Беременна от его сына

— Ест, как всегда, очень плохо. — Галина складывает руки перед собой. — Глаза заплаканные, бледная.

Фарфоровая ложка тихо звякает о блюдце. Ирина перестаёт наслаждаться своим десертом, наблюдая.

— Остальное мне неинтересно. Я спросил, как она ела.

Галина вздыхает — единственная уступка эмоциям за десять лет службы.

— Ест плохо.

Ирина медленно вращает бокал, наблюдая, как последняя тень экономки растворяется в дверном проёме.

— Тебе ведь не нужны лишние глаза и уши? — её губы касаются хрустального края. — Отправь её в тот дом у озера. С охраной. Пусть живет там.

Я медленно откладываю нож.

— Тебе так мешает эта девочка?

Она не моргает:

— Я не стану скрывать — да, мешает. Ты не видишь, но это чистая манипуляция. Вся её «беспомощность» — театр... И весь дом уже ею пропах.

Я ухмыляюсь.

— Ты серьёзно считаешь, что дом в тысячу квадратов может пропахнуть одной беременной девочкой?

Её губы складываются в тонкую ниточку.

— Чем же она пахнет, по-твоему?

Мне вдруг любопытно.

Ирина бросает на стол салфетку.

— Раздражителями. И дешёвкой.

Я откидываюсь в кресле, смотрю на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Ладно. Я подумаю над твоим предложением.

Мой тон ясно даёт понять — разговор окончен.

Мерцание MacBook выхватывает из темноты контуры дубового стола. За окнами — плотная ночная синева.

Цифры в отчётах плывут перед глазами. Пальцы механически стучат по клавишам, но мысли где-то далеко. Где-то в доме тикают напольные часы, отсчитывая время до полуночи.

Вместо строк кода перед глазами — её глаза.

Бледные пухлые губы. Тонкие пальцы, сжатые на коленях. И этот взгляд — полный ненависти, словно я не человек, а палач.

Стискиваю зубы. Отбрасываю ноутбук в сторону.

Резкая злость выжигает мозг, как кислота.

Ноги сами несут меня по коридору. Быстро. Почти бегом.

Зачем стучать? Это мой дом. Моя комната. Мой ребёнок.

Дверь распахиваю без предупреждения.

Её комната.

Она лежит на кровати, в руках — потрёпанная книга. При моем внезапном появлении вздрагивает, вскрикивает — тихо, но этого достаточно.

Книга падает на пол с глухим стуком.

Она вскакивает, прижимается к стене, будто я — монстр, пришедший её разорвать.

И это... бесит.

— Ты что, думаешь, я тебя ударить пришёл?

Она молчит. Только дыхание учащённое, прерывистое.

Замечаю, как её руки инстинктивно прикрывают живот.

Как же бесит. Сука.

И этот жест — одновременно защитный и обвиняющий — заставляет мою кровь стынуть.

— Ложись. Не нервничай, — бросаю сквозь зубы.

Но она не двигается.

Глаза всё так же горят ненавистью.

Тень от моей фигуры накрывает её полностью. Вплотную подхожу, чувствуя, как она замирает, прижавшись к стене.

Осознаёт, что, возможно, перегнул. Слишком резко вошёл, слишком агрессивно.

А она правда пахнет. Чем то...

Надо успокоиться.

Глубокий вдох. Пауза.

— Мне доложили, что ты опять не ешь.

Она не отвечает. Просто смотрит.

И этот взгляд — будто я не человек, а что-то чудовищное — снова заставляет мою кровь закипать.

Пусть боится. Пусть ненавидит. Зато будет послушной.

— Значит так. — наклоняюсь чуть ближе, чтобы каждое слово врезалось в сознание, и внезапно, этот проклятый аромат. Грудь рефлекторно расширяется, лёгкие уже готовы вдохнуть полной грудью, но я резко задерживаю дыхание.

— С завтрашнего дня ты будешь есть при мне. — Вижу, как её зрачки расширяются, как дрожит нижняя губа. Но я не могу остановится. Ноздри чуть, предательски втягивают воздух. — Если ещё раз услышу, что капризничаешь, я лично буду тебя кормить. И тебе, девочка, это не понравится.

_______________

Чем же пахнет Майя , спросити вы? обьясню так как Женёк расшифровать это не смог)))

Она пахла тем, чего он давно не чувствовал — настоящим.

Не парфюмерной композицией в три ноты, не дорогим мылом из бутиков — а тёплым молоком, чуть сладковатым от гормонов беременности. Детским кремом с той самой аптечной ванильной ноткой, которую он не слышал с тех пор, как сам был ребёнком. И чем-то ещё — чистым потом, чуть солоноватым, как у всех живых людей, но смешанным с чем-то неуловимо-девичьим, будто спелые персики на солнце. В этом не было ни грамма искусственности — только её кожа, её дыхание, её страх, который тоже имел запах.

Кажется Женёк попал. а как он скоро будет ее вылизывать, при чем везде ой ей))))

Глава 11 Евгений

Раннее утро.

Я приказал сервировать стол с изысканной роскошью — пусть ломится от изобилия: свежие устрицы на льду, трюфельный омлет с золотой икрой, воздушные круассаны с миндальной начинкой, гранатовый сок в хрустальном графине. Пусть видит, что значит завтрак в доме, где деньги — не вопрос.

Обычно она ест на кухне, вместе с прислугой, но сегодня я велел разбудить ее раньше — мне нужно было успеть в офис, да и... любопытно стало. Как она себя поведет? Притворится ли благодарной? Или выдаст себя?

Девчонка сидит напротив, сжавшись, будто загнанный зверек. Глаза бегают по столу — наверное, впервые видит столько роскоши в одном месте.

Беременная, а выглядит как перепуганный подросток. Руки дрожат, когда она берет кусок тоста, словно боится что-то сломать.

— Ешь, — бросаю я, наблюдая, как она медлит. — Или тебе ничего не нравится?

Она молчит, лишь сжимает вилку так, что костяшки белеют. Раздражение подкатывает комом к горлу. Чего она ждет?

Не выдержав, я резко протягиваю руку и кладу ей на тарелку ломтик лосося в медовой глазури — дорогое, изысканное, то, что должно вызвать восторг. Но она лишь напрягается еще сильнее, словно я подсунул ей отраву.

Терпение начинает лопаться.

— Попробуй это.

Мой голос звучит как приказ, но она не реагирует. Вообще. Ни слова. Ни взгляда. Словно я разговариваю со стеной.

С вчерашней ночи она не проронила ни звука. Если это её способ вывести меня из себя — то чертовски действенный.

Я наблюдаю, как она осторожно подносит вилку ко рту, пробует кусок трюфельного омлета. Морщится. Даже не пытается скрыть отвращение.

— Не нравится? — шиплю я, и в голове уже начинает пульсировать знакомая тягучая ярость.

Опять это молчание.

Не выдерживаю. Набрасываю ей на тарелку ломтики устриц в лимонном желе, каппадокийские финики, кусочек фуа-гра.

— Ешь.

Она водит вилкой по тарелке, будто копается в мусоре. Кивает головой, но ничего не берет.

— Бери то, что тебе нравится, чёрт возьми! — голос рвётся, становясь грубее.

Она снова качает головой.

Мелкая. Дрянь.

Раз — и мой кулак обрушивается на стол. Тарелки вздрагивают, ножи звенят, бокал падает.

Она взвизгивает — резко, по-кошачьи. Глаза мгновенно наполняются слезами, губы дрожат. Ещё секунда — и она срывается с места, убегает, оставив за собой только лёгкий запах, свой проклятый и глухую тишину.

— Сука... — выдыхаю я сквозь зубы, сжимая кулаки до хруста.

Встаю, наклоняюсь, упираюсь ладонями в стол. Дышу тяжело.

— При всём моём уважении, Евгений Викторович, но она ещё ребёнок.

Я медленно поднимаю голову. Десять лет. Десять лет она служит в этом доме — и никогда не позволяла себе отчитывать меня.

— Галина Васильевна, не вмешивайтесь.

Говорю сквозь зубы, чувствуя, как ярость пульсирует в висках. Стою, сжимаю-разжимаю кулаки, другой рукой резко провожу по непослушным волосам. Эта мелкая дрянь вывела меня на грань.

— Чего встали? — бросаю ей резко, указывая на дверь. — Идите и успокойте девчонку.

Экономка смотрит на меня усталым, взрослым взглядом. В её глазах — не просто разочарование. Что-то глубже. Что-то вроде жалости.

Меня это бесит ещё сильнее.

Но она не спорит. Молча разворачивается и уходит — туда, куда я послал.

А я остаюсь один среди разгромленного завтрака, с огнём в груди и вкусом горечи на языке.

Еще пару минут и не выдерживаю, ноги сами несут меня к её комнате.

Какого чёрта? В собственном доме я вынужден красться, как вор, притаившись у приоткрытой двери?

Из щели доносится задавленный шёпот, прерывающийся всхлипами:

— Он чудовище... Чудовище...

— Майя, успокойся. Подумай о ребёнке, — ровным, но усталым тоном отвечает Галина, стоя у кровати со сложенными на замке руками.

Я замираю, прислушиваясь.

— Которого это чудовище у меня отнимет.

Я знал, что она меня ненавидит. Но это ее «чудовище»...

Бешенство вскипает в груди, горячее и густое.

Хватит. Распахиваю полностью дверь и вхожу.

Девчонка вздрагивает, вскрикивает — коротко, по-звериному. Глаза расширяются, зеркаля чистый ужас.

Сидя на кровати, она мгновенно подтягивает ноги к себе, обхватывая их руками, будто хочет исчезнуть в этом широком, бесформенном платье, в котором тонет, как ребёнок в чужой одежде.

— Евгений Викторович, простите... Можно вас на пару слов?

Галина бросает на меня тяжёлый взгляд, но я лишь отмахиваюсь, не отрывая глаз от этой мелкой дряни.

А она...

Не говорит больше. Уткнулась лбом в колени.

Мы выходим с Галиной в коридор, и я прикрываю за собой дверь.

— Ты слишком много стала себе позволять, Галина Васильевна, - говорю сквозь зубы, специально делая ударение на "ты".

Она вздрагивает - прекрасно понимает, что когда я перехожу на "ты", это граничит с последним предупреждением. Ее лицо бледнеет, но она держится с привычной выдержкой.

— Прошу прощения, Евгений Викторович... - начинает она, но я резко поднимаю руку, прерывая.

— Прежде чем вы туда вошли, я хотела доложить... Сегодняшний инцидент, проблемы с питанием Майи... - Галина делает паузу, подбирая слова. - Дело в том, что она не ест эти изыски. Не потому, что капризничает... Ей они просто не нравятся.

Я медленно сжимаю кулаки, чувствуя, как гнев снова подкатывает к горлу.

— Ее предпочтения... достаточно просты, - продолжает экономка, осторожно наблюдая за моей реакцией. - Но полностью обеспечивают потребности ребенка. На завтрак - вареное яйцо, бутерброд со сливочным маслом, сладкий чай... или творог со сметаной...

Она замолкает, видя, как мои пальцы впиваются в дверной косяк.

— Так-так… - медленно растягиваю слова, чувствуя, как горячая волна ярости поднимается от шеи к вискам. - И почему я узнаю об этом только сейчас? У этой... - делаю намеренную паузу, - малолетки с пузом что, ни языка, ни рта нет?

Галина съеживается, но отвечает твёрдо:

— Потому что она вас боится. До дрожи в коленках. А мне... - её голос становится тише, - не доверяет настолько, чтобы откровенничать.

Резкий хруст - это мои зубы сжимаются так сильно, что челюсть начинает ныть.

— А ноги раздвигать перед моим сыном она не боялась, - выплёвываю каждое слово. Но это я говорю скорее себе.

Мгновенный кадр вспыхивает перед глазами:

Она. На смятых простынях. Голая. Тело выгнуто в неестественной дуге, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Глаза закатываются... От боли? Или от члена который входит в нее?..

Я резко моргаю, словно пытаясь стереть этот образ веками. Но он въелся в сетчатку - горячий, липкий, невыносимый.

Сколько их у нее было до моего сына?

Как она стонала под другими?

Почему я вообще об этом думаю?!

Отвращение подкатывает волной - к ней, к себе, к этой грязной картинке в голове.

Экономка опускает глаза, её плечи слегка ссутуливаются - знакомая поза вины. Но мне это уже осточертело.

— Ладно. Свободна, - резко киваю в сторону, давая понять, что разговор окончен. Жду, пока её шаги не затихнут в коридоре.

Глубокий вдох. Выдох. Ещё один - медленный, через нос. Рука сама тянется к ручке двери...

Комната залита мягким светом - шторы полуприкрыты. Девчонка сидит на кровати, обхватив колени, и при моём появлении буквально вжимается в спинку кровати.

В ее взгляде столько первобытного страха, что на мгновение мне становится... неловко?

Но это мгновение проходит. Я тщательно закрываю дверь за спиной, слыша, как щёлкнул замок. Теперь мы одни.

— Ну что, Майя, - начинаю тихо, делая шаг вперёд, - давай-ка поговорим по-взрослому...

Она не отвечает. Только её пальцы белеют от того, как сильно впиваются в собственную кожу. Интересно, понимает ли она, что этим лишь разжигает мою ярость?

Но сегодня я попробую другой подход. Медленно, демонстративно сажусь на кровать рядом с ней, просто потому что в этой комнате не куда больше сесть.

Девчонка тут же поджала ноги ещё сильнее, обхватив колени руками — пальцы сцепились в замок.

Сквозь чёлку, почти скрывающую глаза, я разглядел её нос — маленький, вздёрнутый, словно кнопка, усыпанный россыпью веснушек. Ниже — неестественно пухлые губы. Нижнюю она закусила так сильно, что та побелела.

— Я всё понял. По твоему питанию… точнее, по его отсутствию. Галина мне объяснила. Теперь меню будет другим. Знакомым тебе.

Пытался до неё достучаться, но в ответ — тишина.

Сдерживаю раздражение, но взгляд снова застревает на её лице. Если бы не знал, что живая — решил бы, что кукла. Такая же хрупкая, ненастоящая.

Хочу добавить что-то ещё — заставить ее заговорить, но слова застревают в горле. И тут её девичий голос разрывает меня.

— Мне здесь очень одиноко... — её голос дрожит, почти не слышно.

Я не отвечаю сразу. В комнате становится ещё тише.

— Ты же привыкла к одиночеству, — говорю я, сухо, с нажимом. — Насколько я знаю, у тебя никого не осталось.

Она вздрагивает, опускает глаза.

— Привыкнуть можно ко всему... — тихо отвечает она. — Но это не значит, что становится легче.

Я снова смотрю на неё: хрупкая, будто из фарфора.

— Здесь безопаснее, — вырывается у меня и что-то ёкает в груди. — Но…я. Понимаю… — вырывается у меня, и сам не ожидаю такой мягкости. Голос звучит чужим, слишком низким, будто я пытаюсь заглушить им собственную жестокость.

Она не отвечает, только чуть разжимает пальцы. Замечаю, как подол её платья приподнялся, обнажив ногу. Маленькую. Стопа припухла, пальчики крошечные, как у ребёнка.

Не думая, хватаю её за щиколотку — и она вся умещается в моей ладони. Хрупкая.

Она вздрагивает, но не отдергивается.

— Нога опухла. Что-то болит? — спрашиваю, и это звучит как обвинение. Себе.

Она молчит, но её дыхание учащается. Я чувствую пульс под пальцами — частый, испуганный.

— Немного... — наконец шепчет она. — Но это... нормально.

"Нормально". Словно что-то здесь вообще может быть нормальным.

Моя рука сжимает её чуть сильнее — не то чтобы больно, но так, чтобы она почувствовала.

— Ничего здесь не "нормально", — рычу, но тут же смягчаю хватку, глажу большим пальцем косточку.

Она замирает. А я...

Я не знаю, чего хочу: чтобы она боялась или чтобы снова заговорила этим голосом, от которого у меня вибрируют внутренности.

— Нет, мы это по-любому проверим, — резко бросаю, но тут же выдыхаю, сдерживая грубость. Она же снова замкнется.

Она слабо качает головой в сторону:

— Нет… у меня часто так. Потом проходит.

Но я уже не слушаю. Хватаю её вторую ногу — эта не такая припухшая, но всё равно… Маленькая. Хрупкая. Обхватываю обе щиколотки ладонями — и отчётливо слышу, как она резко вдохнула. Вижу, как мурашки пробежали по её коже.

Что, боишься? — хочется спросить с усмешкой, но вместо этого наклоняюсь ближе.

Вдыхаю её запах — лёгкий, чуть сладковатый, с оттенком чего-то незнакомого. Раздражает. Сводит с ума.

Она замирает. Но не отстраняется.

— Я поручусь. Тебе вернут телефон завтра.

Её глаза — огромные, голубые — впервые по-настоящему фокусируются на мне. Зрачки расширяются, губы приоткрываются от удивления. Я громко сглатываю, видя ее реакцию.

— П-правда? Прям телефон? Прям с сим-картой?

Не могу оторваться от её взгляда. От этих чуть влажных губ.

— Да. Прям телефон.

— Я… я могу подруге позвонить?

— Можешь. — Говорю уже на автомате. — Куда хочешь. Кому хочешь.

Просто чтобы слышать её снова.

— Спасибо!

Её голос звенит, как колокольчик, искренний, светлый, будто на секунду она забыла, где находится. Забыла, кто я.

— Женя?

Резкий, чужой голос.

Я отшатываюсь от девчонки, как от огня.

На пороге — Ирина. Одетая, собранная. Готовая к работе.

Но её лице — шок.

Взгляд мечется от меня к девчонке за моей спиной.

— Ты готова? Тогда поехали. — говорю слишком резко.

Ирина кивает.

Я резко выхожу, не оглядываясь.

_____________

Ирина очень опасная женщина (

Глава 12 Майя

— Вот твой телефон и зарядка.

Галина протянула мне гаджет, и его холодное стекло обожгло пальцы. Сердце заколотилось так сильно, что в висках отдавалось глухим стуком. Дыши, Майя. Соберись. Надо думать.

— И ещё, Майя… — Галина задержалась в дверях, её взгляд стал тяжёлым, почти предостерегающим. — Постарайся не говорить… лишнего.

Она вышла, оставив меня одну с ледяным комом в груди. Я сжала телефон в ладонях, торопливо воткнула зарядку и присела на край кровати, не в силах усидеть на месте. Включись, ну пожалуйста!

Мысли метались, цепляясь за обрывки планов: Кому звонить? Что сказать? Может, сразу в полицию?Но тут же всплыли слова Галины: «Не говорить лишнего».

О Боже…

Всё стало на свои места. Он прослушивает. Экономка не просто так предупредила. Губы дрогнули — я чувствовала, как сжимается горло.

Телефон резко завибрировал, загорелся экран — и тут же взорвался лавиной уведомлений. Я даже не успела сообразить, что делать, как на дисплее всплыло имя: «Аня».

Моя подруга.

— Боже, Майя! Куда ты пропала?! — голос Ани в трубке звучал почти истерично, сдавленно.

Я сжала телефон так, что пальцы побелели, и сделала глубокий вдох. Не плачь. Не показывай, что что-то не так.

— Привет, Ань… — голос дрогнул, но я быстро взяла себя в руки. — Со мной всё в порядке, успокойся.

— Всё в порядке?! — она буквально фыркнула от возмущения. — Ты пропала, не предупредив! На работе сказали, что просто уволилась. Хотя бы раз сложно было позвонить, Майя?!

Горло сжалось. Если бы ты знала…

— Прости, Ань… — глаза предательски зажглись от потока слез, но я стиснула зубы. — Меня… забрал к себе папа Димы.

Тишина. Потом резкий вдох.

— Что? — её голос стал тише, но в нём читался шок. Она знала. Знала всё. — Он… узнал про ребёнка, да?

— Да… — выдохнула я, прикусывая губу до боли. — В-в общем… его внук должен расти в комфортных условиях. — Лживая улыбка прокралась в голос. — Это же Зарубин. Ну ты понимаешь…

Молчание. Долгое. Я слышала, как Аня переваривает информацию, пытаясь понять, шучу я или нет.

— Ну… ничего себе. — наконец выдавила она. — И что, трудно было позвонить, сказать, что с тобой всё в порядке? Ладно, проехали… Главное, что ты жива-здорова.

Разговор стал короче, вежливее. Я смеялась там, где надо, соглашалась, кивала. Но внутри уже знала — она мне не поможет. И втягивать её в это — значит подписать ей приговор.

— Обязательно встретимся как-нибудь! — бодро сказала я перед тем, как положить трубку.

Экран погас.

И тогда я разрыдалась.

Вечер. После ужина. Меня снова повели гулять. В гардеробной висел серый вязаный жакет – огромный, бесформенный, но чертовски теплый. В самый раз для промозглой осени. Боже, кто выбирает эти чудовищные вещи? Я уверена – это делается специально, чтобы я выглядела жалко, неуклюже.

Путаясь в длинных рукавах, я вышла во двор. Листья – багряные, золотые – медленно кружились в воздухе, падали под ноги. Раньше я обожала это время года. Теперь же осень казалась такой же холодной и безжизненной, как и моя жизнь.

Охранник стоял в двадцати шагах, спиной ко мне. Хорошо, что хотя бы не смотрит.

Я медленно шла по дорожке, вдыхая сырой воздух, когда боковым зрением заметила, как распахиваются массивные ворота. Во двор въехала черная машина.

Сердце бешено заколотилось, словно пыталось спрятаться где-то глубоко внутри. Он приехал. Слишком рано.Обычно он возвращался поздно, когда я уже была в своей комнате.

Я резко свернула за угол, за высокую кирпичную стену – подальше от его глаз. Но куда тут денешься? Этот двор – его владение. Его личный лес, его деревья, даже воздух здесь, казалось, принадлежал ему.

Подошла к необычному дереву с причудливой корой, прикоснулась ладонью к шершавой поверхности. Холодное дерево, холодные пальцы.

— Свободен.

Мурашки побежали по спине.

Евгений.

Охранник, не говоря ни слова, исчез.

Я подняла глаза – и встретилась с его взглядом. Темно серым, неотрывным. Он медленно шел ко мне, а я бессмысленно прижималась к дереву, пряталась за ней, будто могла раствориться в его коре.

Он подошел вплотную.

И встал с другой стороны.

Я стояла за толстым стволом, не видя его лица — только боковым зрением замечала его широкие плечи, смуглые руки, одну из которых он небрежно засунул в карман брюк. На запястье поблескивали массивные серебристые часы.

— Д-добрый вечер… — сорвалось у меня на автомате. Проклятая привычка, быть вежливой даже с теми, кто этого не заслуживает. Я тут же прикусила губу. Дура. Надо было молчать.

— Добрый, — он ответил с едва уловимой насмешкой, и в тот же миг меня накрыло волной его парфюма, дорогого, тяжелого, с нотками кожи и чего-то древесного. И под ним, его собственный, неприлично знакомый запах.

Он сделал шаг в сторону, заглянул за ствол — и поймал мой взгляд. Я инстинктивно отпрянула, по-детски пытаясь спрятаться с другой стороны дерева. От этого жеста он тихо, хрипло рассмеялся, так, что мурашки побежали по спине.

Я поняла, что это бессмысленно. С ним такие игры не проходят.

Он остановился вплотную, и я упрямо опустила глаза, продолжая водить ладонью по коре, будто это могло меня спасти. Второй рукой я судорожно куталась в жакет, чувствуя, как от его близости внутри всё сжимается. Черт, щеки наверняка покраснели… Ненавидела себя за эту предательскую реакцию.

— Ну как вы тут? — его голос прозвучал слишком спокойно для человека, который держит меня в плену.

Я не ответила.

И тогда его рука — смуглая, с выступающими венами и холодным блеском часов — медленно двинулась к моему животу.

Я резко отпрянула, едва сдержав вскрик. Шаг был красноречивее любых слов: Прикасаться ко мне нельзя.

Воздух между нами напрягся до предела.

Он сделал уверенный шаг вперед, и я вжалась спиной в шершавую кору дерева. Его рука не просто осталась на месте — она нагло, властно скользнула под мой жакет.

Горячая ладонь прижалась к обтянутому тонкой тканью животу.

Я аж захлебнулась воздухом — настолько это было неожиданно. Его прикосновение прожигало сквозь платье, и я застыла, пригвожденная к дереву, не в силах даже выдохнуть.

А он… словно ничего не замечал.

— Не замерзли? — его голос звучал спокойно, будто так и надо.

Я не успела ответить — его вторая рука скользнула за поясницу, отрывая меня от дерева, а первая продолжала держать, сжимать, гладить мой живот.

Он был такой большой — его ладонь почти полностью накрывала выпуклость, и от этого казалось, что я еще меньше, еще беззащитнее.

От контраста — холодный осенний воздух и его жар — по телу разлилось тепло. Дыхание сбилось, сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его.

Евгений ничуть не смущался.

Он просто держал.

Будто это его.

Будто я — его.

«Что, если кто-то увидит?»

«Как это выглядит со стороны?»

Охранники, слуги, экономка — все они, наверное, привыкли к тому, что хозяин — железный, холодный, нечеловечески недоступный. А сейчас?

Если бы кто-то вышел во двор и увидел эту картину:

Он — высокий, мощный, в безупречном пальто, прижал к дереву хрупкую девушку.

Его ладонь — нагло, без спроса — лежит на её беременном животе, будто проверяя, будто заявляя собственность.

«Они подумают, что это… нормально? Что так и должно быть?»

Но ведь это не нормально.

Это унизительно.

Это пугающе.

Потому что он даже не спрашивает.

Потому что он не убирает руку, даже когда я вся напряглась, даже когда мое дыхание стало частыми, мелкими глотками, даже когда сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди.

Он просто смотрит.

Смотрит, как я краснею.

Смотрит, как не могу вырваться.

Смотрит, как реагирую на его прикосновения, даже ненавидя их.

«Они все видят. И молчат.»

Потому что он — хозяин.

А я — никто.

Никто, кроме той, кто носит его внука.

_________________________________

📖ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ 📖