Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802

Жозеф был другом, alter ego представителя Саличети; он был братом генерала Бонапарта, друга представителей Рикора и Робеспьера-младшего; он занимал должность, делавшую его способным покровительствовать тем, кто с ним породнится. Он дал тому доказательство, поскольку по его вмешательству Этьен Клари, арестованный по приказу Революционного трибунала, был освобожден.

В то же время он не был запятнан никаким преступлением и не принадлежал к тем, над кем витали кровавые тени. Он был как бы вне и в стороне в силу того, что был корсиканским беженцем, вынужденным покинуть родину из-за иных распрей. Он приносил защиту и не имел ничего общего с палачами.

Он был благородного происхождения; он был дворянином, выражался хорошим слогом, в его языке и воспитании не было никакого санкюлотства, и образование его было превосходным. К тому же он был красивый малый: двадцать шесть лет, высокий, стройный, черты правильные и внушительные: конечно, меньше энергии и характера в лице, чем у Наполеона, — лицо в тот момент более полное, глаза менее проницательные, нос, рот менее волевые, но в целом красота, которая могла сильнее пленить молодую девушку.

А эта молодая девушка, Мари-Жюли, которая, впрочем, засиживалась, ибо ей исполнилось двадцать два года 26 декабря 1793 года, была откровенно некрасива. Маленькая, дурно сложенная, с некрасивой талией, болезненная с виду; на совсем коротком лице — большие выпуклые глаза, толстый курносый нос, рот без рисунка; облик бедный и жалкий, который делал сносным лишь вид усталой кротости; никакого изящества, никакой осанки, ничего, что говорило бы чувствам, волновало воображение, действовало на ум. У нее были, однако, качества и добродетели исключительные, но все внутренние, все намеренно скрытые, словно стертые. Она до редкой степени была нежна к своей собственной семье — братьям, сестрам, дядям, кузенам, кузинам. Она была набожна, честна, чрезвычайно милосердна, глубоко привержена своим обязанностям, способна привязаться к семье мужа, даже слиться с нею, при условии, однако, чтобы не было столкновения между интересами Бонапартов и интересами Клари или их союзников, ибо в таком случае ее выбор был бы сделан очень быстро. У нее был ум, и ум самый тонкий, ум, язвящий без смеха, но она старалась показывать его лишь самым близким, оставаясь молчаливой перед незнакомыми и замыкаясь в себе.

Такой какова она была, — одновременно из-за своих физических недостатков и нравственных качеств — она была для свекрови идеальной невесткой, для девиц Бонапарт — невесткой, о какой мечтают. Сверх того, у нее было то главное достоинство, что она была богата, и богатством приобретенным, верным, устроенным, богатством, реализованным смертью господина Клари, так что надежда на него не могла быть ни сомнительной, ни отдаленной.

Каково было это богатство? Трудно сказать точно, ибо, чтобы не компрометировать себя и не платить больших пошлин, в договорах не называют цифр. Будущая жена приносит свои права на неразделенное наследство отца. Но ее старшие сестры получили каждая при замужестве приданое в 50 000 ливров. Из этого состояния можно будет через год выделить 80 000 ливров звонкой монетой для покупки земли. За границей было множество долговых требований, которые должны были принести хорошие суммы. Цифра в 150 000 ливров кажется правдоподобной. А при обесценении ассигнатов, при ценах на родовые и национальные имущества, при умалении общего состояния вследствие последовательных государственных банкротств такой капитал в 1794 году представлял по меньшей мере в десять раз больше того, что он позволил бы приобрести нынче.

Гражданский брак был заключен не в Марселе, где предварительные акты были оглашены 9 и 10 термидора; он был заключен 14-го (1 августа 1794 года) в Кюже, маленькой общине в шести лье, где у Клари было, говорят, какое-то загородное имение, перед мэром Жозефом-Жаном Монфре. Свидетелями были местные жители: два муниципальных чиновника, парикмахер — ни одного родственника. Мать невесты присутствовала. Госпожа Бонапарт прислала из Ниццы свое согласие.

Несколько дней спустя брачное благословение было, как уверяют, дано молодым супругам в Сен-Жан-дю-Дезер, в маленьком загородном доме в предместье Марселя, неприсягнувшим священником, аббатом Реймоне. Добавляют, что Наполеон при этом присутствовал, что невозможно, ибо он был в то время в лагере при Зиге; но если эта подробность, по-видимому, выдумана, факт церковного брака остается. Жозеф, который, впрочем, никогда не выказывал враждебности к католической религии, не отступил, чтобы угодить девице Клари, перед поступком, который, стань он известен, стоил бы ему влияния, должности и головы.

В самом деле, к этой дате 11 термидора, когда был заключен брак, весь Юг еще не знал о событиях, происшедших в Париже четырьмя днями ранее; к тому же с падением Робеспьера система Террора рухнула не сразу. Был ли Робеспьер даже главным ее творцом? Не несли ли за нее более прямой ответственности Представители, которые, добиваясь миссий, установили свою диктатуру в провинциях? И не вправе ли мы думать, что переворот против Робеспьера был организован ими, чтобы уклониться от отчетов, а вовсе не для того, чтобы открыть эру милосердия?

Для Жозефа союз с девицей Клари означал обеспеченную независимость: приданое, которое она приносила, было в его руках, где бы ему ни угодно было жить — на Корсике или во Франции, — верным орудием политического успеха, если он продолжит это поприще, или основой крупного коммерческого состояния, если он обратится к промышленности. Породнившись с семьями, занимавшими первое место среди левантийских негоциантов, он мог — гораздо лучше Люсьена — помышлять об использовании обширных владений Оттоманской империи. А на Корсике — какая сила! У кого на Корсике было 150 000 ливров, и как такие деньги возродили бы партию!

Несмотря на блеск, который придавало Наполеону его звание, несмотря на репутацию, уже связанную с его именем, несмотря на услуги всякого рода, оказанные им своим близким, Жозеф никогда не переставал быть первым из братьев, преемником отца, главой семьи. Он был им по рождению и никогда не отказывался от своих прав и даже не позволял их оспаривать. Он был им по согласию всех своих, начиная с Наполеона. «Жозеф, которого называли или который сам себя называл графом, ласкал своего второго брата; но этот явно выказывал первому то почтение, которым среди знати всегда пользовались главы семей. Это пишет наблюдатель незаурядный после того, как видел обоих братьев вместе во Фрежюсе». Без сомнения, Луи и Полетта выказывали Наполеону предпочтение, привязались особенно к нему, подчинялись его влиянию, принимали его указания; но решал в последней инстанции, даже в том, что касалось их, все же Жозеф. Что до Люсьена и Марианны, они не допускали от другого ни мнений, ни даже советов.

Наконец, он был главой по гражданским должностям, которые занимал, по магистратурам, как он говорил, по тому, что состоял в Муниципалитете, Дистрикте, Департаменте. Дух местничества, столь сильный у всех корсиканцев, до огромных размеров увеличивал это в глазах Бонапартов, создавал вокруг Жозефа уважение и восхищение. К престижу главы семьи он присоединял престиж, всемогущий в корсиканском воображении, — престиж того, кто был властью. А теперь у него появилось большое богатство, богатство бунтовщиков!

Наполеон, правда, генерал. Но сколько генералов на Корсике, где генералом становился кто хотел, и во Франции — кто нынче не генерал? Кто уверен, что останется им, побывав им? В этих бурях гражданских войн сколько людей за месяц, порой за день, возносятся из самого низкого чина на самый высокий — бригадные генералы, дивизионные генералы, главнокомандующие — и идут ко дну при первом шквале, чья голова катится при первой неудаче, или которые, отставленные по капризу, как были возвышены по фантазии, падают в ничтожество еще быстрее, чем из него вышли? Когда необходимость уже не понуждает, кто помнит, что она повелевала? Забвение услуг приходит быстро, и если еще можно питать некоторое доверие к общественной признательности одного человека или нескольких людей, то как ждать благодарности от безответственного коллектива, от безымянных канцелярий, от той невидимой, глухой, немой и слепой машины, что зовется администрацией? Всякий, кто видел эти импровизированные войны, когда для масс людей, приводимых в движение, нужно тотчас учреждать начальников, знает, с какой расточительностью раздаются чины. Тем более в эпохи гражданских войн: даже если не произойдет политической перемены, внезапно превращающей победителей в изгнанников, сводящей на нет самые подлинные патенты и делающей каждый полученный чин еще более тяжким пунктом обвинения, — разве неизбежная усадка сил, поднятых для национальной обороны, какой-либо возврат к мирному состоянию не имеют своим обязательным следствием пересмотр чинов, если не их отмену?