Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802

Для Наполеона дело было простое: он не переставал числиться в своем полку (4-м артиллерийском); ему оставалось лишь присоединиться к той его части, что находилась в Ницце. Так или иначе, он получит назначение, будет получать жалованье, пайки, не говоря о том, что ему причиталась задолженность почти в 3 000 ливров, в тот момент чрезвычайно полезная. По счастью, генерал дю Тейль-младший, командовавший в Ницце, знал Наполеона, видел его в Осоне и Помье у своего брата, генерала барона дю Тейля, — и тотчас взял его к себе адъютантом, поручил ему устроить и снабдить береговые батареи; тем самым открыл ему прямую переписку с военным министром — чем Наполеон не преминул воспользоваться. Сверх удачи, он остался, таким образом, вблизи Корсики, смог забрать кое-какие остатки вещей, оставленных им в Корте, получить немного денег, переданных ему Браччини из Аяччо.

Жозеф, бросив все дела, уехал в Париж. В подобных обстоятельствах все достается первым пришедшим. Надо полагать, что он действовал с немалым усердием, ибо уже 11 июля Конвент по предложению Жан-Бона Сент-Андре, поддержанному Колло д'Эрбуа, вотировал первое временное пособие в 600 000 ливров в пользу корсиканских патриотов-беженцев. Жозеф, несомненно, был среди просителей, удостоенных в этом случае чести присутствовать на заседании.

В ожидании возвращения Саличети с Корсики у Жозефа и его друзей было немало работы: противодействовать влиянию Константини, постоянного защитника Паоли и его официального представителя в Париже, и держать Комитет общественного спасения в готовности относительно подкреплений, которые следовало направить в Кальви, Бастию и Сен-Флоран; ибо у штатных корсиканских депутатов Конвента самих по себе было мало шансов быть выслушанными. На процессе короля все они, кроме Саличети, голосовали за самые мягкие наказания: заключение и заточение. Большинство из них 31 мая высказалось против Горы, и если они не были объявлены вне закона вместе с жирондистами, то некоторые, подписавшие протесты против государственного переворота, уже тогда были подозрительны. Саличети, напротив, цареубийца и монтаньяр, давал все гарантии господствующей группировке и по корсиканским делам имел наилучшие шансы добиться голосования в желаемом им смысле. И действительно, по возвращении (17 июля) он отрезал мост между паолистами и Францией: по его предложению Паоли был объявлен изменником Отечества и поставлен вне закона; члены Директории и Генерального совета департамента были отданы под суд вместе с комиссарами департамента в Аяччо и комендантом цитадели; сам же он, снова посланный с миссией в Итальянскую армию, получил поручение выделить из нее четыре тысячи человек, которые, погрузившись в Тулоне на дивизию из шести кораблей, должны были оказать помощь приморским городам, еще державшимся за Францию, и вновь овладеть островом.

Он уехал, взяв с собой Жозефа; ибо с Бонапартами он со времени Революции был в полнейшей близости, и до тех пор между ними не возникало разногласий, без сомнения потому, что он был из Бастии, а они из Аяччо, и если у него и у них были сходные честолюбия и аналогичные политические взгляды, никакой корсиканский интерес их еще не разделил. Но в пути они были остановлены восставшим Лионом, натолкнулись на повстанческую армию Буш-дю-Рона, наконец вошли в Марсель вслед за армией Карто, но лишь затем, чтобы узнать о сдаче Тулона. Отныне все проекты насчет Корсики откладывались: прежде всего нужно было отбить Тулон.

В тот самый момент, когда Жозеф вслед за Саличети прибывал в Марсель, Наполеон приближался туда же другой дорогой. Посланный генералом дю Тейлем за боеприпасами в Валанс, он оказался в Авиньоне в тот миг, когда маленькая конвентская армия под командованием Карто колебалась атаковать город. Он принял участие в деле, решившем разгром марсельцев; затем, не сопровождая аллоброгов в их легко триумфальном марше, продолжал в Тарасконе, Авиньоне, Бокере свою миссию по снабжению Итальянской армии. Вынужденный из-за лихорадки прервать поездку, он во время болезни сочинил и издал брошюру «Ужин в Бокере», где доказывал бессилие федералистского восстания. Брошюра эта была перепечатана за счет государственной казны по приказу Представителей в миссии при армии — то есть Саличети. Итак, он встретился — в Авиньоне или где-то еще — с Саличети, с которым через Жозефа поддерживал связь. Быть может, даже присоединился к нему в Марселе. Поэтому, когда Доммартен, командовавший артиллерией конвентской армии, был выведен из строя при прорыве ущелья Ольуль, обороняемого восставшими тулонцами, имя Наполеона тотчас пришло на ум Саличети. Он мог поручиться за его таланты — поскольку несколькими месяцами ранее назначил его генеральным инспектором артиллерии на Корсике; за его патриотизм, подтверждаемый недавней брошюрой, да и под рукой не было другого офицера этого рода войск. Представители издали постановление о его привлечении и приказали ему заменить Доммартена. Он прибыл под Тулон 12 сентября. Восемью днями ранее, 4-го, те же представители — то есть опять-таки Саличети — назначили Жозефа военным комиссаром первого класса, помощником гражданина Шове, комиссара-ординатора, — что давало ему годовое жалованье в шесть тысяч франков, плюс фураж, жилье и канцелярские расходы.

За эти три месяца, с 13 июня по 12 сентября, что сталось с госпожой Бонапарт и ее шестью детьми? Отзвук государственного переворота 31 мая в департаментах сказался лишь спустя довольно долгое время: если уже 12 июня в Марселе общее собрание секций объявило себя в законном состоянии сопротивления угнетению; если уже 22 июня повстанческая армия Буш-дю-Рона двинулась на Париж, то лишь 12 июля национальная гвардия Тулона восстала против клубистов, восстановила секции, учредила генеральный комитет и получила поддержку адмирала Трогоффа, главнокомандующего флотом.

Итак, у госпожи Бонапарт в Ла-Валлете был месяц относительного спокойствия. Люсьен, который еще до высадки семьи в Тулоне обратился в Конвент с докладной запиской, где, предвидя бедствия, угрожающие его родине, и невозможность для него туда вернуться, просил о документе, который мог бы служить ему паспортом для поездки в Константинополь к послу Семонвилю, — в это время возобновил свои ходатайства, чтобы Семонвилю было разрешено использовать его согласно его познаниям в обширных владениях Оттоманской империи. Луи читал «Поля и Виргинию» и писал Бернардену де Сен-Пьеру, спрашивая, какие обстоятельства этого произведения не были плодом его воображения. «Вы говорите, что в нем есть правда, — писал он, — что правда? что ложь? Вот моя цель. Вот что я задался целью узнать, чтобы в другой раз, перечитывая, я мог сказать себе, для облегчения моей опечаленной чувствительности: это правда, это ложь».

Положение становилось серьезным в Тулоне, где декрет Конвента от 11 июля о пособиях корсиканским беженцам не мог из-за восстания тулонцев получить никакого исполнения, где Люсьен, вследствие деятельного участия в заседаниях клуба Сен-Жан, оказался сильно скомпрометирован; госпожа Бонапарт перебралась из Ла-Валлета сначала в Доссе, затем, говорят, в Мьоннак, маленькую деревню на дороге в Бриньоль, и наконец, после поражения повстанческой армии, укрылась в Марселе, где реквизиция Представителей предоставила ей особняк эмигранта, господина де Сипьера. Те же представители дали Люсьену место смотрителя продовольственного склада в Сен-Максимене с жалованьем 1 200 франков и пайками.

Таким образом, трудный для семьи период длился, по-видимому, три месяца, в течение которых она могла жить лишь на то, что пересылал ей Наполеон. Теперь Бонапарты могли считать себя почти вне опасности, ибо трое старших сыновей были при должностях, а сама мать с остальными детьми должна была получать регулярные пособия, вотированные беженцам.

Главная роль, которую сыграл во всем этом деле Саличети, в комментариях не нуждается; и точно так же незачем останавливаться на столь естественных и столь ясных побуждениях, которым повиновались Жозеф и Наполеон, примкнув к Конвенту; но в характере, который Жозеф, Наполеон, Люсьен и Луи развили в этот момент, есть общая черта, которую следует отметить: Наполеон напрямую переписывается с военным министром; Люсьен шлет в Конвент записку за запиской; Луи пишет Бернардену де Сен-Пьеру; Жозеф обращается к министрам и депутатам: и все это в одни и те же дни. Не так ли поступал отец, и не все ли они унаследовали это качество или этот недостаток, который у них еще усиливается, окрашивается по характерам и приобретает различное выражение в зависимости от способностей? У них есть дерзость; никакой робости, никакого почтения к людям. Они идут напролом: министры, интенданты, старшие письмоводители, Конвент — верховная власть, перед которой трепещет Франция, — прославленные писатели, знаменитые врачи, Паоли, Рейналь, Тиссо, Бернарден де Сен-Пьер, кто угодно, — к ним они обращаются с видом равенства, без смущения, почти без формул учтивости или почтения, и на языке, который им чужд и которым они не умеют владеть, они пишут письма. Ни на миг они не останавливаются перед теми сомнениями, которые традиции и воспитание навязывают цивилизованному человеку и которые его парализуют. Они действуют с первого порыва, не зная тех возвратов в себя, которые показывают ничтожество того, что ты есть, и заставляют находить гигантскими людей, чьи должности, заслуги или таланты освятили их имена. Они ничему не удивляются, считают себя равными всем и выше любой должности. Едва одолев ступень — даже когда это лишь видимость, — они видят следующую и стремятся к ней. Так, Наполеон, восстановленный, и с каким трудом, в офицерском звании, ставший капитаном благодаря вакансиям от эмиграции, просит Монжа назначить его подполковником морской артиллерии. Так, Люсьен, лишь потому, что иногда служил на Корсике переводчиком у Семонвиля, притязает на то, чтобы тот его потребовал к себе, и хочет быть отправленным в Турцию, чтобы к нему присоединиться. Луи метит ниже — лишь в наперсники Бернардена де Сен-Пьера, но разве это не тот же дух? И не следует ли думать, что эта самоуверенность была одним из лучших средств их возвышения, когда у одного из них к ней присоединился гений?

Нынче, кажется, модно оспаривать долю, которую двадцатичетырехлетний Наполеон имел во взятии Тулона. Вот факты: он прибывает 12 сентября к крепости. 14-го Представители отправляют Комитету общественного спасения план взятия Тулона; но этот план, полностью противоположный тому, что был задуман ранее, есть план Наполеона. 12 сентября осадный парк состоит из двух 24-фунтовых пушек, двух 16-фунтовых и двух мортир. Однако средствами, которые он добывает отовсюду, пушками, которые он, кажется, тащит сам, боеприпасами, которые он перевозит в поте лица, к 19 сентября он устроил, вооружил, снабдил батарею у выхода из ущелья Ольуль; к 23-му — две батареи на высотах Брегайона; к 15 октября — пять батарей, идущих от пляжа Фабрегас и связывающихся с часовней Брегайон; к 16 ноября — еще три батареи, завершающие обложение крепости. В этот момент прибывает принять командование артиллерией генерал дю Тейль-младший. Сам Наполеон просил, чтобы Представители вызвали в армию бригадного генерала, который мог бы уже своим чином способствовать уважению и внушать почтение кучке невежд из штаба. Но к этому времени подготовительный период, безусловно самый трудный для командующего, уже пройден — и как же Наполеон ведет себя далее? — «Мне недостает выражений, чтобы описать тебе заслуги Бонапарта, — пишет дю Тейль военному министру. — Много знаний, столько же ума и слишком много храбрости — вот слабый набросок добродетелей этого редкого офицера; тебе, Министр, надлежит посвятить его служению Республике». Наполеон был назначен Представителями командиром батальона (временно) 20 сентября, утвержден 19 октября, произведен в генерал-адъютанты, начальники бригады 21 октября, утвержден 1 декабря (10 фримера II года); 22 декабря (1 нивоза) он возведен во временное звание бригадного генерала. Он ни на миг не колеблется принять это столь внезапное возвышение, взять на себя ответственность, которую оно влечет на каждой ступени; у него сразу появляется подобающий тон; он рожден Императором.

Он на это не смотрит и об этом не заботится, но для семьи, полностью избавленной от нужды его удачей, жалованье будет иметь значение: как бригадный генерал, в силу декрета от 18 августа 1790 года, он получает двенадцать тысяч ливров, плюс две тысячи ливров при вступлении в кампанию; с 20 июля 1794 года (2 термидора II года) его жалованье составит сорок один франк в день, то есть пятнадцать тысяч франков в год, и сверх того ему положены жилье и пайки. Впрочем, важнее самого жалованья, вероятно, прибавки; жалованье платят ассигнатами, а в октябре 1793 года луидор в двадцать четыре ливра стоит восемьдесят один ливр ассигнатами; но точны ли эти таблицы обесценения? не совсем ли иная пропорция, когда речь идет не о покупке луидоров, а об обмене ассигнатов на предметы первой необходимости, и, в ожидании закона о максимуме, в окрестностях армий, в городах, недавно отбитых силой, неужели спекулянты уже берут верх?

Итак, госпожа Бонапарт рассчитывает на жалованье Наполеона и на его пайки: Наполеон приблизился к Марселю и даже устраивает там свою главную квартиру, получив 26 декабря (5 нивоза II года) приказ инспектировать побережье от устьев Роны до устьев Вара. Он разъезжает между Тулоном, где Жозеф, перешедший в морское интендантство, занимается снабжением ввиду экспедиции на Корсику, и Марселем, где находятся его мать и сестры. Он убедил госпожу Бонапарт отправить Луи в Шалон-на-Марне для сдачи экзамена на артиллерийского кандидата. Но, хотя у Луи был в руках паспорт от Представителей народа, он, устрашенный тем, что видел в Лионе, дал себя убедить в Шалоне-на-Соне, что Артиллерийская школа распущена, и без дальнейших справок вернулся в Марсель. Когда Наполеон, утвержденный 7 января 1794 года (18 нивоза II года) в звании бригадного генерала и облеченный одновременно главным командованием артиллерией Итальянской армии и вооружением побережья, устраивается в Ницце для подготовительных операций пьемонтской кампании, он берет сначала Луи как адъютанта при своем штабе, дает ему пройти боевое крещение при взятии Онельи и в бою у Каиро; затем, чтобы создать ему некоторые права на чин в армии, он назначает его подпоручиком в роту оседлых канониров, стоящую гарнизоном в Гераклее (Сен-Тропез) и подчиненную непосредственно его командованию. Уже весной, призванный своими операциями в сторону Антиба, он тотчас вызывает туда мать и двух сестер и устраивает их в замке Салле — одной из тех залитых солнцем бастид, которые в ином месте были бы буржуазными домами, но здесь от пейзажа, растительности и света приобретают живописный вид и видимость. Жилье, без сомнения, по реквизиции.

Живут скромно, даже довольно бедно в этом замке: госпожа Бонапарт сохранила там свои привычки заботливой хозяйки, и старожилы Антиба вспоминали, что видели, как она стирала свое белье в Риу, протекавшем внизу. Это пребывание оставило, однако, в воспоминаниях девиц Бонапарт след столь живой, что четырнадцать лет спустя одна из них, на вершине своего счастья, захотела приехать сюда за впечатлениями детства и воспоминаниями о днях, которые она называла счастливейшими в своей жизни. Как! Это было время, когда, опустошая сад господина Балиста от молодых артишоков и спелых фиг, Полетта в ужасе удирала от грозного хозяина, гнавшегося за ней с колом, изрыгая все ругательства, какими так богат провансальский язык. — И вкуса этих ворованных артишоков и фиг Ее Императорское Высочество принцесса Полина не забыла.

Когда летом Наполеону пришлось вернуться в Ниццу, семья сопровождала его туда, и лишь осенью 94-го года она возвратилась в Марсель.

Люсьен, что бы он ни говорил, ни в какой момент не мог быть причастен к этой домашней жизни. Ремесло смотрителя продовольственного склада не могло удовлетворить его деятельности, и хотя Сен-Максимен, городок с тремя тысячами жителей, был посредственной сценой для такого человека, как он, он не погнушался поднять жителей до нужной высоты. Благодаря ему и Баррасу Сен-Максимен стал Марафоном; сам он именовался уже не Люсьеном, а Брутом. В Народном обществе, где он был единственным оратором, он царил под титулом председателя и совмещал с этой совещательной властью власть исполнительную как председатель Революционного комитета. Он ею пользовался: более двадцати жителей города, из самых почтенных и уважаемых, сидели по его приказу в тюрьме как подозрительные. «Люди, к которым я постыдился бы приблизиться, — писал он позднее, — каторжники, воры стали моими товарищами». Тем не менее он оставался идилличен, как и подобало провинциальному подражателю добродетельного Максимилиана; только в Марафоне, несмотря на Народное общество и Революционный комитет, еще уступали предрассудкам, от которых в Париже избавились Дюпле и целомудренная Элеонора. Брут-Люсьен ухаживал за сестрой трактирщика, у которого жил. Она была на два года старше его, не получила никакого образования, не умела даже подписать свое имя. Прекрасный пример равенства! Быть может, его несколько вынудили. — Как бы то ни было, 4 мая 1794 года (15 флореаля II года), перед Жаном-Батистом Гарнье, членом Генерального совета коммуны Марафон, бывшего Сен-Максимена, Брут Буонапарте, так он был назван, вступил в брак с Катрин, дочерью покойного Пьера-Андре Буайе и Розали Фабр. Ему было девятнадцать лет и два месяца.

Никто из членов его семьи не явился на этот брак, для которого он поостерегся испрашивать согласие матери и акт которого был отягощен самыми вопиющими беззакониями. Можно было бы поэтому подумать, что такой союз будет недолговечен; но эта маленькая женщина, тонкая и гибкая, с черными волосами, узким лбом, столь нежно-кроткими глазами, обладала, кроме необычного ума, смирением, способностью любить и жертвовать собой, которые привязали Люсьена так, что он никогда не допускал даже мысли о разрыве. Весьма увлекающийся в иных отношениях, весьма способный менять мнения, весьма подвижный во всем, что касалось его надежд на богатство, склонный к тем ораторским восторгам, где слово увлекает мысль и производит неисчислимые и непредусмотренные беды, готовый затем к тем упадкам духа, когда отрекаешься от себя и поешь отречение, — Люсьен, как только встречал в том, что касалось лично его, противоречие со стороны своих, вставал на дыбы, и никто не мог надеяться заставить его отступить. Убежденный в своей независимости в делах чувства, уверенный, что подчиняется лишь собственному удовольствию, он в глубине души имел понятие о семье, совершенно отличное от того, которое указывали его поступки. По мере того как женщина, выбранная им, быть может, по капризу и без размышления об узах, которые он завязывал, дарила ему детей, она становилась ему дорога, почтенна и священна. Он не допускал, чтобы ему приходилось выслушивать малейший совет от матери или братьев, чтобы он был хоть чем-то обязан им, но считал себя обязанным перед Женщиной, которая делала его отцом, и перед своими потомками. С него самого начинался его род, род принадлежал лишь ему, и кажется, что от этого чувства собственности его любовь к ней возрастала. Эта черта характера, заметная уже теперь, окажет впоследствии чрезвычайное влияние на жизнь Люсьена.

Этот брак с девицей Буайе должен был довершить в глазах семьи опалу Люсьена, которому, несмотря ни на что, еще не совсем простили его тулонскую выходку. Вдобавок место смотрителя склада ускользнуло от него: склад в Сен-Максимене был упразднен, и он остался без жалованья. Наконец, на него донесли как на человека призывного возраста, уклонившегося от закона о наборе. Чтобы избежать солдатчины и вновь найти место, он обратил взор на национальное агентство дистрикта, занятое неким Бернесом, бывшим нотариусом из Риана. Он обвинил его перед Революционным комитетом, сумел добиться от представителя отстранения его от должности; но в тот момент, когда он рассчитывал быть назначенным на его место, разразилась термидорианская реакция: ему пришлось спешно покинуть Сен-Максимен, и он почел за счастье найти в Сен-Шамане, близ Сета, место инспектора обозов на жалованье у подрядчика Итальянской армии. Его жена, оставшаяся в Сен-Максимене, родила там в его отсутствие 22 февраля 1795 года (4 вантоза III года) дочь, записанную в гражданском состоянии под именами Кристина-Шарлотта.

Совершенно иным и гораздо более счастливым был путь, избранный Жозефом. Предназначенный принять участие в экспедиции на Корсику, которая, по крайней мере политически, находилась под началом Саличети, он провел в Тулоне и окрестностях зиму и весну 1794 года, следя за прибытием и размещением снаряжения, и в начале июня (прериаль II года) сел на эскадру под командованием контр-адмирала Мартена, состоявшую из семи линейных кораблей, четырех фрегатов и четырех легких судов. Если ему верить, он был принят на борту флагманского корабля «Санкюлот», и адмирал Мартен, который под несколько грубой корой республиканского моряка скрывал добрейшую душу, какую он когда-либо знал, дошел в своей доброте до того, что уступил ему свою койку. Французская эскадра встретила на подходах к Корсике английскую эскадру из четырнадцати линейных кораблей и четырех фрегатов. Сражаться было нельзя. Мартен, захвативший у англичан в этом коротком крейсерстве фрегат и бриг, укрылся в заливе Жуан, где, построив и вооружив береговые батареи, сделал свою позицию столь грозной, что английский флот, усиленный семнадцатью испанскими кораблями, не посмел его атаковать. Мартен удерживал море в течение недели, и, как только эскадра вошла в залив Жуан, Жозеф сошел на берег.

Были ли у него уже тогда брачные планы? Маловероятно, но не невозможно. Со времени прибытия матери и сестер в Марсель он находился в отношениях с одной купеческой семьей родом из Дофине, глава которой, Франсуа Клари, нажил торговлей тканями хорошее состояние и занимал в Марселе должности эшевена (1764), депутата от торговли и церковного старосты своего прихода Сен-Ферреоль. Франсуа Клари был женат вторым браком на Франсуазе-Розе Сомис, чей отец, кавалер ордена Святого Людовика, капитан Пикардийского полка, был главным инженером в Марселе. От двух браков у него было тринадцать детей, из которых семеро были еще живы: две дочери от первого брака, удачно выданные за двух братьев Лежан, один из которых был депутатом Учредительного собрания; дочь от второго брака, еще удачнее — за некоего господина Антуана, именовавшего себя Антуаном де Сен-Жозефом, крупного негоцианта, оказавшего в Леванте услуги столь значительные, что в 1786 году Людовик XVI пожаловал ему дворянскую грамоту; другая — за господина Бле де Вильнёва, кавалера ордена Святого Людовика и капитана инженерных войск. Эти Клари были одной из тех буржуазных семей, которые, начав с обработки земли и торговли, к 1789 году, после века и четырех поколений тружеников и скопидомов, достигали положения, позволявшего идти наравне с мелким городским дворянством, с которым они вступали в союзы и которое они вновь ставили в положение, избавлявшее от необходимости трудиться: ничегонеделание было свойственно людям благородного происхождения.

Как завязалась связь между Бонапартами и госпожой Клари? Говорили о квартирном билете, выданном Наполеону при вступлении в Марсель солдат Конвента; но в тот момент весьма сомнительно, чтобы Наполеон туда приезжал. Говорили, будто Марианна и Паолетта были взяты в дом Клари гувернантками или компаньонками; но, помимо того что они казались мало пригодными для этих занятий, они уже с весны были с матерью в Антибе. Утверждали еще, будто Наполеон в нивозе II года (феврале 1794 года) познакомился с Лежаном, который представил его Клари. Все это темно: какой-то случай свел их, и Клари поспешили воспользоваться знакомством, обеспечивавшим им покровителей.

Это могло считаться безотлагательным, если вспомнить, что в Марселе только с 28 августа 1793 года по 29 нивоза II года (18 января 1794 года) первый Революционный трибунал приговорил к смерти сто шестьдесят два человека; что с 1 плювиоза (20 января) по 8 вантоза (26 февраля) Военная комиссия приговорила к смерти сто двадцать три; что с 25 вантоза (15 марта) по 11 флореаля (25 апреля) второй Революционный трибунал приговорил к смерти сто двадцать четыре; что из этих четырехсот девяти гильотинированных большинство были негоцианты, друзья или родственники Клари; что с оправданных подсудимых три трибунала взыскали штрафы до восьмидесяти тысяч ливров; что тюрьмы были переполнены подозрительными и что аресты под малейшим предлогом продолжались.

Франсуа Клари был вне досягаемости, поскольку скончался в своем доме на улице Фокейцев 20 января 1791 года (1 плювиоза II года). Но было чего опасаться за госпожу Клари, чей брат, инженерный офицер, принял деятельное участие в федералистском восстании и эмигрировал; за сыновей Клари, один из которых, консул Неаполя в Марселе, оказался вследствие этого более чем подозрителен, учитывая поведение неаполитанцев в Тулоне; за дочерей, чьи мужья были дворянами и эмигрантами и одна из которых, по крайней мере госпожа Бле де Вильнёв, только что искала удостоверение гражданской благонадежности в фиктивном разводе (14 флореаля II года — 3 мая 1794 года). Достаточно одного факта, чтобы показать состояние ужаса, в котором они жили: 21-го числа второго месяца II года (11 ноября 1793 года) один из сыновей Клари (Жюстиньен-Франсуа), обезумев от страха быть отданным под Революционный трибунал, покончил с собой. Впрочем, вообразите этот город, обезлюдевший из-за бегства самых богатых граждан — ибо благодаря морю те, кто считал себя скомпрометированным, могли эмигрировать, — город, где на тех, кто чувствовал себя достаточно невинным, чтобы остаться, обрушились эти четыреста девять смертных приговоров, не считая приговоров к кандалам, заточению, депортации, стеснению, тюрьме. Быть может, в такие времена находятся молодые люди, думающие о любви и браке; кажется, однако, что думают скорее о спасении своей жизни и жизни тех, кого любишь.