Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802

Ее жизнь протекает в кругу самом узком с точки зрения идей, хотя он кажется довольно обширным по числу лиц, в него допущенных. Но это старые бабушки, дяди, тетки, кузены, кузины, образующие тесную группу, где чужак оказался бы удивительно не на месте. На Корсике иметь множество родственников — счастье, и там поддерживают узы кузенства до бесконечных степеней. Весь этот мир посещает друг друга, ходит в гости, поддерживает отношения. Постоялых дворов нет — останавливаются у родных. Отсюда, из-за этой вынужденной открытости дома, из-за этой близости между земляками, жизнь на виду, делающая проступок женщины удивительно трудным для сокрытия; надзор непрерывный, который не преминул бы выразиться во враждебных действиях, ибо всякое посягательство на нравы есть оскорбление семье, об адюльтере не шутят, и попустительство мужа по отношению к важной особе повлекло бы за собой изгнание клана, если не один из тех примеров скорого правосудия, какие почти на каждой странице своей истории дает этот народ, оставшийся как бы спартанским по своим нравам, понятиям и учреждениям.

Общества в том смысле, в каком его понимают, тогда в Аяччо не существует, как не существует и удовольствий, которые оно доставляет, и искушений, которые те влекут за собой. Помимо служения мужу, когда он возвращается или проезжает; помимо рождения, кормления, ухода за детьми и того, что называют радостями материнства; помимо бесконечных бесед с родственницами и соседками, потоков изливающихся тогда речей, которые раскрываются или возбуждаются, выдавая то сокровенную тайну этих молчаливых душ, то их лживые воображения, то поэтические воспоминания, — ничего; но разве этого «ничего» не достаточно, чтобы наполнить жизнь?

Случается, однако, в иные дни — дни знаменитые и бедственные в летописях матери семейства — что хозяин, чтобы отпраздновать проезд через город интенданта или губернатора, снискать их милость или обеспечить себе их покровительство, задумывает дать им обед и, ради праздника, собрать важных людей. Тогда сколько забот, сколько трудов, сколько беготни, чтобы одолжить мебель, серебро и белье, чтобы показать, что они не бедняки и умеют жить! Сколько тревог назавтра, когда нужно платить, возвращать, благодарить! Сколько врагов наживаешь, чтобы на час дать пищу тщеславию хозяина! И как, чтобы заделать брешь, матери придется экономить и урезать на всем! Тогда с малышами она уйдет в горы, в какой-нибудь сумрачный дом, укрепленный, как крепость, жить на манер пастухов, пасущих в маки коз семьи.

Вот среда, в которой Наполеон провел свое раннее детство; вот кровь, из которой он вышел, уроки, которые он получил, и примеры, которые он нашел. Но было бы неверным отчетом о жизни, которую он вел, воображать ее без радостного и теплого света, омывающего существа и вещи, без бриза соленого воздуха, наполняющего ликующие легкие; без свободы родной земли, чей запах сорок лет спустя один обрадовал бы его ноздри, как вино отцовского виноградника одно, казалось ему, утолило бы его губы... И вокруг него — привязанность очень глубокая, очень подлинная, не низкая и не раболепная, хотя и соблюдающая расстояния, — привязанность клиентов семьи; эта обволакивающая привязанность, особенно к малышу, которого вскормила одна из их жен; отношения, как у выборного вождя к добровольным солдатам, установленные в играх, исключительно воинственных, с детьми этих клиентов и дающие в будущем верные преданности; когда мать живет в Аяччо — побеги к кормилице, чтобы поесть фрикаделек или каштановой каши, которая оттого кажется гораздо вкуснее, чтобы поумничать перед мельником, чтобы оседлать пони с жесткой шерстью и взъерошенной гривой, на спинах которых он выучивается всей верховой езде, какую когда-либо будет знать.

Добрый и нежный прием у всех женщин семьи, из которых у некоторых нет своих детей, и они тем больше балуют маленьких Бонапартов: так прежде всего его тетка и крестная Гертруда Паравичини, сестра Шарля; затем две бабушки, две балующие старушки — Бонапарт и Феш, последняя вся горбатая и уродливая, похожая на добрую маленькую фею с ящиками, полными кульков со сладостями; и тетка Форниоли, и тетка Бениэлли, и тетка Феш, оставшаяся в девицах, чтобы лучше любить детей своей сводной сестры; они приносят как бы подкрепление нежности там, где госпожа Бонапарт, слишком занятая, может дать лишь материальную сторону забот, и в сердце ребенка оставляют след, кажется, более нежный, чем сама мать.

У него есть маленькая сестра, на два года его моложе, крещенная в один день с ним, в 1771 году, которую он бесконечно любит, которую делает своим обществом в самом раннем детстве, но она умирает, когда ему семь лет. Из-за нее, быть может, в его характере прибавилось бы больше женственности, смягчилась бы несколько его кажущаяся природная резкость. Отныне его единственный товарищ — старший брат Жозеф. Другие детские товарищества, кроме маленьких девочек, нигде не появляются в его жизни, где, однако, признательность или простое воспоминание занимают такое место, что он не обходит и не забывает в пору своего величия никого из существ, которых знал, любил или просто встречал в другие времена. Здесь пробел: когда на Святой Елене он перебирает минувшие дни, никакое имя не приходит на его неумолимую память; один Жозеф возвращается беспрестанно — совместные побеги, доверительные признания, которые он ему делает, удары, которые он ему наносит, хотя более сильный Жозеф ему их возвращает, и торжества Жозефа в школе, и превосходство его ума и остроумия. Жозеф имеет над ним двойную власть — возраста и старшинства. Он тот, кто делает хорошо все, за что берется, и кому стоит лишь захотеть, чтобы смочь. Это совершенно естественно. Младшие братья, отделенные от него шестью, восемью, девятью годами, — Люсьен, родившийся в 1775-м, Мария-Анна в 1777-м, Луи в 1778-м, — тогда не в счет и не могут быть в счете; по необходимости он держится отдельно с Жозефом, оставляя других пищать; это огромный тогда промежуток, который их разделяет, и такой, что истинно братом он будет чувствовать себя лишь с Жозефом, тогда как по отношению к Луи у него будет почти отцовство.

Вот и вся семья в декабре 1778 года, в момент, когда Шарль Бонапарт увозит во Францию Жозефа и Наполеона: не разрывом сердца, стало быть, было для него первое расставание с матерью и родиной. Товарищ его детства едет с ним. Они оба едут навстречу новому, приключению и удаче под водительством этого отца — любезного, красивого, образованного, остроумного, который сочиняет песенки и говорит ласковые слова, существа исключительного и как бы немного из мечты, появлявшегося через довольно редкие промежутки в их плоском и диком существовании, чтобы ослепить его праздниками, обедами и торжествами; отца-сеньора, который видит короля Франции, когда ему заблагорассудится, на досуге беседует с министрами, обращается как равный с губернатором, задумывает великие предприятия и ведет огромные замыслы. Все проекты, кипящие в мозгу Шарля, все иллюзии, которыми он себя тешит, все тщеславие, которым он себя питает, — для детей реальности. Они оба искренне верят, что никто после Паоли не играл столь великой роли, как их отец, в войне за независимость, и оба, совершенно искренне, от первой своей поездки сохраняют точное воспоминание, что их отец был превосходно принят во Флоренции великим герцогом Тосканским (который в тот момент находился в Вене) и что он увез рекомендательное письмо Леопольда к его сестре, королеве Франции. Всю жизнь они оба останутся в этой вере, которую малейшая проверка фактов и дат должна была бы разрушить, которая сохраняется даже после того, как смерть отца унесла много других иллюзий.

Когда отец уехал, оба вместе в Отёне — и этого еще достаточно для их сердца: они развлекаются, утешаются, поддерживают друг друга; настоящий разрыв происходит после пяти месяцев в Отёне, когда обоих братьев разлучают и Наполеон поступает в училище в Бриенне; тогда для него, особенно для него, необщительного и нелюбезного, наступает одиночество окончательное, полное, без единого земляка, с которым можно было бы объясниться, поговорить о родной стране, которая, став дороже и привлекательнее, занимает отныне все его мысли. Этот девятилетний ребенок начинает здесь борьбу за жизнь. Под суровым небом, среди невежественных наставников и враждебных соучеников, подчиненный дисциплине, возмущающей его дух, и привычкам, возмущающим его тело, он должен один учиться, возвышаться, воспитывать себя, намечать свою карьеру и обозначать путь, который намерен пройти. Помощи извне ждать неоткуда; поддержкой ему служат лишь чувство долга, честолюбивое стремление достигнуть цели, убежденность в своей судьбе. Он замыкается в себе, уходит в свои воспоминания, уединяется в своей мечте. К вынужденному затворничеству он прибавляет, если можно так выразиться, затворничество добровольное и, наедине со своей мыслью, кует и закаляет ее. Даже после многих лет пребывания он, кажется, не освоился: конечно, ко всем своим учителям, ко всем товарищам, которые впоследствии взывали к его памяти, он проявлял исключительную доброту, но не похоже, чтобы, кроме, быть может, Бурьенна, у него был с кем-либо круг близости и подобие сердечной откровенности. Свои признания он продолжает доверять Жозефу в усердной переписке, которую с ним поддерживает. Только привязанность, которую он к нему питает, его не ослепляет. Он судит его со строгостью, внушаемой ему сознанием собственного усилия; он знает, что тот мало прилежен и мало трудолюбив, и говорит об этом, но в интересах брата, потому что смотрит под определенным углом на карьеру, которую тому надлежит избрать. Уже теперь воля, дух повелевания, будучи в нем цельными, он намерен распоряжаться будущим Жозефа — и делает это без малейшего смущения, не допуская ни возражений, ни обсуждений; и все же в то же время уважение, которое он питает к старшему, нежность, которую он к нему испытывает, делают его уже тогда готовым на все жертвы, какие он может предложить. В его письмах это скорее не написано, чем обдумано, но все же может быть прочитано.

Итак, в течение того времени, что Наполеон остается в Бриенне, Жозеф еще первый в его привязанности, и из всех его близких это тот, с кем он наиболее откровенен. Однако в этот период он видит и некоторых других членов своей семьи: его мать, говорят, приезжает его навестить; в 1783 году его отец проезжает через Бриенн в сопровождении Марианны, которую везет в Сен-Сир, и Люсьена, которого оставляет в младших классах. Но к этой сестре, которой семь лет, которую он оставил в пеленках, которую видит в течение одной перемены, как он внезапно проникся бы привязанностью, а что до Кавалера, который моложе его на шесть лет, — их характеры уже созданы, чтобы сталкиваться. Люсьен воображает, что, вступив на то же поприще, что и его брат, он ему равен. Наполеон готов заниматься им, но как покровитель, руководитель, наставник. По признанию самого Люсьена, именно этим первым впечатлениям он обязан отвращением, которое всегда испытывал к тому, чтобы склоняться перед ним.

Остальной семье в письмах, которые он пишет, — никаких излияний, никакой пылкости, никаких проявлений нежности: ни слова матери, маленьким сестрам, родившимся после его отъезда; зато бесконечное перечисление дедов, бабок, дядей и теток: Минана Саверия, Минана Франческа, тетя Гертруда, дядя Николино, тетя Тута — все, кого он любит и чьи имена ему приятно писать. Он из тех, кто, как в закрытой часовне, хранит свои чувства на дне сердца и говорит о них тем меньше, чем сильнее их испытывает. Ясность, твердость, сухость, странная зрелость, совершенно здравый взгляд на каждого из существ, составляющих семью на его ступени, и на пользу, которую из них можно извлечь, странная настойчивость в их частном продвижении ради общего интереса — вот что показывают в его письмах этот тринадцатилетний мальчик.

Покинуть Бриенн для него — освобождение: это значит подняться на последнюю ступень, отделяющую его от офицерского звания, приобрести внешнее завершение своей личности: никакой боли от расставания с Люсьеном; прежде всего, между ними нет симпатии, слишком велика пропасть в возрасте и понятиях, убежденность в том, чего он уже стоит, усугубленная некоторым презрением к этому брату, который учится в младших классах, наконец, ощущение открытой карьеры, куда он первым из всех корсиканцев вступит, зная математику.

В Париже никакого сближения с Марианной, запертой в Сен-Сире, как он в Военной школе. Кроме нескольких ожидаемых приездов родных — депутатов Штатов, приезжающих ко Двору, — никакого соприкосновения с семьей, меньше переписки, чем в Бриенне: Жозеф в самом деле уехал обратно на Корсику. И с письмами: из Бриенна в Отён были оказии; из Парижа в Аяччо письмо стоит по меньшей мере девятнадцать су, и, если не найти способа переслать бесплатно, под чьей-нибудь припиской, не пишут.

Смерть отца не причиняет Наполеону горя, которое он испытывал бы потребность излить в плачах. Это годится для женщин. Он принимает ее как мужчина, как солдат, которым уже стал. Совсем ребенком он мало жил с ним; за шесть лет он видел его один раз, в течение часа. Он не может поэтому испытывать к нему той нежности, которая слагается главным образом из привычки и повседневных впечатлений. Можно сказать, что он его не знал, что он его себе вообразил. В его смерти он видит прежде всего бремя, падающее на него самого: все бремя семьи — бедной, в долгах, связанной обязательствами перед государством во всякого рода предприятиях, которые Шарль изобретал, которые благоволение интендантов и командующих определяло, которые одна лишь политика могла оправдать; которые каждый год поглощают без верной прибыли значительные суммы и которые правительство, теперь, когда покровители Бонапарта исчезли, расположено поддерживать лишь посредственно.

Пока Жозеф будет на Корсике, под верховным руководством архидиакона Люсьена, управляющим и распорядителем семейных владений; пока он будет надзирать за работами, начатыми в Саленах и в двух питомниках, за счет государства; пока он будет получать ученые степени с целью занять судейскую должность на острове; пока он будет исполнять по отношению к семье и клиентам роль главы и покровителя, положенную ему по праву первородства, — он, Наполеон, находящийся во Франции, возьмет на себя внешние дела. Это он будет ходатайствовать перед министрами и старшими письмоводителями, искать покровителей, составлять прошения, добывать младшим братьям стипендии в училищах, добиваться уплаты оспариваемых долгов и просроченных пенсий; это он в шестнадцать лет, не ослабевая, не жалуясь, не уставая, но внося в это ту жесткость и тот вид властности, от которых уже тогда не может избавиться даже там, где ему нужны были бы гибкость и смирение, чтобы преуспеть, будет биться против равнодушия одних, недоброжелательства других, против интендантов, субделегатов, принципалов, чтобы вытащить семью из бездны и поставить ее на ноги. В каком она положении? В таком безденежье, что не может вернуть двадцать пять луидоров, занятых Шарлем в конце 1784 года у господина дю Розеля де Бомануара, коменданта Аяччо, для поездки с Марианной в Сен-Сир, и в обеспечение долга госпожа Бонапарт предлагает свое серебро! И для этой работы, которую он берет на себя, какие опоры, какие подмоги встречает Наполеон? — Одну лишь свою волю, свою деятельность и свое звание артиллерийского офицера. Вот его главная карта, та, которую он разыгрывает при каждом случае, единственная, которая счастливым ударом может его спасти, останется ли он на службе Франции или перейдет на крупное жалованье на иностранную службу. И как он ею гордится, как ею щеголяет, как пользуется при каждом удобном случае, стараясь никогда не называть свой чин, свой жалкий чин младшего лейтенанта, но всякий раз прибавляя к подписи величественное и неопределенное звание: артиллерийский офицер!

Среди этого кипения идей, наполняющих его мозг, в этом разбросе занятий, увлекающих его через все времена, все философские и общественные теории, он ни на миг не упускает из виду семью и долг перед нею. Мало того, что он живет благоразумно, не делая ни одного долга, не позволяя себе ни одной прихоти; семье он отдает все, жертвует всем. Только — и здесь, быть может, против его собственной воли, сказались пребывание на континенте и полученное там воспитание — кажется, что уже тогда он не распространяет семью до бесконечности, не считает себя обязанным перед кузенами какой бы то ни было степени и, если не утрачивает понятия о клане, то по крайней мере отстраняется от него, освобождается от него, противопоставляет ему и предпочитает ему идею справедливости. Что бы ни случилось, он не позволит себе быть рабом клана под тем предлогом, что он его глава, и будет постоянно отказываться от того рабства, которое принимают, чтобы сохранять и расширять свою клиентелу, корсиканцы старого закала. Если бы клановый дух преобладал в Наполеоне, он привел бы к завоеванию Франции корсиканцами, к занятию ими всех важных должностей. Он им, можно сказать, ничего не дал и ограничивал свои милости сообразно услугам, оказанным Франции, и тем, которые ей можно было оказать. По правде сказать, он отдал Корсику своему клану, но от него он защитил Францию. И этого, по совести говоря, многие корсиканцы ему еще не простили.

После семи лет отсутствия он возвращается в родную страну; он, можно сказать, знакомится с теми существами, ради которых жертвует собой. Он возвращается под материнскую дисциплину; ибо в глазах его матери этот офицер, этот писатель, этот мыслитель, столь гордый своим артиллерийским мундиром, — все тот же маленький ребенок, каким был до отъезда во Францию, ребенок, которому предписывают поведение, которому велят присутствовать на большой обедне и которого при случае порют ловкой рукой.

Представлял ли он себе в своих мечтах Бриенна, Парижа, Валанса столь тесным существование в доме, управляемом деятельной и неумолимой экономией архидиакона и госпожи Бонапарт?

ончились теперь обеды, на которые Шарль созывал губернатора и интенданта; кончились хлебосольные обычаи, обеспечивавшие клиентов и обязанных в Уччани, Боконьяно, Бастелике, друзей и избирателей по всему острову, доставлявшие в мирное время депутатские мандаты, а при наступлении войны отдававшие ружья под начало Шарля. Теперь в закрытом доме Бонапарт держит лишь одну служанку на все, няньку за три франка в месяц. Пока могла, она сама делала всю работу; понадобилась болезнь пальца, помешавшая ей сделать хоть стежок, чтобы она решилась присоединить к корсиканке тосканку, которая без жалованья, по-дружески, почти по-родственному, заботилась до тех пор о самых маленьких детях. До какой степени доведена у госпожи Бонапарт строгая экономия, до какой степени не хватает денег, и не вообразить без нескольких найденных обрывков писем: вот Наполеон жалуется, что мать не вернула ему шесть экю, которые он ей одолжил; в другой раз — три. Для малейшей посылки белья или вещей своим сыновьям нужно, чтобы они заранее выслали ей деньги за пересылку. Когда семья перебирается из Аяччо в Уччани, дети посылают свой тюфяк: у каждого лишь один. Ничего из того, что приобретается за деньги, ничего из того, за что нужно платить деньгами, ничего, кроме местных продуктов, которых нельзя продать: каштаны, вино, масло, которые собирают; деньги считаются чем-то столь редким, столь особенным, столь примечательным сами по себе, что почти не усвоено понятие, будто они могут служить для чего-то иного, кроме накопления, — чем и занимается архидиакон Люсьен, который для большей предосторожности прячет свое сокровище в постели и спит на нем.

Да, существование бедно, но это материнский дом, это родной остров. Слишком счастливый человек! беги, лети, не теряй ни минуты. Если смерть остановит тебя в пути, ты не узнаешь наслаждений жизни — наслаждений нежной признательности, почтительного уважения, искренней дружбы... Это Наполеон говорит так в своей речи в Лионской академии, и это именно те впечатления, которые он испытал, когда впервые обнял мать, брата Жозефа, Луи, который при его отъезде только что родился, и трех маленьких существ, родившихся за время его пребывания во Франции: Марию-Паолетту, Марию-Нунциату и Жерома. Двое старших — Полетта и Луи — сразу завладевают его сердцем: первая — уже столь хорошенькая в раннем детстве, что обольщает всякого, кто ее видит, и столь живая, веселая, шаловливая, вся во власти выдумок, насмешек, проказ, которым ее миловидность придает еще больше забавности. Как ни считает он себя серьезным, как ни взрослый он юноша, как ни офицер, у Наполеона есть запас детства, который, сжатый изгнанием, заточением в коллеже и училище, подавленный его волей казаться мужчиной и не давать видеть себя иначе, вырывается, едва приоткрывается клапан, — в играх, смехе, шалостях. Поэтому в строгой близости он навсегда останется молодым, молодостью иногда утомительной для людей, которых он будет любить больше всего, — особенно для своих двух жен.

По отношению к Луи он снова надевает серьезную маску, ибо уже тогда имеет о нем свои соображения и хочет учить его, сделать из него своего ученика, а для этого нужно уважение, тогда как с Полеттой он забавляется. С Жозефом он рассуждает и размышляет. Это долгие беседы, прогулки по берегу моря, бесконечные рассуждения о будущем Корсики, об их общем будущем, о литературе, политике и философии. Уже в этом непрерывном соприкосновении, в этом постоянном обмене мыслями их взгляды, их формирование, их склонности обозначаются, и почти можно судить, куда они их приведут.

У Жозефа есть уравновешенность и здравый смысл; он не лишен образованности, хотя провел лишь пять лет в Отёнском коллеже и с шестнадцати лет предоставлен самому себе. Он правильно пишет по-французски и чисто говорит по-итальянски. В его речи или письме нет яркости, в беседе — острот, и его шутки тяжелы; но он размышляет, умеет молчать и ставит себе цели, к которым стремится с терпеливым упорством. Он верен в дружбе, приятен в общении и проявляет уступчивость к тем, кто ему по нраву, доходящую до слабости. Его действительные качества — более сердечные, нежели умственные — испорчены тщеславием, которое кажется несогласным с современными политическими теориями, им самим исповедуемыми, но объясняется одновременно его атавизмом и воспитанием, расой, из которой он вышел, и средой, в которой живет. Теории континентальны; они лишь слегка коснулись Жозефа, не проникли в него; он о них говорит, он, быть может, верит, что их применяет; но он остается корсиканцем и переносит все идеи, имеющие хождение во Франции, согласно тому методу, который ему свойствен. Совершенно серьезно считая себя в восемнадцать лет главой и руководителем семьи; принятый и признанный таковым всеми, малыми и большими; убежденный не только в важности, которую получает от своих обязанностей, но и в превосходстве, которое дает ему его происхождение, он каким-то инстинктом приводится к тому, чтобы все в семье относить к себе и смотреть на братьев как на работников, обязанных трудиться для его благополучия. В самом деле, благополучие главы семьи есть благополучие семьи, как, в ином смысле, благополучие главы клана есть благополучие клана. Он глава — этого достаточно. Поэтому он довольно охотно полагается на других и избегает нарушать свою безмятежность заботами, которые считает бесполезными. Он вял, ленив, нисколько не торопится. Он убежден, что без всяких движений и усилий с его стороны все должно прийти ему в руки, — и все приходит. Он не упускает ни от кого из младших — кроме Наполеона — внешних знаков уважения и требует, чтобы они говорили ему «вы», тогда как сам говорит им «ты». Со своими сестрами он обращается с той высокомерной манерой, которую применял бы не нежный отец, а суровый дед, говорящий сентенциями, чьи уроки выслушивают. Ему нравится, как он сам рассказывает, играть в сеньора, объезжать верхом рядом со своей теткой Паравичини земли, которые принадлежат или могут принадлежать семье, представляться прежним клиентам отца, пробовать себя в роли главы клана, но в почетном, так сказать, качестве, без денег на содержание преданных людей, без влияния, чтобы покровительствовать верным, без деятельности, чтобы их сплачивать, без политического пыла, чтобы разжигать их усердие, — кажется, ни для чего, кроме получения комплиментов и тех знаков почета, которые производят шум и дым. Он придает чрезвычайное значение древности своего рода, престижу своего происхождения, союзам, которые его Дом заключал с первыми семьями острова. Если его послушать, лишь от него зависит получить ордена и ленты; государи Тосканы почтены принимать его при своем дворе, а путешествующие кардиналы избирают его спутником по своему выбору. Почти все это происходит в его воображении, но нельзя поверить, что ему недостает искренности. Он, по-видимому, желает величия с таким простодушием, что ему достаточно испросить его, чтобы считать приобретенным, и перечислить свои титулы в прошении, чтобы они стали несомненными. Точно так же он не сомневается, что получит всякую должность, которой возжелает. Поэтому, как только с введением выборности откроется эра выборов, он, несмотря на свой юный возраст, станет вечным кандидатом на все должности, каковы бы они ни были, всегда уверенный в успехе и всегда обреченный на поражение.