Беременна от его сына

Дорогой парфюм, холодные глаза, абсолютная уверенность в каждом движении. Не человек - хищник в человеческом обличье. Волосы с проседью уложены с холодной точностью — ни одной прядью не в сторону, не старила - лишь добавляла ледяной, неестественный оттенок. Он благоухает дорогим парфюмом, свежий, отдохнувший, сытый.

А я?

Я — перепуганная, изможденная, с растрепанными волосами и дрожащими руками, прижатыми к животу. Беременная. Похищенная. Брошенная в этой комнате, как вещь.

— За похищение… — Голос мой срывается, превращаясь в хриплый шепот. — Я… могу…

Слова путаются, язык будто ватный. Я вжимаюсь в стену, словно могу раствориться в ней.

Он даже не смотрит на меня.

Его взгляд скользит по дорогим часам, будто время — единственное, что имеет для него значение. Мое трепыхание, мой страх — для него это фон. Как писк мыши перед львом.

— Тебя сейчас обследуют.

Голос ровный, без эмоций.

— Нет! — Я резко выдыхаю, и в этом крике — вся моя ярость, весь ужас. — Не смейте! Мои родные уже ищут меня! У вас будут большие проблемы!

Наконец он поднимает на меня глаза.

Холодно. Беззвучно.

— Насколько мне известно, у тебя никого нет.

Дыхание сбивается, в висках стучит кровь.

Мысли мечутся, цепляясь за последнюю соломинку — Дима.

Надо было позвонить ему. Умолять о помощи, даже если после всего, что было между нами, это унизительно. Да кто я сейчас обманываю — у меня больше никого нет.

А он стоит напротив — холодный, невозмутимый, с тем же высокомерным взглядом.

— Если ребенок окажется моим внуком… — так спокойно и даже лениво, словно он диктует деловые условия.

Меня трясет.

В дверь стучат.

— Без представлений, Майя, — тихо предупреждает Зарубин, и в этом шепоте угроза. — В этом доме ты никто. Только суррогатная мать. Посмеешь сейчас взбрыкнуть при врачах… Пожалеешь.

Я верю ему.

Потому что уже поняла — в этом человеке нет ни души, ни сердца.

А значит, он способен на всё.

— За что вы так со мной?

— Пошли. Иди за мной молча, — приказывает.

Я покорно делаю шаг, потом ещё один.

Мы выходим из комнаты, и коридор кажется бесконечным, словно тоннель в кошмаре.

Дверь открывается, комната, переоборудованная под клинику. Белые стены, резкий запах антисептика, аппаратура, которой не место в обычном доме. Кушетка с жёсткой плёнкой. УЗИ-аппарат. Металлический стол с инструментами.

Но это не больница.

Тяжёлые шторы, наглухо закрытые. Камеры в углах — их красные огоньки мерцают, словно глаза хищников. Охранник у двери — неподвижный, как статуя. И… двое мужчин. Одна женщина. Все в белых халатах, все с каменными лицами.

— Не волнуйтесь так, — говорит женщина. Голос ровный, без эмоций. Строгие очки, тугой пучок. Сорок лет, не больше. — Мы просто проверим ваше состояние и состояние вашего ребёнка.

— У меня всё хорошо! — голос рвётся, переходит в крик. — Не прикасайтесь ко мне! Я не давала разрешения!

Я оглядываю их — и понимаю: им плевать на мой страх. На мои слёзы. На то, что я похищена, что меня удерживают силой.

Дрожащей рукой тычу в сторону Зарубина:

— Это он! Он...

Но мой «монстр» лишь лениво вздыхает, словно устал от капризного ребёнка. Его пальцы поправляют манжет, взгляд скользит к часам.

Сволочь. Бесчеловечный.

А врачи уже достают датчики, надевают перчатки.

И я понимаю — сопротивляться бесполезно.

— Осмотрите и возьмите нужные анализы. И побыстрее — у меня нет времени.

Голос Зарубина холодный. Раздражённый. Он даже не смотрит в мою сторону — будто я уже не человек, а просто объект.

Один из врачей — мужчина, делает шаг ко мне:

— Вам лучше прилечь. Осмотр пройдёт быстро.

Я мотаю головой, пальцы впиваются в живот.

— Подумайте о малыше, Майя.

Врачиха смотрит на меня сквозь очки, её голос звучит фальшиво-мягко, как будто она уговаривает ребёнка съесть лекарство.

— Осмотр мы всё равно проведём. Это ради ребёнка.

Ложь.

Она преступница в белом халате. Они все знают, что меня удерживают против воли, но их не колышет. Деньги важнее.

— Колите успокоительное. У меня нет времени.

Зарубин бросает это теряя терпение.

Я вижу, как один из врачей открывает чемоданчик, достаёт шприц.

— Не нужно! Пожалуйста, не надо!

Послушно падаю на кушетку, как загнанное животное.

Готовлюсь к унижению.

Я не двигаюсь.

Он стоит в дверях.

Не входит. Не касается меня. Просто наблюдает.

— Разденьтесь до пояса, — говорит женщина-врач.

Я обнимаю живот, чувствую под пальцами лёгкое шевеление.

— Я не буду...

Охранник делает шаг вперёд.

Я сдаюсь.

Пальцы дрожат, пуговицы не поддаются, но я всё же расстёгиваю блузку.

— Снимите верх.

Она говорит это так спокойно.

Я медленно стягиваю блузку.

Воздух в комнате ледяной, он проникает под кожу, заставляет мурашки бежать по телу. Остаюсь в лифчике — тонком, хлопковом, который уже тесен. Грудь набухла, кожа чувствительная, болезненная.

А он всё не уходит.

Стоит. Смотрит. И я уже ненавижу его, всем сердцем и всеми клетками своего тела.

Он стоит у стены, руки скрещены на груди. Его взгляд — тяжелый, медленный, словно руки. Скользит по моим плечам, опускается ниже, останавливается на груди.

Я чувствую его на коже. Будто он уже касается меня.

— И лифчик тоже.

Голос врачихи сухой, безжизненный. Просто констатация факта.

Я замираю.

— Нет.

— Тебе помочь, или все таки сама, — охранник наглый, подает голос.

Мои пальцы дрожат, когда находят застёжку. Щелчок. Ткань соскальзывает.

Воздух обжигает кожу.

Грудь, тяжёлая, налитая, обнажается перед всеми. Я никогда не чувствовала себя такой голой, такой униженной и уязвимой.

Он смотрит.

Не моргает. Не отворачивается. Наслаждается моментом.

Врачиха прикасается без предупреждения.

Холодные пальцы сжимают, проверяют, оценивают.

— Грудь увеличилась, как положено. Соски пигментированы. Всё отлично для пятого месяца.

Она говорит это громко, чётко, словно докладывает начальнику.

Я стискиваю зубы.

— Молоко появится к третьему триместру.

Пауза.

— Готовы к кормлению?

Этот вопрос — не ко мне.

К нему.

Он молчит.

Но его взгляд задерживается на моей груди — дольше, чем нужно. Намеренно.

Гель льётся на кожу. Холодный, липкий, как его глаза.

Датчик вдавливают в живот.

На экране — силуэт.

Маленький. Живой.

— Пять месяцев. Развитие в норме, шустрый мальчик, — бормочет врач, не отрываясь от монитора.

Шаги тихие, уверенные. Он подходит ближе. Смотрит на экран.

— Делайте ДНК.

Голос тихий, опасный.

Врачи переглядываются.

— На таком сроке только инвазивно. Амниоцентез. Риск выкидыша.

— Делайте.

Он даже не повышает голос.

Но этого достаточно.

И тут я вижу. Иглу.

Длинную. Тонкую. Блестящую под ярким светом. Смертоносную.

— Нет! Это ребёнок Димы! Клянусь!

Голос рвётся из горла, хриплый, дикий. Я бьюсь, но руки уже крепко держат меня на кушетке.

— Остановитесь! Это его! Его!

Чудовище смотрит на меня.

Впервые за всё время — колеблется.

Тишина.

Густая, давящая.

— Я... я клянусь. Это Дима. Только Дима, — слёзы текут по лицу.

Его лицо — камень.

Но в глазах... что-то дрогнуло.

— Ладно.

Он резко поворачивается к врачам:

— Инвазию пока не делайте. Возьмёте кровь. Всё остальное — по плану.

Врачи кивают.

Игла исчезает. Монстр уходит.

Глава 5 Майя

С тех пор, как меня осматривали, прошли сутки.

Он ушел, даже не оглянувшись. Дверь закрылась, а через мгновение в кабинет вошла та самая женщина — холодная, безразличная, с пустым взглядом.

— Идем, — бросила она коротко, даже не назвав моего имени.

Я умоляла. Сначала требовала телефон, кричала, что это преступление, потом молила помочь мне сбежать. Но ее лицо оставалось каменным.

— Майя, — наконец произнесла она,— У хозяина есть женщина, и лишний шум она не любит. Если не успокоишься, он отправит тебя в дом для слуг. Там у тебя не будет даже своей комнаты.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ярость подкатывает к горлу.

— Верните мне телефон, — прошипела я, едва сдерживаясь, чтобы не броситься на нее.

— Хозяин вернет его, когда ты станешь стабильной.

Стабильной?

— Это чудовище похитил меня. Запер. Раздевал. Осматривал, как вещь. И это я нестабильна?!

— Все претензии, к хозяину, — равнодушно ответила она. — Но если ты продолжишь в том же духе, тебе не понравится, чем это закончится.

Мы шли по бесконечным коридорам роскошной тюрьмы, и с каждым шагом ненависть во мне росла. Этот дом был прекрасен, как дворец из кошмара, и я проклиналя каждый его камень.

— Где он?! — вырывается у меня, пропитанное такой злостью, что даже холодная женщина слегка замедляет шаг. — Где ваш хозяин? Мне нужно с ним поговорить!

Внутри — отчаянная смелость, как адреналин.

И тут же — удар осознания: если бы он стоял рядом, я бы не пикнула.

Ненавижу его.

Каждой клеткой. Каждой каплей крови.

Но и боюсь так, что от одной мысли холодеют пальцы.

— Хозяин покинул поместье. Когда вернётся, мне неизвестно. А захочет ли говорить с тобой, решит только он.

Мы заходим на кухню для персонала, явно не место для шеф-поваров, готовящих изыски для хозяев.

— Тебе разрешено передвигаться только в восточной части особняка. Второй и третий этажи — запрещены. Прогулки — обязательны, но строго под наблюдением и в отведённые часы.

Какой же у него бзик на время и расписание!

Я сжимаю зубы.

— И гулять ты будешь только на заднем дворе. Без шума. Ирина Олеговна не терпит суеты. А теперь, время тебе поесть.

Ее взгляд скользит по мне сверху вниз.

— Результаты анализов еще не пришли, но я уверена — есть тебя заставят.

Это она намекает на мою худобу?

— А вы кто, как вас зовут, или это тоже под запретом? — не выдерживаю, спрашиваю резко.

Она даже не моргает, робот.

— Я управляющая. Галина Васильевна.

Говорит это с подчеркнутой важностью.

— Все вопросы и просьбы, ко мне.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь не дрожать.

— Мне нужно хотя бы позвонить подруге… чтобы она не волновалась.

Вру.

И мы обе это знаем.

— Твой телефон у Евгения Викторовича.

Произносит его имя с почтительным придыханием, будто это священное имя.

— И только он тебе его вернет, когда посчитает нужным, — повторяет она устало.

Ставит передо мной тарелку.

— Садись. И ешь.

***

Второе утро в проклятом доме.

Тишина. Гробовая. Такая, что в ушах звенит.

Дверь открывается без звука — даже скрипа.

— Просыпайся, Майя.

Голос Галины Васильевны режет тишину.

— Ранний завтрак и прогулка. Потом тебя снова осмотрят — и по анализам решат, что тебе принимать.

Я медленно сажусь, чувствуя, как холодный воздух обволакивает кожу. Этот дом высасывает тепло.

— Я хочу поговорить с ним.

Галина Васильевна замирает. Ее лицо становится еще жестче.

— Евгений Викторович сам решает, когда с тобой говорить, Майя. Значит время еще не пришло.

Отвечает с раздражением.

— Сегодня у хозяев совместный семейный ужин. Веди себя тихо. Не высовывайся.

Ее глаза скользят вниз, к моему животу.

— И, если понадобится… у меня есть разрешение запирать тебя.

Губы ее едва заметно искривляются.

— А мне бы не хотелось… в твоем положении.

____________________

еще одна глава листаем, всех блогадарю за звездочки девочки

Глава 6 Майя

Стиснув зубы, я заставила себя проглотить хотя бы несколько ложек. Галина Васильевна стояла над душой, словно тюремный надзиратель, её холодный взгляд впивался в меня, оценивая каждый мой жест. "Ешь", — будто приказывали её сжатые губы. Но как я могла есть, если каждый кусок вставал комом в горле? Она наверняка уже доложила ему — своему господину, монстру, — что я снова не доела.

Разве они действительно думают, что у меня может быть аппетит после всего, что они со мной сделали? Как я могу спокойно вынашивать ребёнка, зная, что он — родной дед этого малыша — готов в любую секунду вонзить в меня иглу, лишь бы убедиться, что «это его кровь"? Ему всё равно. Ему вообще наплевать.

Прогулка. Опять эти высокие заборы, эти холодные взгляды охранников. Потом врач — на этот раз женщина, одна, но какая разница? Его не было. И это… бесило.

Женщина в белом халате, с холодными глазами. Осмотрела, измерила давление, пробормотала что-то про «ниже нормы, но для вас это привычно».

— Вам нужно есть. И принимать витамины.

Голос ровный, профессиональный. Будто перед ней не пленница, а обычная пациентка.

— А как, по-вашему, я могу нормально вынашивать ребёнка в таком состоянии? — прошептала я, сжимая кулаки. — В доме у своего похитителя? Зная, что он отнимет его, как только я рожу?

Мне хотелось кричать, рвать на себе волосы, биться в истерике — лишь бы она увидела. Увидела не просто «беременную», а живого человека, которого сломали.

Но врач лишь вздохнула.

— Для вас так будет лучше.

Ледяная фраза. Без колебаний.

— Моя задача, следить, чтобы ребёнок родился здоровым. Остальное… не в моей компетенции.

Она отвернулась, доставая из чемоданчика пузырьки с витаминами.

Я так хотела высказать ему всё, плюнуть ему в лицо, но как подступиться к этому чудовищу? Который хочет отнять у меня ребенка.

Нет. Нет. Я не позволю этому случиться. Я буду бороться до последнего вздоха. Я сбегу из этого проклятого особняка — желательно до родов. Но как?

Дима…

Мысль о нём пронзила меня, как луч света в кромешной тьме. Он мой единственный шанс. Если я смогу до него дотянуться, умолить о помощи… Может быть, он найдёт в себе силы пойти против отца.

А если не он…

Тогда Ирина — та женщина. Может, она поймёт? Может, если я упаду перед ней на колени, разрыдавшись, она сжалится и поможет мне, убедит этого монстра?

Тени высоких деревьев смыкались надо мной, будто живые решетки. Воздух был свежий, почти обжигающе чистый после душной спальни.

За мной, как всегда, шел он — охранник с лицом, словно вырубленным топором. Глаза пустые, движения механические. Робот в черной форме.

Особняк. Огромный, холодный, сверкающий позолотой и мрамором. Как дворец какого-нибудь короля-узурпатора. Или, вернее, короля-монстра. Потому что именно так он себя и видит — Евгений Зарубин, владелец этих стен. Палач.

Ненависть клокотала во мне, горячая и густая. Я боялась этой ненависти. Боялась, потому что с каждым часом она становилась сильнее, а значит — опаснее. Для меня? Для ребенка?

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и молча прошла в свою комнату. Моя клетка. Роскошная, с высокими потолками и шелковыми шторами, но клетка.

Осмотрелась внимательнее. Впервые за все дни пыталась увидеть не просто стены, а детали. Где камеры? Где слабые места? Где мой шанс?

Потому что одно я знала точно:

Он — не король.

А всего лишь чудовище, которое когда-нибудь ошибется.

Галина Васильевна ушла, обманутая моим притворным сном. Дверь закрылась с тихим щелчком, но я не расслабилась — ждала, считала минуты, пока шаги не затихли вдали.

Тридцать томительных минут неподвижности, и вот я уже скольжу по длинному, слабо освещенному коридору, прислушиваясь к каждому шороху.

Мне нельзя здесь быть.

Но если я не рискну сейчас — шанса может не быть никогда.

Голоса. Они доносились из гостиной — громкие, оживленные. Я замерла, вжавшись в тень, за углом.

Они сидели за столом, залитым золотистым светом люстр.

Хрустальные бокалы, фарфоровые тарелки, смех, льюшийся, как дорогое вино. И среди всего этого — он.

Дима.

Тот самый, который шептал мне о любви, клялся, что Ангелина — просто временное, что между ними ничего нет.

Лжец.

Он сидел, обняв ее за талию, словно не мог и секунды прожить без прикосновения. Создавалась впечатление, что он не просто любил ее, а обожал.

Она — кукла с обложки, с безупречными локонами, с кожей, как фарфор, с глазами, в которых никогда не было страха. Девочка, выросшая в шелках и бриллиантах. Девочка, для которой мир — это балы, путешествия и бесконечная любовь моего Димки.

Моего?

Уже нет.

А напротив — Евгений Зарубин. Холодный, надменный, с женщиной, которая казалась его отражением: безупречная блондинка с бесстрастной улыбкой, будто только что сошла с обложки глянца.

Я стояла, невидимая, словно призрак. Они не замечали меня — слишком были увлечены своим идеальным миром.

Мое сердце сжалось так сильно, что дыхание перехватило. Дима сидел в кресле, расслабленный, улыбающийся, с бокалом вина в руке. Таким беззаботным. Таким... своим в этом доме.

— Ну, отец, ты как всегда прав, — почти игриво засмеялся он.

Дима… он... смеялся, они смеются. Как будто в этом доме не держат в заточении беременную девушку. Как будто ничего не происходит.

Кровь стучала в висках, слезы подступают к глазам. Я стиснула зубы так сильно, что на губе выступила кровь. Солоноватый привкус смешался с горечью предательства.

Как же больно.

Дима только что обсуждал свадьбу с этой… с Ангелиной. Их смех, их планы, их счастливые глаза — всё это прожигало меня насквозь.

Я решилась.

Злость. Несправедливость. Они сжали моё сердце ледяными пальцами, но вместо того, чтобы сломать — дали силу.

Шаг вперёд. Ещё один. Я вышла из тени, но они не замечали меня — слишком занятые своим изысканным смехом, своими аристократическими шутками.

Наконец Дима поднял глаза. Лживые глаза. Встретился со мной взглядом — и застыл.

Я смотрела на него сквозь слёзы, стиснув зубы так, что челюсти свело болью.

Он побелел. Трус.

Его взгляд дрогнул, скользнул вниз… и задержался на моём животе. На лёгкой, но уже явной выпуклости.

Время остановилось.

Тишина.

И взгляды — острые, ядовито горячие, прожигающие меня насквозь. Я горела.

— Женя, кто это?

Голос Ирины прозвучал нарочито спокойно, но я уловила в нём лёд. Её идеально выведенная бровь чуть приподнялась — единственная деталь, выдавшая презрение.

Он повернулся ко мне — и в его глазах не было ни удивления, ни страха. Только холодное величие человека, привыкшего владеть этим миром. И скука — скука от того, что такая, как я, осмелилась ворваться в его безупречный семейный ужин.

— Небольшое недоразумение, — лениво бросил Евгений.

Глава 7 Майя

— Девочки, не беспокойтесь. Сидите, продолжайте общаться. Дима, ты — со мной.

Его голос прозвучал властно, почти повелительно. Салфетка, брошенная им на стол, легла бесшумно.

Он поднялся со стула — крупный, уверенный, с той грацией, которую позволяли себе только мужчины, привыкшие к беспрекословному подчинению.

— Дима?

Голос Ангелины прозвучал сладко, слишком сладко — до приторности. От него у меня свело скулы.

— Что здесь происходит?

— Ангелина… — начал Дима, но его голос дрожал, предательски срываясь.

Отец даже не дал ему договорить.

— Ангелиночка…

Он обратился к ней так тепло, так ласково, что стало не по себе. Удивительно, как этот человек вообще способен кого-то считать за равного. Хотя… нет, почему же? Только тех, кто в его свите. Только тех, кто стоит на одной с ним ступени.

— Дима потом тебе объяснит.

А потом — резкий, стальной тон, уже без права на возражение:

— Идём.

Дима побледнел. Его глаза метались, ища поддержки, защиты… Мне стало противно видеть его таким — слабым, покорным, безвольным.

И всё же… он послушно встал.

— Он похитил меня…

Евгений уже подходит, его тень нависает надо мной. Лицо искажено гримасой ненависти — кажется, сейчас он раздавит меня одним взглядом. Почему-то обращаюсь к Ирине — из всех присутствующих только в её глазах мелькает что-то человеческое. Или мне так кажется.

— Помогите…

Но договорить не успеваю. Локоть пронзает острая боль — его пальцы впиваются в мою кожу, обжигая, как раскалённые тиски.

— Заткнись, — сквозь зубы шипит он, и его дыхание, горячее, обжигает лицо.

Резкий рывок — и он тащит меня прочь из гостиной, не оставляя шанса на сопротивление.

Кабинет. Дверь захлопывается. Дима заходит следом, даже не моргнув, будто не видит, как грубо его отец обращается со мной.

Смотрю на него с презрением. Так зла, что готова плюнуть в лицо. Но сдерживаюсь — мне не нужен конфликт. Мне нужно выбраться.

Из этого ада.

Из лап этого монстра.

— Дима…— вся дрожу, по щекам катятся слёзы. Плевать на гордость, когда на кону жизнь, мораль уже не имеет значения. — Твой отец похитил меня. Угрожает забрать ребёнка… Прошу, помоги!

Евгений плевал на мои мольбы. Лениво развалившись в кресле из темно-зеленой кожи, он смотрел на меня с холодным равнодушием.

Мой взгляд метнулся к Диме — последняя надежда. Но по его лицу пробежала тень раздражения. Он приблизился, и я увидела в его глазах... отвращение.

— Что ты здесь делаешь? Чего тебе нужно, Майя? Я же сказал — между нами всё кончено.

На секунду мир вокруг замер.

Так вот как.

Со стороны выглядело, будто это я преследую его, будто это мои навязчивые фантазии. Но правда была в другом — я даже не предполагала, насколько он окажется подлым. Образ того холодного, но благородного мужчины, в которого я когда-то поверила, рассыпался в прах.

— Я, чёрт возьми, не просил тебя беременеть! — он бросил это со злостью, будто я была для него чем-то вроде нестерпимой зубной боли, досадной, мучительной, но... незначительной.

Я стояла, словно парализованная. Голова моталась в немом отрицании, но слова застревали в горле. Шок сковал тело, оставив только одно осознание:

Он не просто предал меня. Он даже не считает меня за человека.

— Ты специально всё это затеяла, верно?

Он вплотную подходит ко мне, его пальцы впиваются в плечи, и лёгкая тряска заставляет сердце бешено колотиться. Страх подкрадывается холодными мурашками. Теперь я точно понимаю: от Димы ждать нечего.

— Нет… Мне ничего не нужно, я… я просто хочу уйти отсюда. Твой отец похитил… запер… меня… угрожает…

Слова путаются. Я заикаюсь, будто язык отказывается слушаться — от ужаса, от осознания, что меня не слышат.

— Я не просил всего этого, Майя, пойми! — сквозь зубы шипит он. — Я Ангелину люблю, понимаешь? Что она сейчас подумает, увидев тебя?

— Но ведь твой отец привёл меня сюда силой!! — вырывается у меня, и я даже приподнимаюсь на цыпочках, будто крик может пробить его равнодушие.

— Всё, достаточно.

Грозный рык раздаётся со стороны «трона». Я вздрагиваю и инстинктивно отпрыгиваю назад — даже не от Димы, а от этого внезапного рёва.

— Пап, я всё тебе объясню… — начинает лепетать Дима, но его резко обрывают.

— Заткнись.

Монстр поднимает ладонь — широкую, тяжёлую, словно железная дверь, захлопывающаяся перед моим спасением.

— Иди к своей невесте. И сделай так, чтобы она не расстраивалась. А это…

Он лениво кивает в мою сторону, и в его взгляде — ледяное равнодушие.

—…больше не твоя забота.

Дима бросает на меня последний взгляд, кивает коротко:

— Понял.

И выходит, хлопнув дверью.

Я остаюсь один на один с монстром.

Он восседает в своем кресле — нет, не кресле, троне — массивном, кожаном, таком же огромном, как он сам. Мускулы, власть, холодный расчёт во взгляде. Даже кондиционер не спасает — прохладный воздух густеет, становится невыносимым.

Потом — скрип.

Он медленно поднимается, и кресло стонет под его весом. Шаг. Еще шаг. Приближается, а я...

Я не отступаю.

Подбородок выше. Взгляд — прямо в глаза. Адреналин жжёт в жилах, давая мне эту безумную, отчаянную смелость.

— Поднимайся к себе.

Он останавливается вплотную, и теперь я чувствую всё: его дыхание, тяжёлое и ровное, парфюм с дорогими нотами, которые кружат голову. Его аура — горячая, бешеная, подавляющая. Я дрожу, но не сгибаюсь.

А он...

Смотрит сверху вниз.

Будто бог, снизошедший до ничтожества.

Бровь приподнята. Руки в карманах. Расслаблен, будто даже не напрягается, чтобы унизить.

— В следующий раз попрошу Галину запирать тебя. Ещё раз такое выкинешь, отправишься жить в дом для прислуги. — поправляет манжеты.

И обходит меня, направляясь к выходу.

— Ваш сын — такая же сволочь, как и вы.

Я шепчу это, сама не веря, что осмелилась. Губы онемели, слова вырываются сами — видимо, шок и адреналин выжгли во мне все фильтры.

Он замирает.

Поворачивается.

И снова идет ко мне — медленно, неумолимо. Я вжимаюсь в стену, сердце колотится так, будто рвется наружу. Ударит? Придушит?