Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802

Не должен ли Наполеон скорее остаться во Франции, где у него есть прочное положение и возможности продвижения, каких он не находит в своей стране? Повсюду одни и те же пружины производят одни и те же следствия: теперь это ему ясно; зачем же тогда упорствовать на этой посредственной сцене Аяччо, когда он может завоевать сцену, достойную его? Издали актеры казались ему выше его роста; вблизи он видит их такими, каковы они есть, — ниже его. Средства, которые он применял на Корсике, те же, что употребляются здесь для успеха, и разве успех, доставляющий временное преобладание в окружном городе, можно сравнить с тем, который обеспечивает тому, кто сумеет взять верх, управление Францией и тем самым владычество над миром? День за днем, час за часом можно проследить работу, совершающуюся в его уме. Немаловажный элемент для его решения — восстановление в артиллерии, производство в капитаны: ибо он солдат, он чувствует, объявляет и утверждает себя таковым, имеет желание и волю показать себя. А кто солдат душой, кто солдат по ремеслу, как Бонапарт, тот допускает войну лишь с настоящими солдатами, кадровыми солдатами под своим началом. На Корсике все, что было бы возможно, — это повстанческая война, война постов и уловок, без всего, что напоминало бы великие операции, которыми мечтает руководить всякий молодой офицер, и с крестьянами, которые действуют на свой счет, совещаются и рассуждают, прежде чем повиноваться, не имеют ничего общего с теми пешками, которые двигают по своему усмотрению на шахматной доске битвы.

Конечно, — но если он останется во Франции, что станет с семьей? Разве не придется заново начинать всю работу по устройству братьев, если только Жозеф, приехав депутатом в Конвент, не окажется тем самым вне конкуренции? Имеет ли он право внезапно бросить людей, которые избрали его своим вождем, доверились ему, составляют его партию, и, под страхом серьезно скомпрометировать своих, не должен ли он передать командование своим батальоном кому-либо из друзей? Не следовало ли бы воспользоваться этой видимостью чина подполковника и нельзя ли добиться его подтверждения в артиллерии — либо в корпусе, бывшем королевском, либо в морской артиллерии, которую собираются формировать? Решение его, без сомнения, принято, но, быть может, с отсрочками, которые навязывают обстоятельства, с промедлениями, которые мог подсказать Саличети, желающий сохранить хотя бы временно на Корсике такого человека, как Наполеон.

Впрочем, все решает одно событие: Сен-Сирское заведение упразднено; воспитанницы распущены без приданого, без обмундирования, лишь с дорожным пособием в двадцать су за лье. Вместо того чтобы присоединиться к полку, ему приходится отвезти на родину эту пятнадцатилетнюю девушку, которую он не может и думать таскать с собой по меблированным комнатам и гарнизонам. — А на дворе 1 сентября, и убивают в Аббатстве, в Ла Форс, у Кармелитов, в Сен-Фирмене, в Консьержери, в Шатле, в Бисетре, в Сальпетриере, у Бернардинцев; убивают в Версале; убивают в Мо; убивают повсюду, где пароль убийц нашел сообщников, готовых исполнить этот грозный удар избирательного террора, из которого должен выйти Конвент.

Итак, он уезжает; но в Марселе нет судна на Аяччо; невозможно рисковать Марианной на рыбачьей лодке с мыса Корсо; неудачи, помешавшие Наполеону принять участие в выборах, на которые он, быть может, повлиял бы. Жозеф, снова выставивший свою кандидатуру в депутаты Конвента, терпит неудачу, получает от избирателей лишь одно из пяти мест судьи в трибунале дистрикта Аяччо — меньше того, что имел в свое время Шарль Бонапарт, ибо декрет от 23 августа 1790 года, учредив на Корсике девять окружных трибуналов, чрезвычайно сократил прежнюю юрисдикцию королевского судебного присутствия Аяччо.

Следует ли приписать эту неудачу посредственности талантов Жозефа, или это скорее знак недоверия ко всей семье, реванш за выборы, вырванные Наполеоном, предупреждение, что его и его близких считают подозрительными? К тому же Наполеон и Жозеф теперь не единственные, кто в счете; Люсьен вступил в политику, и этот семнадцатилетний мальчишка, не знающий ни правил, ни дисциплины, кажется рожденным для того, чтобы доставлять противникам, и без того необычайно подозрительным, все оружие, какое им может понадобиться.

По выходе из училища в Бриенне, где он провел два года, Люсьен был помещен в семинарию в Эксе, где надеялись получить в его пользу одну из стипендий, предназначенных для корсиканских юношей, готовящихся к духовному званию. Стипендия не пришла; призвание тоже, так что семья решила вернуть его в Аяччо, где он с тех пор жил как дилетант, пачкая бумагу, пиша, как он говорит, с удивительной быстротой и питая свой ум декламациями и общими местами, которых делает столь обильный запас, что у него на все случаи готовы целые четки. Так как сердце у него уже слишком развито, чтобы в общественных делах следовать чьему-либо побуждению, кроме собственного, советы и увещания не могут ничего с ним поделать. Он, правда, признает за Жозефом, как за старшим, некоторую власть в том, что касается семьи, но при условии, что эта власть останется почетной, потому что знает доброту, даже слабость Жозефа и в своей душе мало уважает его ум. Но от Наполеона, которому он считает себя равным, будучи, как и он, младшим, он не допускает никаких замечаний. «Говорю вам в порыве доверия, — пишет он Жозефу, — я всегда различал в Наполеоне честолюбие, не совсем эгоистическое, но которое перевешивает в нем любовь к общественному благу: я полагаю, что в свободном государстве это опасный человек... Он, кажется мне, весьма склонен быть тираном, и я думаю, что он был бы им, будь он королем, и что имя его стало бы для потомства и для чувствительного патриота предметом ужаса... Я вижу, и не с нынешнего дня, что в случае контрреволюции Наполеоне постарался бы удержаться на уровне и даже ради своей выгоды, я считаю, способен переметнуться...» Наполеону, стало быть, нечего и думать проповедовать ему умеренность, внушать, что памфлеты, которые он сочиняет против того или иного депутата и хочет послать в рукописи Генералу — единственный генерал, это Паоли, — вредят общему благу семьи. По возвращении из Парижа он находит его устроившимся штатным оратором Народного общества, говорящим обо всем и всегда с тем грозным многословием семинаристов, свихнувшихся в революционеры. Одаренный одной из тех речевых способностей, которые заставляют думать, будто у тебя есть идеи, потому что находятся слова, вооруженный одной из тех обильных и расплывчатых риторик, которые заменяют стиль, набитый классическими реминисценциями, производящими на невежд впечатление учености, Люсьен играет в аяччском клубе благодаря своей необычайной скороспелости и посредственному уровню слушателей роль, подобную той, какую другие молодые люди — быть может, немного старше, но едва ли образованнее — играют в этот момент в других клубах, на севере, в центре, на востоке, на юге Франции. Вопрос возраста и среды, если он не проснулся, как другие, однажды утром в октябре 1792 года одним из законодателей Революции. Так это он, не спрашивая ничьего совета, выдвигает Бонапартов на первый план как представителей революционного движения и французских идей. Жозеф, умеренный и лавирующий, хотел бы договориться с Паоли и остаться верным доктринам Учредительного собрания. Наполеон, хотя и принявший решение, считал бы неосмотрительным кричать о нем. Но Люсьен идет напролом и увлекает все за собой.

Право же, нельзя удивляться, что, зная характер молодого человека, Паоли отказался взять его личным секретарем. Люсьен, без сомнения, принял бы это место — он даже ложно хвалится, что занимал его, — но о другой должности, которая обязывала бы его к регулярному труду под чьим-либо руководством, он и слышать не хотел. Рожденный, как он полагал, для великих ролей, убежденный в своем ораторском и литературном гении, все, что не было политикой, казалось ему низким занятием, — в чем он был глубоко корсиканцем, — и женщины, окружавшие его в семье, были слишком корсиканками, чтобы Люсьен в положении, которое он себе создал, не представлялся им гением, человеком, воистину предназначенным прославить род.

Со стороны матери это совсем просто; со стороны Марианны это кажется более сложным. Однако с самого ее приезда между нею и этим братом, чьи политические взгляды должны были бы ее возмущать, устанавливается поток симпатии; между ними образуется связь, которая, несомненно, будет более тесной, чем с кем-либо из братьев. Она аристократка по воспитанию, роялистка по чувствам, он — полная противоположность; прежде всего, они почти одного возраста, соединены в пару, как Жозеф с Наполеоном; он единственный, с кем она может беседовать в доме, так как Жозеф и Наполеон почти всегда в разъездах вне Аяччо, поглощены вопросами личностей, в которых новоприбывшая ничего не может понять, и притом мало расположены делать поверенной эту шестнадцатилетнюю девушку, с которой обходятся без церемоний, по-корсикански. Люсьен, напротив, дорожит мнением женщин, и Марианна, кстати сказать, в доме единственная публика, на которой он может испытывать действие своих образцов французского стиля. Он остерегается Луи, который пересказал бы все старшим братьям; остальные — дети, говорящие только по-корсикански. Разве эта словесность не для того, чтобы пускать пыль в глаза, которые и сами по себе не слишком прозорливы? И разве ничего не значат для ума и воображения молодой девушки эти ораторские успехи, повторяемые и преувеличиваемые на каждом заседании, которые каждый вечер создают Люсьену свиту из света и шума на темных улицах маленького города? Играть в наряды с Паолеттой, играть в куклы с Нунциатой не пристало взрослой барышне из Сен-Сира; но греки, римляне, Брут, «Ночи» Юнга и прочее — это круг, в котором непринужденно движется педантизм в духе Ментенон.

И к тому же одно удовольствие следовать за Люсьеном и привязываться к нему: вот прибывает, чтобы развеселить Аяччо, а при случае и окровавить его, эскадра Трюге; вот высаживается посольство Семонвиля; и тотчас Люсьен становится толмачом посла и фактотумом адмирала. Это неизбежно. Ни Семонвиль, ни Трюге не говорят по-итальянски. Кроме депутатов, которые в Париже или в пути, кроме немногих молодых людей, большей частью связавших судьбу с Паоли, братья Бонапарты и их дядя Феш — едва ли не единственные в Аяччо, кто говорит по-французски; из женщин, без сомнения, одна Марианна, — обстоятельство ничтожное с виду и все же само по себе достаточное, чтобы объяснить, оправдать, даже сделать необходимыми первые выборы Жозефа. — А теперь для Семонвиля и Трюге разве Люсьен не незаменимый человек — он, который в клубе, когда Семонвиль произнес по-французски приветственную речь, непонятную слушателям, сумел перевести ее на итальянский подряд и на память, не сбиваясь и как бы от себя; он, который от имени аяччских якобинцев принес братский привет якобинцам, заседавшим в обществе на борту адмиральского корабля! И какая роль для Марианны, единственной, кто на празднествах, устраиваемых для офицеров эскадры, может слушать и отвечать! Трюге молод, элегантен, хорошо воспитан: хотя он из буржуазной семьи и скромного происхождения, он до Революции служил в Великом корпусе и приобрел там те изысканные манеры, которые обеспечивали красным офицерам повсюду, где они проходили, несомненный успех. Достигший очень молодым высокого чина благодаря эмиграции старших, он вносит в галантность пыл своего возраста и, можно сказать, своей профессии. Имея лишь Марианну собеседницей, он, говорят, едва не воспламенился до того, что подумывал о браке и даже осуществил бы его; но если в 1793 году еще было время быть влюбленным, то жениться было некогда. Трюге, прибывший в Аяччо 15 декабря 1792 года, уезжает 8 января в злосчастную сардинскую экспедицию и не возвращается.

Впрочем, если бы он и вернулся, застал ли бы он своих друзей Бонапартов, окончательно скомпрометированных как французы тем приемом, который они ему оказали? За три месяца происходят самые странные события: Наполеон, предназначенный со своим батальоном волонтеров для контратаки на остров Маддалена, после тридцати дней тягостного ожидания в Бонифачо терпит неудачу в своем предприятии и возвращается на Корсику (28 февраля), убежденный в недобросовестности Паоли и его сторонников, в их намеренной трусости и возможной измене. Как солдат, он возмущается ролью, которую ему навязали, и отказывается допустить, что политика могла вырвать у него его первую победу. Крещенный французами огнем, он испытывает ужас перед соучастием, которое угадывает с коалицией. Он чувствует, что Паоли вот-вот порвет связи, по правде сказать, уже очень ослабленные, еще связывающие Корсику с Францией; он видит лишь один шанс на спасение в этом кризисе — прибытие Представителей, которых Конвент посылает с миссией на остров: один из них — Саличети, с которым он связался, которого держит в курсе, который, будучи близок с Жозефом, его бывшим коллегой по Директории, сможет пробудить французскую партию, привезет, во всяком случае, помощь, опору, военную силу, быть может, заставит Паоли отступить или по крайней мере задуматься. Речь идет о том, чтобы протянуть время до выхода на сцену депутатов, до момента, когда переговоры, которые они ведут из Тулона, приобретут определенность.

Долго поколебавшись, они решают переправиться на Корсику (5 апреля). На деле Паоли уже восстал против Конвента, но еще не объявил об этом, и, в крайнем случае, между корсиканцами можно договориться: дело еще на стадии любезностей, друг другу отвешивают тонкости. Никто не хочет выстрелить первым и взять на себя ответственность; — положение, конечно, странное, не имеющее аналогии в континентальной Франции, объясняемое и оправдываемое нравами народа, недавним завоеванием Корсики, страстным почтением, которое всякий островитянин питает к старому вождю, убежденностью Саличети в том, что разрыв повлечет за собой разгром, материальное разорение и, вероятно, изгнание того, что называют и что оказывается французской партией, того, что вынуждены так называть, хотя в действительности в этом столкновении частных интересов, разжигаемых честолюбием из-за должностей, принципы и национальные интересы, кажется, играют посредственную роль.

В этот самый момент Люсьен взрывает бомбу. Уехав в марте из Аяччо с Семонвилем, которого сопровождает в качестве секретаря-переводчика или делегата Народного общества, он по прибытии в Тулон мчится в клуб, выступает с громовым обличением против Паоли, составляет адрес Конвенту, который, принятый немедленно, тотчас отправленный Эскюдье, депутату от Вара, попадает в Париже в Собрание на следующий день после того, как было вынесено обвинение против Дюмурье (2 апреля). Итак, измена на юге одновременно с севером: Паоли с англичанами, Дюмурье с австрийцами! Нет нужды ни колебаться, ни обсуждать: Конвент декретирует, что Паоли и Поццо ди Борго будут доставлены к барьеру.

Люсьен торжествует и ликует: «Я нанес решительный удар нашим врагам, — пишет он братьям. — Вы этого не ожидали». Конечно, они этого не ожидали, ибо если он в безопасности в Тулоне, то они, находящиеся на Корсике, сильно рискуют: их неминуемо обвинят в соучастии с ним, в том, что они вместе с ним замыслили это покушение на Отца отечества: мать, сестры, жизнь, состояние — все в одной из тех неотвратимых опасностей, где спасение зависит от случая. И тем же ударом рушатся все комбинации, придуманные либо для сохранения с Паоли видимости связи, либо для обеспечения до разрыва обладания приморскими пунктами, которые позднее послужили бы по крайней мере местами высадки и базами операций. Жозеф еще в Бастии, при Представителях, к которым присоединился тотчас по их высадке, но Наполеон, самый скомпрометированный из всех, самый опасный для своих врагов, находится в их руках. Он пытается выбраться из Аяччо, с великим трудом избегает расставленных ему ловушек, однажды ночью попадает в плен, бежит, возвращается в город, прячется там из дома в дом до тех пор, пока друзья не достают ему лодку, на которой он добирается до Бастии, где получает указания от комиссаров Конвента. Госпожа Бонапарт осталась, полагая, что своим присутствием сбережет имущество и что женщинам и детям не грозят неотложные опасности; но час за часом предостережения становятся все серьезнее. Нужно бежать: она оставляет двух своих младших детей, Нунциату и Жерома, своей матери, госпоже Феш, укрывается сначала в Миллели с Луи, Марианной и Полеттой; затем, перед приближением горских отрядов, направляется к берегу, надеясь, что ее подберет флотилия, которую Наполеон должен привести к Аяччо, чтобы высадить там французский гарнизон, прежде чем корсиканцы укрепятся там в силе. Тогда под защитой нескольких пастухов, оставшихся, несмотря ни на что, верными ее судьбе и, с ружьями на сгибе, внимательных, вынюхивающих следы, прочесывающих заросли, обозначающих свободный путь широкими молчаливыми жестами, — бегство через маки и скалы; затем, у башни Капителло, долгое ожидание французских кораблей, пока горцы громят в Аяччо дом Бонапартов, грабят и жгут совместное имущество, а ветер доносит их отдаленные крики, заставляющие плакать маленьких девочек. Она, госпожа Бонапарт, не плачет. Она знала, что такова ставка, и она умеет красиво проигрывать. Конечно, после двадцати четырех лет мирной жизни вновь очутиться в авантюре, видеть, как рушится здание, поддерживавшееся с таким тщанием, такими предосторожностями экономии, такими чудесами материнской предусмотрительности, — это тяжело; но о том, что касается политики, женщину не спрашивают: супруга, она подчиняется мнению мужа; мать — главы семьи. Фаталистка, корсиканская женщина стоична, а стоики хранят молчание.

Люсьен приписал своей матери в этот момент эффектные фразы и патриотические восклицания: это выдумки, имеющие целью обелить его самого, бросить тень на его поведение, дать понять, что вся семья его одобряла. Госпожа Бонапарт, выросшая, возмужавшая, состарившаяся в культе Паоли, не могла столь быстро обратиться в революционные идеи, еще менее — одобрить, что один из ее сыновей сделался перед французами обличителем Баббо. Если уста госпожи Бонапарт в этот миг не обвинили этого сорванца, который в восемнадцать лет только что разорил ее семью и вверг ее в самую неотвратимую опасность, если она удержалась от проклятий ему, потому что он был любимцем, балованным ребенком, человеком гения, — то как бы ей не трепетать перед этим будущим, которое открывалось для нее и ее восьмерых детей? — Трое, самое большее, в возрасте, чтобы зарабатывать на жизнь; все остальное — на ее попечении; не спасено ничего, кроме одежды, что на себе; ни денег, ни даже ложек, составляющих семейное серебро, ни даже бумаг, переписок, документов. — Хорошо! а горизонт пуст!

Наконец, парус... шебека... Наполеон, который спешно грузит их, чтобы плыть в Джиролату, откуда они доберутся до Кальви, тогда как сам он останавливается, чтобы сделать последнюю попытку — внезапный налет на Аяччо с помощью городских патриотов: но никто не отвечает на условленные сигналы; поднимается ветер; флотилия вынуждена отойти от берега, оставив на ночь тоски высаженных там нескольких человек. С великим трудом все вновь садятся на суда, возвращаются в Бастию, откуда Наполеон верхом добирается до Кальви. Там по крайней мере, у превосходных Джубега, из которых один, Лоренцо, — крестный Наполеона, все собираются, можно совещаться: младшие присоединяются, Жозеф здесь, госпожа Бонапарт, трое детей, которых она привела с собой. Люсьена не упрекают. Свершившийся факт принимают. Если Люсьен поджег порох, рано или поздно дом должен был взлететь. Дух солидарности покрывает его так прочно, что никогда — ни Наполеон, ни Жозеф, ни Луи — в писаниях, оставленных ими об этом событии, не сделали ни малейшего намека на роль, сыгранную Люсьеном. Что двое старших пообещали себе отчитать его и впредь держать в узде, можно поверить; но признать факт значило бы, с корсиканской точки зрения, признать бесчестье, и вот почему они искали и давали своему изгнанию объяснения столь путаные и противоречивые. Они не смотрят на прошлое: они смотрят в будущее. Что делать в Кальви? Как ни стараются девицы Бонапарт готовить сладкие блюда, нельзя оставаться здесь на иждивении друзей, и самих уже сильно пострадавших. Дела к тому же портятся окончательно: полторы тысячи человек гарнизона ежедневно имеют дело с шестью-семью тысячами корсиканцев, занимающих окрестности.

Уже были стычки, в которых французы имели перевес, но которые показали силу противников и сделали очевидной блокаду. Осада неминуема: нельзя подвергать ей женщину и пятерых детей. Во Франции будет капитанское жалованье, которое Наполеон может получать лишь находясь на своем посту; Жозеф будет добиваться подкреплений и сопровождать их; на худой конец, как жертва за правое дело, он получит какую-нибудь должность; изгнанникам дадут пособия; корсиканские депутаты похлопочут за них. Даже чтобы иметь шанс вернуться в Аяччо, нужно уехать. Решено — уезжают; и на одном из малых судов, отправленных из Кальви в Тулон за боеприпасами, мать и семеро детей поднимаются на борт: надежда на корме и надувает паруса.

Вот так в этой первой фазе своей жизни Наполеон воспринял и запечатлел дух семьи: каким он показал себя с Жозефом, с Луи, с Люсьеном, с Марианной, с Полеттой, таким мы его вновь увидим в другие периоды его существования. Уже теперь, можно сказать, пути начертаны; главные действующие лица появляются, кроме одного — Луи, которого возраст и болезнь глубоко изменят, — с решающими чертами своих характеров. Жозеф — ленивый и важный, глава семьи, которому все причитается, потому что он дал себе труд родиться; Люсьен — беспокойный, честолюбивый, недисциплинируемый, ставящий все на карту по первому движению; Марианна — педантичная, своевольная, скрывающая свои замыслы, уже всецело захваченная своей связью с Люсьеном; Полетта, наконец, — радующаяся своей миловидности и прелести, кружащаяся в легком и гибком танце, надувая свои светлые платья вокруг этой суровой группы, отличающейся античной красотой, — подобная крылатым фигурам обожествленных танцовщиц, бегущих по выпуклости греческих ваз.

И Наполеон также показывает себя уже тогда таким, каким останется: братски — с оттенком почтительности и чуть ли не уважения к Жозефу; по-отцовски — с интонациями бесконечной нежности, но с волей воспитателя, к Луи; готовый все прощать Люсьену, которого ценит очень высоко, но с которым уже намечается соперничество; расположенный исполнить весь свой долг перед Марианной, не испытывая к ней истинной симпатии; хранящий свою снисходительную нежность, свою слабость старшего брата к этому существу изысканному, редкому, истинно женственному, которое умеет любить и которое стоит того, чтобы его любить, — к Полетте.

[1] Большинство документов, послуживших для этой главы, приведено полностью в моей книге: «Неизвестный Наполеон, заметки о юности Наполеона», Париж, Оллендорф, 1895, 2 тома in-8°.

II. — Изгнанники

13 ИЮНЯ 1793 — 13 ВАНДЕМЬЕРА IV ГОДА (3 ОКТЯБРЯ 1795)

Тулон в июне 1793 года. — Рассеяние семьи. — Жозеф в Париже. — Наполеон в Ницце и Бокере. — Госпожа Бонапарт вокруг Тулона. — Общая черта характера четырех братьев. — Наполеон в Тулоне, в Антибе. — Люсьен в Сен-Максимене. — Жозеф в Тулоне и Марселе. — Его женитьба. — Жозеф и Наполеон. — Наполеон под подозрением, в заключении: Морская экспедиция. — Западная армия. — Наполеон и Обри. — Наполеон в Париже. — Что он делает для Луи, Люсьена, Жозефа. — Проект отъезда в Турцию. — Наполеон и канцелярии. — 13 вандемьера.

13 июня 1793 года, хотя испанский и английский флоты, господствовавшие в Средиземном море, уже сильно затрудняли сообщение с Корсикой, семья Бонапартов высадилась в Тулоне, где нашла Люсьена: со времени своей знаменитой речи в клубе Сен-Жан он устроил там свой штаб. Город был охвачен полной анархией. Команды «Мельпомены» и «Минервы», взбунтовавшиеся против своих офицеров, только что потребовали смертного приговора своему командиру, господину де Бастеро. Клубисты Сен-Жана были хозяевами порта: отменяли декреты Конвента, приказы министров, останавливали погрузку пороха, предназначенного для Корсики, запрещали выход флота. Хлеб был нормирован и таксирован. На дверях каждого дома были вывешены имена жителей с указанием средств существования каждого. Около сотни именитых граждан были заключены в тюрьму без законных оснований. Каждый день ждали и боялись резни. На Корсике Бонапарты были якобинцами, но не на тулонский лад. В Аяччо обменивались ружейными выстрелами, но не гильотинировали друг друга. Самыми большими крайностями Паоли, фактического диктатора, были высылки на континент. Людей убивали в стычках или боях. Ни с той, ни с другой стороны никто не помышлял о юридических убийствах, прикрываясь аппаратом законов или декретов на случай. Поэтому, прибыв на континент, все Бонапарты, от Жозефа до самого младшего Жерома, испытали чувство ужаса и страха. Старшие, которым предстояло покинуть семью и оставить ее на произвол судьбы, рассудили, что для женщины и малолетних детей место в городе невыносимо и что в окрестностях, в деревне, жить будет безопаснее и дешевле: поэтому, проведя неделю в городе, они поселили госпожу Бонапарт с тремя дочерьми и тремя младшими сыновьями в деревне Ла-Валлет, у выезда из Тулона, по другую сторону горы Фарон, и, не дожидаясь даже, пока она там устроится, разлетелись на поиски средств.