Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802

Его корсиканский патриотизм, гораздо менее пылкий, чем у Наполеона, удовольствовался бы тем, чтобы на острове все должности административные, судейские и финансовые — оплачиваемые Францией — были закреплены за местными уроженцами и чтобы из этих должностей он получил те, что приносят больше всего чести и выгоды. Хотя он не достиг возраста, с которого на континенте можно быть назначенным на малейшую должность, хотя он не получил во Франции ученых степеней и лишь собирается сдать в Пизе, не посещая университетских курсов, экзамены, которые кажутся снисходительными, он тем не менее, еще не имея дипломов, считает себя способным ко всякой должности и полагает несправедливостью, что его не назначают хоть на что-нибудь. Впрочем, не имея в то время точной цели, его честолюбие, сколь ни велико оно, не деятельно: оно ограничивается мечтой и почти удовлетворяется вымыслами.

Что до политических и философских доктрин, он вынес из своего чтения отвращение к войне, общий оттенок сентиментального гуманизма; он расположен принимать, если не применять на практике, большинство теорий, которые Учредительное собрание намерено ввести в законы и учреждения; но склонен придавать им тот несколько высокомерный оттенок, который будет встречаться на скамьях меньшинства от дворянства среди великих либеральных сеньоров. Уже тогда Жозеф, если воспользоваться принятой формулой, был бы, можно сказать, человеком Восемьдесят девятого года, тогда как Наполеон по своему уму, склонностям, доктринам был бы человеком Девяносто третьего. Жозеф исходит от Монтескьё; Наполеон — от Жан-Жака. Один мечтает о конституции в духе Ликурга с элементами коммунизма в основе; другой — о конституции по английскому образцу, со значительной ролью, отведенной крупной собственности. Наполеон полагает, что демократия может осуществляться лишь через посредство выборных вождей, облеченных в гражданской и военной сфере диктаторскими полномочиями; Жозеф, хотя он не оратор, состояние его посредственно, семья не возвышена достоинствами, привержен парламентским учреждениям, которые оставляют влияние людям, получившим образование, занимающим должности или имеющим от рождения особые привилегии.

Между двумя братьями общих идей довольно мало, но почвой для согласия служит возвышение семьи, и спор, чисто теоретический, всегда подчинен обязательствам перед Корсикой, чисто корсиканским доктринам. Поэтому они не преминут понять друг друга.

Наполеон во время этого первого пребывания вновь знакомится с некоторыми своими родственниками, кузенами или свойственниками; но так как большинство из них не знает французского, он не в состоянии объясняться, ибо забыл итальянский и корсиканский говор. Он, стало быть, оказывается в том странном положении, что при своем непримиримом патриотизме, при замысле написать историю своей страны, при горячем желании расспрашивать тех и других об эпизодах войны за независимость он представляется большинству людей полуиностранцем, офранцуженным, с которым связь мыслей порвана за отсутствием языка, на котором их выразить. Поэтому случается, что, нуждаясь в обществе, он бывает почти чаще у французов, живущих на острове, чем у самих корсиканцев. Он часто садится за стол офицеров, особенно товарищей-артиллеристов. Не то чтобы он был согласен с большинством из них: он постоянно готов к жаркому спору за философские принципы, к нападкам на то, что называет французским рабством, к упорной апологии корсиканской свободы.

Позднее, в другие свои приезды на остров, вновь освоившись с языком, он будет ходить по горам в поисках рукописей, редких печатных изданий, которые получит от тех или иных, для задуманной работы. Он найдет, без сомнения, в каждом доме сердечное и безвозмездное гостеприимство, предписываемое нравами; он будет счастлив показать свои эполеты, будет щеголять престижем, которым облекает его даже в глазах чистых паолистов его звание офицера, офицера артиллерии — того рода войск, которым Корсика была побеждена, — но, что бы он ни делал, каковы бы ни были его патриотические заявления, сколь бы искренни они ни были, он не сотрет впечатления, что он офранцуженный; непримиримые будут относиться к нему с недоверием, как, по сходным причинам и в разной степени, они будут недоверчивы к его братьям.

Такую жизнь Наполеон ведет с сентября 1786 по июнь 1788 года, в течение почти двух лет, прерываемых лишь трехмесячной поездкой в Париж (октябрь-декабрь 1787 года), поездкой, которая была бы необъяснима, не будь она вынужденной: в августе в самом деле, из-за опасения войны с Пруссией из-за Нидерландов, все отпускники были отозваны; затем, когда угроза войны миновала, пришла отмена приказа, и продления отпусков были даны тем, кто их просил. Наполеон уже доехал до Марселя, когда узнал об отмене, и, так как его полк стоял в Дуэ, он воспользовался случаем, чтобы, быть может, присутствовать на смотре инспектора, затем повидать Париж и похлопотать о застопорившихся делах. Едва получив какое-то обещание, он вернулся на Корсику, где его присутствие было тем более необходимо, что Жозеф находился в Пизе для получения степеней, а в доме нужен был кто-то, кто следил бы за работами, писал прошения, вел их у интенданта и в Штатах. Лишь в конце июня 1788 года, когда вернулся Жозеф, он присоединился к своему полку в Осоне.

Вновь привыкнув к семье, его сердце теперь полно теми, кого он покинул. Он привязался к детям, особенно к господину Луи, с почти отцовской нежностью. Он грустит, он болен; из-за дороговизны почтовых отправлений он месяцами остается без вестей от своих. «Я не имею их с октября», — пишет он 12 января 1789 года. Чтобы рассеяться, он работает, учится своему артиллерийскому ремеслу, переделывает все свое историческое образование, знакомится с великими интересами, которые приводит в движение созыв Генеральных штатов; но посреди этого беспримерного труда он ни на миг не забывает интересов семьи, не упускает из виду притязаний, которые следует поддерживать при Дворе, и заявляет о них при каждом случае. Как только он видит возможность получить полугодовой отпуск, он просит его и уезжает на Корсику, куда его влекут одновременно привязанности, интересы и страсти.

В брожении, которое он вызывает с первых же дней своего пребывания в Аяччо с целью учредить, как на континенте, национальную гвардию и муниципалитет, он увлекает за собой всех своих, всех, кто привязан или связан с его семьей, старых и молодых. Так как вначале речь идет о чисто аяччском вопросе, затем о чисто корсиканском: изгнать французских чиновников, учредить под смутным протекторатом Франции свободу Нации и, быть может, даже ее независимость, — он находит приверженцев среди большинства аяччцев и корсиканцев. В этих первых движениях его смелость, ловкость, хладнокровие, успехи, само звание офицера выдвигают его, делают вождем партии, дают ему влияние. Но когда победа обеспечена, пробуждается зависть. Он слишком молод; он почти континентальный человек; его отец был перебежчиком, его мать зналась с Марбёфом; он мешает; он обременителен; если не остеречься, он подменит собой, подменит своими людьми глав старинных, богатых семей, имеющих приобретенные права. Особенно мешает ему его бедность, ибо после национального движения, в которое он все увлек, дух клана вновь взял верх. Со смерти Шарля клан Бонапартов — впрочем, посредственный — рассеян. Нет денег на выборы. У него нет даже чем заплатить жалкий счет типографа. И вот, перевернув целиком Корсику, сделав ее неотъемлемой частью Франции, доставив ей тем самым все свободы, которыми Учредительное собрание осыпало старые провинции, сделав все это почти в одиночку, с сентября 1789 по февраль 1790 года, что получает он? Для Жозефа — неоплачиваемое место адъюнкта в муниципалитете Аяччо, затем место в 900 ливров в Директории дистрикта; для Феша — место главного викария, которое не стоит места архидиакона, им занимаемого; для Люсьена, для себя самого — ничего. Все жирные куски достались личным друзьям Паоли и вождям кланов.

Но если Наполеон старается ради своей страны, ради своих идей, то в почти равной степени — ради возвышения своей семьи и продвижения своих. Уже в ту пору для всякого корсиканца идеал — быть чиновником, — это хорошо видно из памфлетов Жозефа, — созданы сотни должностей, и вот что ему оставляют. Тем не менее он не падает духом. Председательство в дистрикте Аяччо, которое он добыл для Жозефа, вводит его в заблуждение. На ближайших выборах его старший брат станет депутатом Национального собрания; Люсьен, несомненно, будет куда-нибудь определен — в казначейство или в управление доменами. Поэтому он не считает, что потерял время и труды. Впрочем, чтобы окончательно выдвинуться, он рассчитывает снискать окончательно благосклонность Паоли своим памфлетом «Письмо к Бутафоко» и своей «Историей Корсики». Этими двумя публикациями он утвердится в таком положении при Генерале, что станет необходимым человеком; он окружит его Жозефом, который будет его советником по гражданским делам, и Люсьеном, который будет служить ему личным секретарем. Он поглотит Паоли на пользу Бонапартам.

С этой уверенностью он снова уезжает в свой полк (конец января 1791 года), увозя Луи. Его отпуск истек три с половиной месяца назад, и ему грозит потерять сразу и офицерское звание, и жалованье. На это жалованье он рассчитывает, чтобы жить самому и содержать брата; но мысль об отставке не мешает ему взять на себя Луи, как не побудила уехать вовремя. Свои, их интересы и нужды — прежде всего. Тяжелую миссию берет он на себя — воспитание и содержание двенадцатилетнего ребенка; но семья не может платить за его пансион в коллеже, стипендии, некогда предназначенные молодым дворянам в училищах, отменены; в Аяччо нет средств обучения. Наполеон не колеблется: он станет наставником своего маленького брата. И, оказавшись в Осоне, уладив вопрос о своем опоздании, какой материнской нежностью, какой горделивой привязанностью окружает он это существо, которое теперь может назвать своим; ибо он кормит его из собственного содержания, и, отказывая себе во всех маленьких удовольствиях, делающих сносной гарнизонную жизнь, дает ему кров, одежду и пропитание. Как он оставляет, говоря о нем, свою серьезную физиономию, свой задумчивый вид, свои высокомерные манеры! «Луи написал пять или шесть писем, — говорит он Жозефу, — не знаю, что он там лепечет. Он усердно учится, учится писать по-французски; я преподаю ему математику и географию; он читает историю. Из него выйдет отличный малый. — Все женщины здешних мест в него влюблены. Он приобрел маленький французский тон, опрятный, проворный; он входит в общество, кланяется с изяществом, задает принятые вопросы с серьезностью и достоинством тридцатилетнего. Мне нетрудно видеть, что он станет лучшим из нас четверых. Правда, никто из нас не получил такого хорошего воспитания. Ты, быть может, найдешь его успехи в письме не слишком быстрыми, но вспомни, что до сих пор его учитель научил его лишь чинить перья и писать крупно. Ты будешь более доволен его правописанием. Это прелестный малый, трудолюбивый как по склонности, так и из самолюбия, и притом полный чувства. Это человек сорока лет, обладающий его прилежанием и рассудительностью. Ему недостает лишь приобретенного».

Не правда ли, это нота нежности, которой не ожидаешь, нота, показывающая в двадцатидвухлетнем Наполеоне вполне развившееся отцовское чувство, инстинкт воспитателя, способность руководить, присоединяющаяся к его властному характеру, но с таким мягким и милым оттенком нежности, с таким исканием оправданий для своего маленького ученика, с такой готовностью довольствоваться, каких обыкновенно не встретишь в его натуре? Луи нравится ему тем больше, что он чувствует его — тогда — более совершенно покорным: он счастлив видеть, что тот приобретает светские привычки, которых у него самого нет, и находить в нем ту серьезность, которая кажется ему у ребенка признаком высшей натуры. Он рассчитывает сделать из него свой шедевр, шедевр семьи, и уже теперь возлагает на него как бы надежду на грядущее.

Можно ли подумать, что он обманывается насчет господина Луи и видит его в слишком розовом свете? Ум в таком возрасте едва ли заметен кому-либо, кроме учителей; но о сердце позволяют судить некоторые фразы: и разве не мило это в письме Луи к Жозефу: «Вам стоит сказать одно слово — и я останусь; вам стоит сказать противоположное — и я приеду. Наконец, вы не должны не знать, что после Наполеоне вы тот, кого я люблю и лелею больше всех». И эта фраза, где проявляется среди нужды, в которой он живет год спустя на Корсике, вся прелесть щедрой и дарящей натуры: «Я дарю вам мои два шейных платка, которые оставил мне Наполеоне. Я пришлю их оба из Уччани, потому что они там с нашим бельем. Так напишите маме, чтобы она больше не брала ваши шейные платки; но не говорите ей, что я их вам послал». Разве не достаточно этих скромных подробностей о белье, чтобы увидеть в них сердечные деликатности, почти женственные, которые добавляют необходимую черту к милому и открытому портрету, нарисованному Наполеоном с этого славного ребенка? Поистине, зрелище, которое не следует упускать в этой жизни, давшей столько и столь великолепных зрелищ: оба брата, работающие бок о бок в своей бедной меблированной комнате, младший, погруженный в математику, которой почти не понимает, или старающийся переписать какой-нибудь красивый образец письма, старший, поочередно охватывающий религию, политику, историю и набрасывающий свою речь для Лионской академии, которую младший переписывает своим лучшим почерком. В течение этих восьми месяцев — ни мгновения усталости или нетерпения, ни одной слабости ни в поведении, ни в надзоре со стороны Наполеона. Он живет как самый строгий монах, и сила его мысли оттого растет, как и мощь его честолюбия, как и его способность к привязанности, всецело сосредоточенная на этом ребенке.

По возвращении на Корсику в октябре 1791 года Наполеон обнаруживает, что ни одна из его мечтаний не сбылась: оружие, на которое он рассчитывал, обратилось против него. Паоли не одобрил «Письмо к Маттео Бутафоко»; он отказался предоставить документы по истории Корсики и придать этой публикации тот полуофициальный характер, который засвидетельствовал бы Наполеона как его панегириста и истолкователя его политических идей. Он, казалось, сделал уступку Жозефу, согласившись, чтобы тот был назначен членом департаментской Директории; но в действительности это значило свести на нет влияние, которое тот имел в Аяччо и дистрикте, утопить его в сложных делах, к которым ему не питали доверия, затерять его в безымянной коллегии — и все это за годовое жалованье в 1600 ливров. Люсьен по-прежнему без занятия, и если Генерал еще не заявил формально, что не потерпит его при себе, то по крайней мере не выказал никакой поспешности его принять.

В этот самый момент счастливый случай дает Наполеону в руки орудие, жалкое орудие, которого недоставало его судьбе. Дядя, архидиакон Люсьен, умирает (16 октября), и семейное состояние, держателем которого он был, сокровище, которое он так тщательно прятал под своими тюфяками и из-под которого Полетта, однако, ухитрялась выкатывать несколько экю на пол, восстановит равновесие и, если не поставит Бонапартов в первый ряд, то по крайней мере докажет, что с ними следует считаться; что для успеха они могут обойтись без других, даже без Паоли, и что они — сила. Избрание Наполеона подполковником, вторым командиром батальона аяччских и таланских волонтеров, с предшествующими ему переговорами, сопровождающими его насильственными действиями, последующими празднествами и протестами; это избрание, которое, с точки зрения континентального человека, несостоятельно по своей незаконности; которое для всякого корсиканца является чудом ловкости, совершенным образцом, которому всегда следуют, — это чудесное избрание оплачено деньгами архидиакона, а денег нужно много! «В этот миг, — пишет Люсьен вечером после голосования, — дом полон народу, и музыка полка. Вино из Споцетты льется полными бочками, стреляют из ружей, сажают деревцо». Это один из тех триумфов, когда нужно кормить всех своих друзей, сколько им угодно оставаться, — а здесь друзей целый батальон, не считая отцов, братьев, кузенов и свойственников волонтеров.

Это, конечно, победа; но, принося неоценимые выгоды, если ее можно считать первой и необходимой ступенью судьбы Наполеона, она на данный момент восстанавливает против Бонапартов ожесточенную вражду. К уже грозной группе противников, созданной им избранием, присоединяются все те, кого поднимают против них в одном лишь Аяччо распри между присягнувшими и неприсягнувшими, белым и черным духовенством, соперничество горожан, жителей предместий и горцев, — гневы, которые, разжигая друг друга, приводят к кровавому апрельскому бунту, в котором Наполеон со своими волонтерами оказался чрезвычайно скомпрометирован; но, кроме французского коменданта цитадели, все, в сущности, заинтересованы в том, чтобы дело было замять. Корсиканцы не любят, чтобы правосудие континентальных вмешивалось в их распри: они улаживают их между собой и по-своему. Свое грязное белье стирают в семье. Едва прошел первый пыл — молчание по всей линии, в одном лагере, как и в другом. Но неизвестно, не приведут ли французы, которым не обязательно молчать по той же причине, что и корсиканцам, правосудие в движение; а такие деяния, как апрельский бунт, подлежат ведению Национального верховного суда, и, помимо того что он может вынести суровые приговоры, орлеанские тюрьмы, которые вот-вот возьмется очищать Фурнье-Американец, не слишком надежны. Кроме этого дела, которое ему нужно представить в благоприятном свете, у Наполеона есть в Париже и другие: из-за своего отсутствия в момент обязательного смотра он вычеркнут из списков артиллерии и не имеет иного звания, кроме подполковника, второго командира батальона волонтеров, находящегося в мятеже; он намерен не терять места артиллерийского лейтенанта и должен добиться восстановления в списках. Наконец, Сен-Сирское заведение может быть закрыто, и Марианна выброшена на улицу: нужно, чтобы кто-нибудь из семьи туда съездил, и Наполеон — самый подходящий.

В Париже за очень короткое время он улаживает дела, касающиеся лично его: о бунте умолчат; на отсутствие не обратят внимания: он не только восстановлен лейтенантом, но и произведен в капитаны. Остается Марианна. Была, говорили, некоторая надежда выдать ее замуж на Корсике; но при ближайшем рассмотрении эта химера существовала лишь в уме госпожи Бонапарт. За неимением этого тешили себя мыслью, что если Марианна останется в Сен-Сире до двадцати лет, она получит положенное приданое в три тысячи ливров и приданое бельем на триста. Стоило позаботиться об этом, прежде чем принимать решение.

Первый визит Наполеона в Сен-Сир рассеивает эту последнюю иллюзию. Нет сомнения: заведение будет закрыто, и на приданое надеяться нечего. Остается лишь решить, следует ли, рискуя всем, ждать события или предпочтительнее действовать на опережение. — «Марианна проста, — пишет Наполеон Жозефу. — Она очень легко привыкнет к домашнему укладу. В ней нет лукавства. В этом отношении она еще менее развита, чем Паолетта. Ее нельзя было бы выдать замуж, не продержав шесть или семь месяцев дома... Я чувствую, что она была бы несчастна на Корсике, если бы осталась в своем монастыре до двадцати лет, тогда как теперь она переедет, сама того не заметив». Вот его суждение, вынесенное с первого же визита, об этой взрослой девушке, с которой он, в сущности, только что познакомился; ибо он расстался с ней, когда ей едва исполнилось восемнадцать месяцев, мельком видел ее в Бриенне в 1784 году, быть может, заметил в Сен-Сире в 1787-м; и о том, что она думает, он знает лишь по тому, что она говорит. В заведениях, подобных Сен-Сиру, есть общий тон — тон самого дома, который всякая пансионерка обязана перенять и под которым она скрывает свою природу, характер и стремления, как волосы под старушечьими чепцами госпожи де Ментенон. Поди суди о Марианне по письмам, которые ей велят составлять и которые исправляют ее наставницы: «Я имела честь вам писать... Я не имела удовлетворения получить ответ... Умоляю вас быть столь добрым и вскоре подать мне о себе вести... Этого одного недостает моему счастью и т. д. и т. д.». Это маска, наложенная на ее лицо, как наложен трафарет на ее почерк и правила на ее голос. Наполеон попадается на это, как большинство мужчин попадается на эти монастырские наивности. Он полагает, что Марианна в свои пятнадцать лет — возраст, в котором на Корсике почти всякая девушка уже пристроена и уже мать, — после восьми лет, проведенных в Сен-Сире, является ребенком, которого поведут по своему усмотрению; но отпечаток, полученный ею в Королевском заведении, она сохранила на всю жизнь! Даже эмансипировавшись в некоторых отношениях сверх необходимого, она осталась по существенным чертам воспитанницей, питомицей госпожи де Ментенон, с запасом молинистских идей, аристократическим складом ума, страстью к уставам, убеждением в превосходстве женщины над мужчиной, проявляющемся не в женской сфере, а в той, которую тогда еще называли предназначенной мужчине. С опущенными глазами, короткими реверансами, бесцветным голосом, в ней нет лукавства, говорит Наполеон, привыкший в семье видеть такую женщину, как Паолетта, не находя иного предмета сравнения с Марианной и удивляясь, что пятнадцать лет одной так не похожи на двенадцать лет другой. Конечно, это совсем иное: та рождена нравиться мужчинам, привлекать их, обольщать, брать их и, живая или мертвая, вдыхать им желание до мозга костей. Она являет одно из тех лиц человечества, которые заставляют верить, что среди предков людей были боги. И она настолько женщина, что думает лишь о том, как подчеркнуть свою красоту и украсить свою миловидность, — вся она в этих словах Наполеона к Жозефу: «Посылаю тебе листок из „Журнала мод“: это, должно быть, для Паолетты». И разве не видишь ее в высокой темной комнате уччанийского дома, разглядывающей раскрашенную картинку, которой уже три года, и старающейся сделаться похожей на парижских дам, перекраивая на свой лад бедное маленькое платьице из льняного холста, что выткала ее мать?

Четыре месяца, проведенные Наполеоном в Париже (28 мая — ноябрь 1792 года), заняты не только хлопотами о своих делах или визитами к Марианне: их наполняет, их делает решающими в его карьере размышление, которое он ведет сам с собой и которое освещается зрелищем великих революционных дней, 20 июня и 10 августа; размышление чрезвычайно важное, поскольку речь идет о том, останется ли он корсиканцем с Паоли или станет французом с Революцией. От решения, которое он примет, зависит не только его собственная участь, но и участь всех его близких: поэтому он с тщательной подробностью взвешивает все за и против, и можно в известной мере восстановить различные впечатления, получаемые его мыслью.

В начале своего пребывания он еще всецело корсиканец; он остановился в меблированных комнатах, где живут корсиканские депутаты Законодательного собрания; он слышит разговоры только о Корсике и Паоли. Его внимание, слишком долго поглощенное единственно событиями, в которых он на Корсике так деятельно участвовал, должно вновь собраться, чтобы он приобрел ясный взгляд на положение во Франции и на выгоды, которые оно может ему доставить. Нужно, чтобы он вышел из этой провинциальной среды, бывал у новых людей, учился на событиях.

На Корсике для него и его близких какое положение и какое будущее? Может ли он там встать позади тех, кто держится единственно за свою независимость, свои старые обычаи и древние нравы? Может ли он довольствоваться посредственными местами, которые они ему оставят, и даже если допустить, что во многом его взгляды не побуждают его восставать и против этих людей, и против их принципов, может ли он довольствоваться тем, чтобы вечно быть отодвинутым на второй план? Дадут ли ему даже это? Чем более Бонапарты представляются паолистам умными и способными, чем более они стараются, чем более суетятся, тем более становятся подозрительными: их отец-перебежчик, их континентальное воспитание, их либеральные мнения, их приверженность, через Феша, конституционной Церкви, их покупки национальных имуществ — все, что они есть и чем хотят быть, ибо метят высоко, — все делает их подозрительными в глазах непримиримых. Они не из тех, кто, как Поццо, с самого начала отдался Паоли и разделяет все страсти, все ненависти, все ссоры Баббо. Они, правда, пытались окружить его, но, во-первых, места были заняты, во-вторых, сами они были недостаточно гибки. При первой же встрече Паоли почувствовал презрение Наполеона к своим военным талантам: этого не прощают. А затем Бонапарты не подчиняются: они хотят быть сами по себе, обладают инициативой и доказали это. Это не нравится ни диктаторам, даже одряхлевшим, ни собраниям, ни республикам. Итак, в корсиканской партии — никакого будущего: Бонапарты, стало быть, отброшены во французскую партию; она тогда немногого стоит: это не то, что наиболее уважаемо, не то, что наиболее богато, не то, что наиболее влиятельно. Если не считать нескольких офицеров, служащих в армии и не сохранивших в стране никакого влияния, это люди, подобные Саличети и Арене, из посредственных семей, с сомнительной репутацией, ловкие, конечно, но союз с которыми есть компрометация. Однако именно с ними Наполеон должен идти, если останется на Корсике; между тем столкновение между паолистами и французами почти неизбежно, и если французы не получат поддержки нескольких полков, их поражение несомненно.