Фальшивый жених. Осада и проникновение

Светлана Дроздова

Фальшивый жених. Осада и проникновение

**Глава 21: День второй. Скучающие родственники решают устроить вечер талантов**

**Часть 1. Анатомия скуки (08:30)**

Утро началось не с будильника, а с оглушающей тишины, которая бывает только в загородных домах во время сильной метели. За панорамными окнами бального зала второго этажа мир перестал существовать — там была лишь сплошная белая стена из летящего снега. Ветер выл так низко и протяжно, что стекла едва заметно вибрировали в дубовых рамах.

Ева спустилась к завтраку последней. Она проспала почти десять часов подряд — впервые за полгода без кошмаров о выселении или просроченных счетах. Спальня в восточном крыле, куда её вчера деликатно, но настойчиво перевела Елена Петровна, пахла старым деревом и лавандой. Это был запах денег, которые копились здесь десятилетиями, оседая пылью на тяжелых бархатных шторах.

Столовая встретила её звоном хрусталя. Мария Петровна сидела во главе стола, прямая как аршин проглотившая. Перед ней стояла нетронутая овсяная каша на воде. Напротив неё Алиса Измайлова изящно резала авокадо серебряным ножом. Движения Алисы были настолько выверенными, что казались анимацией высокого качества — ни одного лишнего жеста, ни одной капли сока, упавшей на льняную салфетку персикового цвета.

— Доброе утро, — голос Евы прозвучал хрипло со сна. Она села на свободное место между Максимом и пустующим стулом деда.

Мария Петровна смерила её взглядом, задержавшись на спутанных волосах и отсутствии макияжа.

— Доброе, Ева. Надеюсь, гостевая спальня оказалась достаточно... историчной для ваших высоких театральных запросов?

Это был удар под дых, замаскированный под светскую любезность. «Историчная» комната стоила дороже московской квартиры Евы, но интонация матери Максима превращала комплимент в обвинение в неблагодарности.

Максим, читавший сводку новостей на планшете (связи всё ещё не было, но офлайн-базы данных обновлялись), даже не поднял глаз.

— Оставь её, мама. Если бы ты спала три часа в сутки последние пять лет, ты бы тоже выглядела как жертва кораблекрушения.

Алиса мелодично рассмеялась.

— О, Максим, какая образность. Впрочем, люди сцены всегда склонны к излишней драматизации быта. У нас в семье считают, что дисциплина начинается с утреннего ритуала. Авокадо сорта «Хасс», ложка лимонного сока строго по часовой стрелке...

Ева взяла нож. Её рука двигалась чуть быстрее, чем следовало. Кусок авокадо соскочил с тарелки и плюхнулся прямо на крахмальную скатерть, оставив ярко-зеленый мазок.

В столовой повисла звенящая пауза. Мария Петровна прикрыла глаза, словно у нее внезапно разболелась голова. Алиса продолжала улыбаться той самой фарфоровой улыбкой, от которой хотелось проверить пульс.

Ева посмотрела на пятно. Затем подняла взгляд на Алису.

— Простите. Я забыла спросить разрешение у авокадо на падение. Оно оказалось слишком демократичным для вашего общества.

Уголок губ Максима дернулся вверх. Всего на миллиметр, но это была первая настоящая эмоция за утро. Он отложил планшет.

— Достаточно. Мы заперты здесь минимум на сутки. Электричество работает на генераторе, вышки связи завалило вместе с забором. Департамент МЧС перекрыл выездное шоссе. Мы находимся в автономном плавании, дамы и господа. И если мы начнем убивать друг друга столовыми приборами до обеда, дедушка будет крайне разочарован.

Леонид Григорьевич появился именно в эту секунду, опираясь на тяжелую трость черного дерева. Выглядел он помятым, но довольным, как старый кот, которому удалось стащить лучший кусок.

— А вот и мои акционеры! — провозгласил он, тяжело опускаясь в кресло. — Что за похоронные лица? Снег — это дар Божий. Он очищает землю. И нервы.

Он сел, положив узловатые руки на стол. Взгляд его мутноватых, но всё еще цепких глаз прошелся по лицам присутствующих. Задержался на лице Евы дольше остальных.

— Ну-ка, девочка, дай руку.

Ева инстинктивно протянула ладонь. Дед взял её пальцы своими — сухими, прохладными, сильными. Повернул кисть, осмотрел кольцо с сапфиром.

— Не бриллиант, — констатировал он довольно. — Умно. Бриллианты носят вдовы и любовницы. Цветные камни носят те, кто собирается жить долго и интересно. Как тебе мой внук? Не загрыз еще?

Мария Петровна поперхнулась воздухом.

— Папа!

— Что «папа»? — Леонид отпустил руку Евы и потянулся за тостом. — Я хочу знать, кого он притащил в дом. Прошлая его пассия сбежала через два дня, потому что я храпел. Эта хотя бы осталась на завтрак. Значит, есть надежда.

Завтрак продолжился в странной, нервной атмосфере. Атака Марии Петровне провалилась об ледяное спокойствие Алисы и внезапную дерзость Евы. Но напряжение никуда не делось — оно просто ушло глубже, осев тяжелым осадком на дне дорогой посуды.

**Часть 2. Фабрика грез скучающих людей (10:15)**

После завтрака общество расползлось по дому. Алиса удалилась в библиотеку «поработать с документами фонда». На деле — проверять остатки сигнала на спутниковом телефоне. Мария Петровна ушла давать нагоняй садовнику, который уже третий день не мог добраться до теплиц. Максим закрылся в кабинете с бутылкой минеральной воды и ноутбуком, пытаясь взломать систему резервного копирования корпоративной почты через слабый сигнал внутренней сети дома.

Ева осталась одна в огромной гостиной. Она ходила вдоль книжных шкафов, касаясь корешков книг кончиками пальцев. Толстой, Достоевский, редкие издания Серебряного века. Здесь пахло вечностью, и этот запах давил на плечи сильнее любого долга.

Она услышала шарканье шагов и обернулась. В дверях стоял Леонид Григорьевич. Без трости, держась за косяк.

— Скучаешь? — спросил он, кивнув на рояль Steinway & Sons, занимавший половину комнаты. Черный лак инструмента тускло блестел в полумраке.

— Немного, — честно ответила Ева. — Театр закрыт на карантин. Метель играет главную роль.

Дед усмехнулся, подошел к инструменту и откинул крышку. Пробежал пальцами по клавишам, извлекая несколько глухих, расстроенных нот.

— Знаешь, почему твой жених стал таким? — спросил он вдруг, не глядя на Еву. — Железобетонным?

— Потому что бетон легче считать, чем эмоции? — предположила она.

— Бетон трескается, детка. — Леонид тяжело опустился на круглый вращающийся табурет. — Мой сын, отец Макса... Лёня... он строил-строил эту империю, чтобы доказать отцу, что он чего-то стоит. А потом пришел девяносто восьмой. Рынок рухнул. Кредиторы пришли сюда, стояли вон там, у камина. Они хотели забрать всё. Даже эти ложки. — Он кивнул на столовое серебро в буфете. — Лёня тогда посмотрел на меня, потом на жену, потом на пятилетнего Макса... И сказал мне: «Папа, я больше никогда не буду слабым». Понимаешь? Он заморозил себя заживо. Чтобы выжить. Чтобы никто не смог забрать у него то, что он любит, снова.

Ева подошла ближе. Воздух вокруг старого кресла казался густым от пыли и старых воспоминаний.

— Поэтому он покупает невест вместо того, чтобы влюбляться?

— Он покупает броню, — поправил дед. — Ему нужен щит. Человек, который скажет «нет» Штейну, когда сам Макс связан по рукам протоколом. Ты справляешься неплохо. Вчера за ужином ты сделала Марию Петровну лучше, чем любой психотерапевт. Она теперь пьет валерьянку тайком от меня.

Ева хотела отступить, вернуть дистанцию, но старик неожиданно схватил её за запястье. Хватка была железной.

— Только не вздумай влюбиться в него по-настоящему, слышишь? — голос Леонида стал острым, как стекло. — Для тебя это сделка. Спасение твоей матушки, деньги, новая жизнь. Для него это временная мера. Как только связь починят, приедет юрист, папки зашуршат, и ты исчезнешь. Поняла меня? Если ты сломаешься и начнешь смотреть на него щенячьими глазами, он уничтожит тебя первым. Просто чтобы не болело потом.

Ева смотрела в выцветшие глаза старика. Там плескался такой же холодный расчет, как и у внука, но приправленный старческой усталостью.

— А если он сломается раньше? — тихо спросила она.

Леонид отпустил её руку. Отвернулся к окну, за которым бесновалась белая мгла.

— Тогда империя рухнет. Воронов-старший этого не переживет. Так что играй свою роль хорошо, актриса. Но помни текст. Твой выход — финальный акт. Не пытайся стать примой всего спектакля.

Когда дед ушел, прихрамывая и тяжело опираясь на перила лестницы, Ева осталась стоять посреди гостиной. Тепло от вчерашнего вечера, от их танца в подвале, от взгляда в машине — всё это мгновенно покрылось толстой коркой льда.

«Не влюбляйся».

Легко сказать. Особенно когда человек, которого тебе велели не любить, единственный, кто видит разницу между твоим настоящим лицом и сценическим гримом.

Из кабинета вышел Максим. Вид у него был озабоченный. Он подошел к бару, плеснул себе в стакан янтарной жидкости на два пальца.

— Генератор начал барахлить, — сообщил он вместо приветствия. — Запас топлива на исходе. Если метель не утихнет к завтрашнему дню, мы останемся без тепла.

— Отличный сюжет для Агаты Кристи, — Ева прислонилась спиной к роялю. — Закрытый дом, отрезанный снегом. Старая аристократия, молодая хищница и бывшая аниматорша в костюме пчелы. Кто убийца?

Максим сделал глоток. Коньяк обжег горло, но лицо осталось непроницаемым.

— Убийца тот, кто останется без активов после презентации проекта. Штейн готовит внеочередное собрание совета директоров. Он хочет объявить меня недееспособным руководителем из-за «нестабильного эмоционального фона». Моя мать пишет ему отчеты о каждом твоем вздохе.

— Я могу перестать дышать, — предложила Ева. — Экономнее выйдет.

Он наконец посмотрел на неё. Алкоголь снял часть стальной стружки с его взгляда.

— Не поможет. Она найдет трупный запах в моих намерениях. Нам нужно шоу, Ева. Громкое, нелепое, человеческое. Такое, которое заставит деда смеяться, а мать — закатить глаза от возмущения, но заткнуться. Они ждут, что мы будем играть в викторианских лордов. Давай сыграем в бродячий цирк.

**Часть 3. Кастинг отчаяния (11:45)**

Идея родилась случайно. Или закономерно. После третьего стакана кофе Мария Петровна, уставшая от попыток организовать чтение стихов вслух (Алиса монотонно декламировала Ахматову, доводя всех до зубовного скрежета), всплеснула руками:

— Господи, какой унылый день! Раньше, Ленечка, помнишь? Когда дети были маленькими, мы ставили домашние спектакли. «Ревизора» играли всем двором. Максимочка был Бобчинским. Такой был смешной, в картузе...

Леонид Григорьевич, клюющий носом в кресле, встрепенулся.

— Верно! Искусство облагораживает! А ну-ка, молодежь, покажите класс. Устроим вечер талантов. Развлечем старика.

Алиса тут же оживилась.

— Прекрасная идея. Традиции семьи должны поддерживаться. Дмитрий, — она повернулась к брату Максима, приехавшему утром из соседнего крыла, — ты ведь привез свою гитару?

Дмитрий, добродушный увалень-айтишник, покраснел.

— Мам, ну я же не умею петь...

— Чушь! Все Вороновы музыкальны. Максим, иди, принеси инструмент.

Максим встал. Его лицо превратилось в маску вежливого страдания.

— Я пас. Мой талант заключается в умении банкротить конкурентов. На сцене я бесполезен.

Взгляды всей семьи обратились на Еву. Мария Петровна сложила руки на груди, предвкушая позор «этой выскочки». Алиса смотрела с холодным научным интересом, как энтомолог на редкую букашку.

Ева медленно поставила чашку на блюдце. Звяк фарфора прозвучал как гонг.

— Я участвую, — сказала она. — Но только в дуэте. Одному артисту на этой сцене будет одиноко.

Повисла пауза. Максим замер на полушаге к двери.

— Исключено, — процедил он.

— Почему? — Ева вскинула брови. — Семейные ценности требуют совместного творчества. Разве не так пишут в пресс-релизах корпорации? «Синергия партнеров рождает инновации». Вот и посмотрим нашу синергию.

Это была опасная игра. Вызывать Максима Воронова на публичную дуэль в собственном доме, где каждая половица знала его шаг. Но Ева видела, что дед смотрит на них с живым любопытством. Старый лис чуял кровь — не физическую, а адреналиновую.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился Максим. Холодная ярость в его глазах обещала Еве медленную и мучительную смерть позже. — Через час. Малый зал. Репетиция запрещена.

Он развернулся и вышел. Каблуки его туфель простучали по коридору как приговор.

**Часть 4. Репетиция во флигеле (12:30 – 14:00)**

Малый зал оказался бывшей оранжереей, примыкающей к основному зданию. Стеклянный купол сейчас был забит снегом, внутри царил сумрак, освещаемый только двумя старыми торшерами. Пахло сухой землей, пылью и остывшим металлом обогревателей.

Ева пришла первой. Она нашла сундук со старыми театральными костюмами, который, видимо, хранился здесь со времен детства Дмитрия. Среди пыльных шелков и выцветшего бархата она выбрала самое нелепое сочетание: широкие полосатые штаны Арлекина, белую рубаху Пьеро и огромный красный галстук-бабочку размером с десертную тарелку.

Когда дверь скрипнула, впуская струю холодного воздуха, Ева стояла перед зеркалом в золоченой раме и пыталась завязать бабочку. Получалось плохо.

Максим вошел и застыл. Сначала он смотрел на её наряд. Затем его взгляд скользнул ниже — на голые ноги Евы (штаны оказались ей коротки, открывая тонкие щиколотки в растянутых черных носках), на ключицы, выступающие из ворота рубахи.

— Ты сошла с ума, — ровным голосом произнес он.

— Добрый день, партнер, — Ева бросила попытки с бабочкой и повернулась к нему. — Я решила взять жанр абсурдистской пантомимы. Называется «Слияние активов в условиях ограниченной видимости».

Он молча прошел мимо неё к старинному граммофону в углу. Покрутил ручку. Игла с тихим скрипом опустилась на пластинку. Комнату заполнили рваные звуки французского шансона тридцатых годов — Эдит Пиаф, надрывная и прокуренная.

— Снимай это, — приказал Максим, указывая на её костюм. — Мы выглядим как пациенты психиатрической клиники на прогулке.

— Мы и есть пациенты, — парировала Ева, но начала расстегивать пуговицы на рубашке Пьеро. — Весь ваш совет директоров давно пора закрыть в палату с мягкими стенами.

Она сняла верхнюю часть костюма, оставшись в простой черной майке. Протянула рубашку Максиму.

— Держи. Тебе пойдет белый цвет. Контраст с твоей мертвой душой будет живописным.

Он взял ткань. Их пальцы соприкоснулись. Оба вздрогнули, как от удара током, и тут же отдернули руки.

— План такой, — Максим говорил быстро, чеканя слова, стараясь заполнить ими неловкость. — Выходишь слева. Спотыкаешься о вазу. Я ловлю. Начинается танец. Никаких сложных движений. Просто шагаем. Главное — держать спину. И улыбайся. Но не как политик на дебатах. Представь, что тебе дали дозу отличного антидепрессанта.

— Я ненавижу антидепрессанты, — Ева обошла его кругом. — Они делают мир плоским. Мне нравится моя злость. Она держит меня в тонусе.

— Сегодня твоя злость должна выглядеть как страсть, — он поймал её за локоть, разворачивая к себе. — Повторяю механику. Правая рука здесь. — Он положил её ладонь себе на плечо. — Левая — в моей. Три шага вперед, поворот. Поддержка за талию. Аккуратно. Ты не поднимаешь штангу, ты поднимаешь женщину.

Его ладони легли ей на талию. Жесткие, горячие даже сквозь ткань. Ева втянула воздух сквозь сжатые зубы.

— Осторожнее, Воронов. Если ты сломаешь мне ребро, некому будет утешать твоего деда байками про почту.

— Начали! — скомандовал он, игнорируя шпильку, и включил граммофон громче.

Первые минуты это было катастрофой. Максим вел жестко, как робот-пылесос, задавливая траекторией. Ева сопротивлялась каждому движению, её тело было натянутой струной, готовой лопнуть от напряжения. Они наступали друг другу на ноги. Бабочка-бабочка предательски съехала набок.

— Да расслабься ты! — прорычал Максим, останавливая музыку. — Ты двигаешься так, будто ждешь, что я вытащу пистолет!

— А ты двигаешься так, будто собираешься провести аудит моего позвоночника! — выпалила Ева, отталкивая его. Лицо её горело. — Я не марионетка!

Она отошла к стеклянной стене. Прижалась горячим лбом к холодному стеклу. Снаружи ветер швырял снег прямо в переплет рам.

— Я устала быть идеальной, Макс, — голос её вдруг потерял боевой задор и стал просто очень, очень усталым. — Я устала ходить по струнке. Сначала ради выживания, теперь ради твоего контракта. Дай мне минуту. Просто... дай мне побыть собой в этом дурацком костюме.

Она закрыла глаза. Плечи её опустились. Вся маска «опасной невесты», которую они репетировали весь месяц, рассыпалась в прах. Перед ним стояла просто девчонка, замерзшая в чужом доме, в чужой одежде, пытающаяся спасти свою мать чужими деньгами.

Максим смотрел на неё секунд тридцать. Затем подошел. Медленно, мягко. Он не стал трогать её руками. Просто встал рядом, плечом к плечу, глядя на метель.

— Ладно, — сказал он тихо. — Будь собой.

Он вернулся к центру зала. Достал из кармана брюк свой платок, тщательно протер им ладони. Подошел к граммофону.

— Меняй пластинку.

Ева удивленно открыла глаза.

— Что?

— Меняй. Поставь Рахманинова. Второй концерт. Первую часть.

Это было безумие. Танцевать комическую пантомиму под трагический Рахманинов. Но Ева послушно подошла к аппарату. Нашла нужную пластинку. Опустила иглу.

Тяжелые, мрачные аккорды фортепиано заполонили оранжерею. Звук был густым, темным, как нефть. Он поглотил стеклянные стены, превратив летний домик в готический собор.

Максим стоял неподвижно. Потом он двинулся. Но это был другой Максим. Исчезла деревянная походка топ-менеджера. Движения стали текучими, широкими, почти звериными. Он не танцевал вальс. Он чертил телом какую-то сложную геометрическую фигуру в пространстве, полную сдержанной силы и скрытой боли.

Ева стояла, завороженная. Музыка проникала под кожу, обходя разум и попадая сразу в подсознание. Она шагнула к нему навстречу сама.

На этот раз он не учил её. Он просто взял её руку. И повел.

Никаких правил этикета. Никакой постановки. Только физика тел. Он наклонял её назад так низко, что волосы касались пола, и она доверчиво отдавала ему свой вес, зная, что эта сталь не даст ей разбиться. Он кружил её так стремительно, что сливались в одно пятно окна, люстра, тени.

Под черным куполом заброшенной оранжереи, под вой северной бури, двое людей, связанных самым циничным контрактом в мире, танцевали самую честную историю своей жизни. Это не был спектакль для деда. Это не была ложь для акционеров. Это был диалог двух одиночеств, говорящих на языке гравитации и музыки.

Когда финальные аккорды стихли, оставив после себя звенящую пустоту, Максим резко остановил её. Прижал к своей груди, фиксируя, чтобы у неё не подкосились колени.

Они дышали в унисон. Сердце Максима билось под её ухом — ровно, но невероятно быстро. Адреналиновый ритм хищника после охоты.

Ева подняла голову. Их лица находились в дюймах друг от друга. Расстояние поцелуя. Расстояние катастрофы.

— Это... провал? — прошептала она. Голос сел. — Нас уволят за несоответствие брендбуку?

Губы Максима дрогнули. Он медленно, очень медленно наклонился. Ева закрыла глаза, ожидая удара, падения, взрыва.

Но он прижался своим лбом к её лбу. Просто кожа к коже. Передача тепла. Признание уязвимости.

— Это наш единственный шанс, — выдохнул он ей в переносицу. — Теперь идем. Зрители ждут своего короля драмы.

**Часть 5. Вечерняя сцена (17:00)**

Большой зал утопал в золотом свете канделябров. Огонь в огромном камине пожирал целые бревна, отбрасывая причудливые тени на портреты предков Вороновых. Предки смотрели сурово, осуждая отсутствие чопорности у потомков.

Родственники заняли места. Мария Петровна сидела с видом судьи, зачитывающей смертный приговор. Алиса — с видом куратора музея современного искусства, вынужденного смотреть выступление уличных мимов. Леонид Григорьевич сидел в глубоком вольтеровском кресле, укутав ноги пледом, и сиял, как ребенок на рождественской елке.

Дмитрий настраивал гитару, фальшивя на каждом ладу.

Максим и Ева вышли из боковой двери.

И зал ахнул.

На Максиме был фрак, надетый поверх джинсов. Галстук отсутствовал, верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Волосы, обычно зализанные гелем, пребывали в творческом беспорядке. Он выглядел как разорившийся аристократ, решивший грабить банки ради искусства.

Ева вышла в том самом костюме Арлекина, но переделанном. Полосатые штаны заправлены в тяжелые армейские ботинки. Рубаха Пьеро обрезана по бокам, обнажая полоску загорелой кожи. Красный бабочка-крыло красовалась на шее Максима, которого она прицепила туда собственноручно перед выходом.

Они дошли до центра ковра. Остановились. Посмотрели друг на друга.

И начали.

Музыка зазвучала — та самая, рахманиновская.

Максим подал Еве руку официальным бальным жестом. Она приняла её, сделав глубокий реверанс, достойный Венской оперы.

Затем он резко дернул её на себя.

Началась вакханалия.

Это не был танец. Это был драка, секс и истерика, положенные на музыку.

Максим швырнул её через бедро — профессионально, используя навыки дзюдо, полученные в закрытой школе. Ева приземлилась на паркет, перекатилась и тут же вскочила на ноги, делая вид, что так и задумано.

Она подбежала к камину, схватила кочергу и наставила её на Максима, как шпагу. Тот принял боевую стойку, используя тяжелый дубовый стул как щит.

Мария Петровна хватала ртом воздух. Алиса непроизвольно подалась вперед, забыв о своем снисхождении — такого уровня чистого, незамутненного безумия она не ожидала увидеть в этих стенах.

Ева запрыгнула на спинку дивана. Пробежала по ней, балансируя руками. Максим догнал её, схватил за ногу и стащил вниз. Они покатились по ковру, сцепившись, рыча друг на друга.

В какой-то момент музыка достигла крещендо. Максим прижал Еву к полу, зафиксировав оба её запястья над головой одним движением. Их взгляды встретились.

В метре от них, в десяти сантиметрах от головы Евы, лежала головешка, выпавшая из камина. Искры сыпались на персидский ковер XVIII века стоимостью с небольшую яхту.

Время замедлилось.

Весь балаган, вся комедия масок, вся защита — всё сгорело в огне камина.

Ева смотрела в серые глаза Максима и видела там не партнера по контракту. Она видела мужчину, который готов сжечь дотла родовое гнездо, лишь бы удержать её на этом ковре.

Максим смотрел на девушку, которая перевернула его империю вверх дном за сорок восемь часов. На актрису, чей страх пах дешевым вином, а смелость — порохом. На единственного человека в мире, который видел его настоящего и не убежал screaming в ужасе.

Их дыхание смешивалось. Губы были так близко, что можно было почувствовать вкус соли и коньяка.

Кульминация музыки.

Разряд.

Максим отпустил её запястья. Резко поднялся, отворачиваясь. Сделал два шага прочь, пошатываясь, словно получил физический удар. Ему потребовалось всё самообладание, чтобы не сгрести её в охапку прямо здесь, на глазах у изумленной семьи, и не унести прочь из этого мавзолея.

Ева осталась лежать на полу. Медленно села, приводя в порядок растерзанный костюм. На щеке у неё была сажа. Коленка кровоточила — порезалась о брошенный Дмитрием медиатор. Она улыбнулась этой крови. Боль напоминала, что она всё ещё жива.

Она встала. Поправила съехавшую бабочку на шее Максима, пока тот стоял к ней спиной, глядя в огонь.

Затем она сделала нечто совершенно непредвиденное контрактом.

Она подошла к Леониду Григорьевичу, который аплодировал стоя, тряся седой головой, и поцеловала его в морщинистую щеку.

— Спасибо за музыку, дедушка, — громко сказала она, чтобы слышали все. — Давно я так не напивалась вашим домом.

Она вернулась к Максиму. Взяла его под руку. Он вздрогнул от её прикосновения, но не сбросил руку. Его пальцы судорожно вплелись в её.

Аплодисменты раздались сначала робко — хлопал Дмитрий. Затем присоединился звук, похожий на выстрел — это Леонид ударил ладонями друг о друга. Вскоре уже весь зал содрогался от рукоплесканий.

Только две фигуры остались неподвижны.

Мария Петровна. Её лицо стало белым, как мраморный бюст Екатерины Великой позади неё. Руки, лежащие на коленях, мелко дрожали.