофе. За длинным столом красного дерева, способным вместить полк кавалерии, царило напряжение такой плотности, что воздух казался густым.

Мария Петровна восседала во главе стола, справа от пустующего кресла Леонида Григорьевича. Перед ней лежали распечатки искового заявления «СтройВека» и уведомление Центробанка о блокировке корреспондентских счетов ГК «Воронов Капитал». Она крошила круассан на мелкие кусочки, превращая выпечку в горку белых крошек — наглядную визуализацию краха династии.

Алиса Измайлова сидела напротив. Идеальная осанка, идеальная кожа, идеальный узел волос. Она ела грейпфрут. Каждое движение было выверено до миллиметра: нож отсекает кожуру идеальным кругом, ложечка извлекает мякоть беззвучно. Алиса не завтракала. Она проводила аудит ресурсов перед поглощением актива.

Ева села по правую руку от Максима. Между ними оставалось расстояние в полметра дорогой скатерти и пустой стул деда. Физически они были разделены, но невидимая нить напряжения натянулась так сильно, что готова была лопнуть от любого случайного звука.

Леонид Григорьевич спустился последним. Выглядел он помятым, но абсолютно счастливым. Лицо деда раскраснелось от быстрой ходьбы, глаза блестели азартом игрока, которому наконец раздали хорошие карты.

— Ну вот, вся банда в сборе, — прогремел он, тяжело опускаясь в кресло. — Аппетит зверский. Метель бодрит. Мария, прекрати издеваться над хлебом, у него тоже нервы.

Мария Петровна вздрогнула, словно очнувшись от транса. Пальцы замерли над россыпью крошек.

— Я просто думаю, Леня. Думаю, чем мы будем кормить эту... труппу, если дороги не расчистят к вечеру. Запасы провизии рассчитаны на штат прислуги, а не на гастролирующий театр одного актера.

Удар пришелся точно в цель. Слово «театр» повисло в воздухе липким оскорблением. Ева почувствовала, как Максим рядом превратился в статую. Воздух стал густым. Нужно было дышать, но вдох застрял где-то в районе диафрагмы. Старый страх сцены — холодный пот между лопаток, ватные ноги — ударил внезапно, вопреки всем контрактам.

Она опустила ложку. Медленно. Чтобы руки не дрожали. Посмотрела на свекровь прямо в эти ледяные, оценивающие глаза.

— Театр кормится аплодисментами, Мария Петровна, — голос Евы прозвучал низко и спокойно, разрезав тишину столовой. — А судя по вашему лицу, вчерашняя премьера прошла с аншлагом. Так что голодными мы не останемся. У вас отличный кредит доверия в банке моего терпения.