Фальшивый жених. Осада и проникновение

— Ну конечно, — выдохнула она в пустоту. Голос сел от недосыпа и звучал хрипло, прокуренно. — Конечно.

Это слово вырвалось само собой. Оно вместило в себя всё: десять миллиардов долга, замороженные офшоры, Алису с её камерой, смерть отца Максима и этот чертов кусок перламутра, катящийся в бездну между креслами.

Только услышав звук собственного голоса, Максим вышел из ступора. Он медленно повернул голову. Взгляд серых глаз прошелся по её лицу, спустился к судорожно сжатой руке, прижимающей ткань, задержался на долю секунды на обнаженной коже и наконец встретился с её глазами.

В его взгляде не было мужского интереса. Там вообще почти ничего не было, кроме густой, тяжелой усталости. Но сквозь эту усталость проступало нечто иное. Узнавание. Он видел Еву Лаврову во всех возможных состояниях: грязную, окровавленную, дерзкую, нагую, испуганную. И сейчас он впервые увидел её... потерянной. Как ребенка, у которого отобрали любимую игрушку посреди войны.

Он моргнул. Медленно, тяжело, словно поднимая веки, сделанные из свинца.

— У меня есть нитки, — сказал он вдруг. Голос звучал глухо, пробиваясь сквозь пересохшее горло.

Ева удивленно вскинула брови.

— Что?

— Нитки. И иголки. Я никуда не выезжаю без дорожного набора. Мария Петровна считает, что джентльмен должен уметь пришить пуговицу сам. Чтобы не позорить семью вызовом прислуги в чужой дом.

Он говорил ровным тоном корпоративного лектора, но глаза его чуть заметно смягчились в уголках. Он отложил мертвый планшет на соседнее кресло. Раздался тяжелый, влажный шлепок дорогой кожи о кожу.

Часть 2. Тишина инструментов (03:20)

Максим поднялся одним плавным движением тренированного тела. Несмотря на усталость, грация пантеры никуда не делась — каждое движение было экономичным, выверенным. Он подошел к барной стойке из полированного черного дерева, встроенной в переборку. Потянул ручку ящика.

Звук выдвигающегося механизма прозвучал в тишине кабины оглушительно громко. Почти выстрел.

Достав оттуда небольшой саквояж из темно-коричневой кожи ручной работы, Максим вернулся. Он не стал садиться в свое кресло. Вместо этого он опустился на низкий пуфик для ног прямо перед ней. Теперь их лица оказались на одном уровне.

Пространство сжалось до размеров золотого сечения. Запах его одеколона — озон, горький дубовый мох и едва уловимая нотка кубинского табака — заполнил легкие Евы. К этому запаху примешивался холодный металлический аромат самого саквояжа.

Максим положил футляр на колени и щелкнул замком. Внутри, на синем бархате, лежали инструменты, которым было место в операционной или мастерской часовщика. Тонкие золотые щипчики, лупа, крошечные ножнички с лезвиями острее бритвы и набор шелковых нитей всех оттенков радуги.

— Выбирай цвет, — произнес он, кивнув на внутренности саквояжа.

Ева смотрела на него сверху вниз. На склоненную голову с волосами, которые нуждались в стрижке. На широкие плечи, обтянутые тонкой тканью рубашки. На руки. Эти руки привыкли подписывать бумаги ценой в бюджеты стран, ломать судьбы людей одним росчерком и сжиматься в кулаки на совете директоров. Сейчас эти пальцы аккуратно, почти благоговейно касались разноцветных катушек.

— Черный, — прошептала она. — Или серый. Что-нибудь незаметное.

Он выбрал катушку плотного графитового шелка. Откусил нить зубами — жест настолько первобытный и неожиданный для образа вице-президента корпорации, что Ева невольно вздрогнула. Он перехватил нить пальцами, ловко вдел её в ушко золотой иглы. Петля получилась идеальной, узел завязан хирургически точно.

Всё это время он молчал. Слышно было только дыхание — его размеренное, похожее на работу метронома, и её — сбившееся, учащенное.

— Руки, — скомандовал он, не поднимая глаз на её лицо. Его взгляд был прикован к ткани.

Ева медленно, сопротивляясь каждой клеточкой своего уставшего тела, разжала пальцы. Блузка окончательно распахнулась. Воздух стал холоднее. Максим протянул руку и мягко, но властно отвел её ладони от груди.

— Держи воротник ровно, — приказал он. — Вот так. Натяни.

Его пальцы легли поверх её пальцев, направляя их. Контакт кожи с кожей. Тепло его рук обжигало сквозь тонкий хлопок перчаток, которые он забыл снять. Ева почувствовала, как по позвоночнику прокатилась горячая волна, оседая тяжестью внизу живота. Это было неправильно. Это было опасно. Но сил отстраниться не было.

Она послушно задрала подбородок, подставляя шею. Ощущение полной, абсолютной уязвимости накрыло её с головой. Она, женщина, которая пять минут назад планировала взлом сервера врага, сидя на полу библиотеки, сейчас стояла перед ним с запрокинутой головой, как пациентка перед дантистом.

Максим придвинулся ближе. Колени уперлись в мягкий валик её кресла. Расстояние сократилось до интимного минимума. Она чувствовала тепло его дыхания на своей шее каждый раз, когда он делал выдох, концентрируясь.

Игла коснулась ткани.

Ева инстинктивно зажмурилась. Ожидала холодного укола стали. Но Максим держал иглу под таким углом, что кончик лишь скользнул по краю петли, прежде чем войти в отверстие. Первое движение нити. Шелк вошел в переплетение волокон с легким, едва слышным звуком «вшик».

Часть 3. Анатомия близости (03:25)

Если бы кто-то неделю назад сказал Еве Лавровой, что Максим Воронов будет сидеть у её ног в три часа ночи на высоте десяти тысяч метров и штопать её старую блузку золотыми инструментами, она бы рассмеялась ему в лицо. Скорее небо рухнет на Сити.

Но небо молчало. Только гудели турбины.

Максим работал сосредоточенно. Его профиль в тусклом свете приборов казался высеченным из камня римским патрицием — жесткие линии носа, плотно сжатые губы, тень щетины, проступившая за сутки стресса. Но руки... руки были руками художника. Пальцы не дрожали. Движения кисти, затягивающей петлю, были плавными, текучими.

Шелковая нить ложилась идеально. Стежок за стежком. Маленькие крестики, скрепляющие разорванную материю. Каждый прокол иглы отдавался микроскопическим разрядом тока там, где края ткани соприкасались с её кожей.

— Ты дышишь мне в шею, — внезапно сказала она. Голос прозвучал ниже обычного, с легкой вибрацией.

Максим замер. Игла осталась торчать в ткани наполовину вошедшей. Он поднял голову. Их взгляды встретились. Зрачки Евы расширились, затопив радужку темным золотом. В глазах Максима сталь сменилась жидким серебром замешательства.

Он моргнул. Один раз. Медленно.

— Прости.

Слово повисло в воздухе. Оно не принадлежало человеку, который купил женщину контрактом. Оно принадлежало мужчине, который случайно вторгся в личное пространство другого человека и осознал это.

Он хотел отстраниться. Ева видела это по тому, как напряглись мышцы его плеч, как дрогнула рука с иглой. Инстинкт самосохранения кричал им обоим: «Опасность. Нарушение протокола».

Но вместо того чтобы отодвинуться, Максим сделал обратное. Он слегка склонил голову набок, будто прислушиваясь к чему-то, и снова опустил взгляд на свою работу. Однако дистанцию не увеличил. Его плечо теперь практически касалось внутренней стороны её бедра.

Второй стежок. Игла нырнула вниз.

Ева закрыла глаза. Мозг отказывался обрабатывать происходящее логически. Анализ рисков выдавал ошибку: Fatal Error: System Overload.

Она перестала думать. Перестала бояться ареста, банкротства, смерти матери. Всё это превратилось в белый шум на фоне одного единственного ощущения: мужчина, разрушивший её жизнь ради спасения своей, сейчас чинит её одежду. И делает это так, словно совершает самый важный ритуал в мире.

Тепло его тела становилось физически ощутимым. Близость пульсировала в воздухе плотной субстанцией. Запах табака усилился — видимо, он машинально провел языком по губам, увлажняя их.

Третий стежок.

Кончики его пальцев случайно мазнули по впадинке у основания её шеи, там, где кожа была особенно нежной и горячей. Максим резко втянул воздух сквозь зубы. Звук получился похожим на сдержанное рычание.

— Больно? — испугалась Ева, открывая глаза.

— Нет, — хрипло отозвался он. — Ты... горячая.

Это было сказано так просто, так буднично, что выбило почву из-под ног сильнее, чем новость о блокировке счетов. Ева поняла, что её бьет мелкая дрожь. То ли от холода открытой шеи, то ли от адреналина, который решил вернуться именно сейчас, выбрав самый неподходящий момент.

— Это страх, — пояснила она, стараясь вернуть себе контроль над голосом. — Организм думает, что нас сейчас расстреляют, а мы занимаемся рукоделием. Реакция «бей или люби».

Уголок рта Максима дернулся вверх. Впервые за двое суток это была настоящая улыбка. Уставшая, немного кривая, но живая.

— Второе предпочтительнее, — ответил он, возвращаясь к работе. — Для статистики выживания корпораций.

Четвертый стежок. Последний закрепляющий.

Он обрезал нить теми самыми золотыми ножничками. Завязал узел. Обрезал хвостик так близко к ткани, что срезанный конец шелка упал ей в декольте.

Максим потянулся достать его. Его рука оказалась в опасной близости от её груди. Он замер, осознавая положение. Пальцы зависли в миллиметре от кружева лифчика. Время остановилось.

Ева затаила дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, мешая глотать. Она могла отстраниться. Должна была. Контракт мертв, правила игры стерты, но физика тел оставалась прежней — сближение означало взрыв.

Она не двинулась с места.

Пальцы Максима осторожно, двумя фалангами, извлекли кусочек черной нити из ложбинки между грудей. Касание длилось долю секунды, но Ева почувствовала его так остро, словно он оставил там клеймо раскаленным железом.

Он выпрямился. Положил инструмент обратно в саквояж. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд симфонии.

Они сидели в тишине. Лицо к лицу. Колено к колену. Свет дежурной лампы падал так, что одна половина его лица была в тени, а вторая — залита призрачным синим светом. Маска отсутствовала. Перед ней был человек с разбитыми вдребезги планами на жизнь, который только что потратил пятнадцать минут на спасение старой пуговицы.

Часть 4. Урок биологии (03:30)

Первым нарушил тишину он.

— Ты дрожишь, — констатировал Максим. Голос потерял металлические нотки, став низким, вибрирующим где-то в глубине грудной клетки. Барабанные перепонки Евы завибрировали в ответ.

— Кондиционер, — солгала она. Легкая ложь далась легко. — И вибрация пола. Турбины работают на износ.

— Врешь, — спокойно возразил он. — Ты дрожишь изнутри. Так бывает, когда пружина, державшаяся годами, наконец лопается.

Он взял её правую руку, безвольно лежащую на подлокотнике. Ладонь была холодной. Его — обжигающе горячей. Он перевернул её кисть и прижал к своим губам внутреннюю сторону запястья. Прямо туда, где бешено пульсировала синяя жилка.

Поцелуй был сухим, быстрым. Почти братским. Но эффект оказался термоядерным. Ева выгнулась в кресле, хватая ртом воздух. Электрический импульс пронзил тело от кончиков пальцев до солнечного сплетения.

Максим почувствовал её реакцию. Он не отпустил руку. Напротив, переплел свои пальцы с её, крепко, до побеления костяшек.

— Мы оба на грани, — произнес он, глядя на их сцепленные руки. — Если мы сейчас не заземлимся друг об друга, нас сожжет остаточным напряжением.

Ева сглотнула. Во рту пересохло.

— Макс... нам нельзя...

— Знаю, — оборвал он её. — Нельзя играть с огнем в музее. Но музей уже горит, Лаврова. Оглянись.

Он мотнул головой в сторону иллюминатора. Там, снаружи, облака расступились, показав луну. Огромную, багрово-красную, висящую над горизонтом. Цвет крови и пожара.

— Красиво, да? — спросил он, всё ещё не отпуская её руку. — Моя империя похожа сейчас на эту луну. Раскаленная докрасна, готовая рухнуть в океан. А мы с тобой сидим здесь и обсуждаем пуговицы.

Он подтянул её руку выше, к своему лицу. Прижал её ладонь к своей щеке. Закрыл глаза. Шершавая щетина царапнула тонкую кожу.

— Мне нужно чувствовать что-то настоящее, — прошептал он ей в пальцы. — Хотя бы боль от твоей занозы. Хоть что-то, пока цифры на счетах превращаются в пепел.

Ева свободной рукой коснулась его волос. Пропустила пряди сквозь пальцы. Они были мягкими, вопреки образу железной машины. Живыми.

— Ты боишься, — тихо сказала она. Это не было вопросом.

— Я архитектор, — ответил он, не открывая глаз. — Я строю конструкции, которые должны стоять века. А моя конструкция рушится от одного чиха конкурента. Оказывается, фундамент моего дома был сделан из песка и пафоса моей матери.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё снизу вверх. Взгляд голодного волка, пойманного в капкан, который понимает, что отгрызть лапу — единственный выход, но жалеет собственную кровь.

— Чего боишься ты? — спросил он. Вопрос висел между ними тяжелым камнем. — Кроме коллекторов и тюрьмы.

Ева долго молчала. Смотрела на красную луну. На его лицо в своих руках. На идеальную линию его челюсти.

— Я боюсь проснуться, — призналась она шепотом. Голос сорвался. — Боюсь, что однажды утром я открою глаза, и мне станет всё равно. Понимаешь? Мне перестанет болеть за маму. Перестанет тошнить от дешевого вина. Перестанет хотеться врезать кому-нибудь по зубам за несправедливость. Я боюсь, что ваша империя сделает меня такой же красивой, мертвой фарфоровой куклой, как Алиса. Или твоя мать.

Она провела большим пальцем по его скуле, стирая несуществующую пылинку.

— Поэтому я надела армейские ботинки сегодня, Макс. Под платье. Чтобы помнить, как больно ходить по земле босиком. Чтобы не забыть, кто я. Боль напоминает, что я жива.

Максим издал звук — что-то среднее между стоном и смешком. Он наклонился вперед, сокращая расстояние. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Тепло его дыхания опаляло её губы.

— Ты самая живая вещь, которую я держал в руках за последние десять лет, — прохрипел он. — И самая опасная.

Часть 5. Фиксация результата (03:40)

Он отпустил её руку. Сделал это медленно, давая ей возможность отступить. Вернуться в рамки приличий. Вспомнить, что они преступники, беглецы, банкроты.

Ева не убрала руку. Она сама шагнула вперед, закрывая оставшееся расстояние. Её колени уперлись в его бедра.

Свет красной луны заливал кабину кровавым маревом. В этом освещении салон частного самолета перестал быть символом роскоши. Он превратился в пещеру, убежище двух раненых зверей на краю света.

Максим поднял руку. Медленно, давая ей шанс остановить его в любую секунду. Пальцы коснулись её подбородка. Твердые, теплые, уверенные. Он приподнял её лицо.

Никаких слов больше не было. Алгоритмы отключились. Корпоративный кодекс рассыпался в прах. Осталась только биология. Химия. Два тела, нашедшие точку опоры друг в друге посреди океана хаоса.

Он наклонился.

Это не был поцелуй любовников из голливудского кино. Не было томных взглядов и медленного сближения. Это был акт захвата. Жадный, отчаянный, полный невыплеснутого страха последних сорока восьми часов.

Его рот накрыл её губы жестко, требовательно. Зубы клацнули о зубы — коротко, больно, правильно. Боль обожгла, прочистила сознание, смыла остатки сонливости.

Ева ответила с той же первобытной жадностью. Её пальцы вплелись в его волосы на затылке, срывая невидимый барьер. Она притянула его к себе, используя всю силу мышц спины, впечатывая его грудь в свою. Ей нужно было почувствовать твердость его ребер, убедиться, что он настоящий. Не галлюцинация от недосыпа.

Максим глухо зарычал ей в рот. Звук зародился глубоко в груди и вибрировал в её теле. Одной рукой он обхватил её затылок, фиксируя, лишая возможности уклониться. Другой — схватил за бедро, рывком подтягивая её выше, усаживая на поручень кресла между своими ногами.

Позиция стала предельно откровенной. Теперь она возвышалась над ним, опираясь коленями о мягкую кожу сиденья по бокам от его бедер. Платье задралось, обнажая полоску кожи над резинкой чулка.

Мир сузился до точки контакта их ртов. Вкус соли, вкус кофе, вкус металла от колец и привкус паники. Он пил её дыхание, кусал нижнюю губу, всасывал её с такой силой, словно пытался забрать внутрь себя, спрятать от шторма за бортом.

Ева теряла связь с реальностью. Кровь ревела в ушах громче турбин. Она чувствовала, как твердая сталь его возбуждения упирается в неё сквозь слои дорогой ткани. Это знание — что она сделала с ним это одной лишь близостью, одними лишь словами о боли — пьянило сильнее любого алкоголя.

Она прервала поцелуй, но лишь для того, чтобы перевести дыхание. Уткнулась лбом в его лоб. Оба тяжело дышали, пытаясь прийти в себя. Между их носами было меньше дюйма. Глаза закрыты, ресницы мокрые.

— Это провал, — прошептала она. — Нас уволят. Даже из ада увольняют за такое нарушение техники безопасности.

Губы Максима дрогнули в слабой улыбке. Он потерся носом о её нос — детский, обезоруживающий жест, совершенно не вязавшийся с образом миллиардера-террориста.

— Меня уволили полчаса назад, Лаврова. Забыл сказать. Акционеры проголосовали. Единогласно.

Он качнул бедрами вверх. Легкое, контролируемое движение. Демонстрация силы. Напоминание. Ева ахнула, непроизвольно сжимая ноги вокруг его талии. Мир поплыл.

— Связи нет, — выдохнула она, цепляясь за остатки рассудка. — Помощи ждать неоткуда. Мы одни.

— Мы одни, — согласился он, начиная покрывать короткими, горячими поцелуями линию её челюсти, спускаясь к шее. — Наконец-то.

Его губы нашли местечко за ухом, чувствительное, тайное. Когда он втянул кожу в рот, Ева выгнулась дугой, издав тихий, гортанный звук, которому позавидовала бы любая тигрица.

Руки Максима переместились на её ягодицы, сжали их сквозь тонкую ткань брюк, притягивая вплотную. Трение стало невыносимым, необходимым. Каждое движение бедер рождало искры под веками.

— Шесть часов до рассвета, — прошептал он ей в шею, прерываясь, чтобы лизнуть выступающую венку. — Куда мы летим?

— Куда угодно, — выдохнула она, зарываясь пальцами в его волосы и заставляя его снова поднять голову для поцелуя. — Лишь бы подальше от вчерашнего дня.