Слёзы Осириса

Вход охраняла статуя Птаха — человек с посохом, закутанный в погребальный саван.

Нахтмин подошёл к статуе, вставил ключ в маленькое отверстие и произнёс:

— «Откроет ли нам Тот, Кто за южной стеной».

Он вращал ключ, встречая сопротивление. Глухо и тяжело скрежетали деревянные засовы, внушая страх, что ключ сломается в такой важный момент.

Творец мира, бог правды и порядка бесстрастно взирал на гостей. Раздался щелчок, но не отворённой двери, а треснувшего ключа.

— Нехорошо, — выпалил Нахтмин.

— Поражаюсь твоему спокойствию, — прыснул Юба и прощупал дверь. — А нет, смотри-ка, открылась.

— Нет. Это не штифты хрустели, а ключ. Здесь побывали до нас.

Еле отворив дверь, братьев встретил голый пол. Некто словно в насмешку ровно посередине оставил одну золотую чашу. Юба покрутил посудиной, обнаружив на дне четыре иероглифа.

— Это что-то ценное? — он был уверен, что Нахтмин матёрый скупщик краденого.

Тот мельком взглянул на гравировку и вновь принялся изучать стены.

— Не думаю. Весь дворец полон этим хламом. Только тиснённое тронное имя царицы Нитокрис придаёт вес этому кубку. Здесь были или глупцы, или наоборот — очень умные воры. Ничего не понимаю. А куда убрали саркофаг? Раньше здесь была огромная зала, где отвели места под всех членов семьи. А теперь тут и мышь не похоронить.

Юба отставил чашу в сторону, смущённый задумчивостью брата. Нахтмин не обращал внимания на обнесённую кладовку, даже не удивился увиденному. Пока Юба клял весь мир, он изучал пол, шарил по щелям, принюхивался, подносил лампу и проверял, откуда тянет воздухом.

— Помоги мне.

Вместе они сдвинули плиту пола, открыв маленький лаз. Юба вздрогнул при появлении зияющего провала.

— Как ты догадался?

— Сам сказал, что мы, архитекторы, мыслим как-то замудрёно.

— Неправда! Ты всё знал, просто мне ничего не сказал. Кто говорил, что недоверие убивает?

— Не занудствуй, брат. Я понятия не имел, что здесь ложный пол. А если бы знал, то не сказал. Чем меньше людей вовлечены, тем надежнее. Вот, куда увели залу — под землю.

Юба уже было обиделся, но промолчал. Слишком устал, хотел есть и боялся того, что могло ждать внизу.

Нахтмин зажёг фитиль масляной лампы, которую прихватил с собой, и шагнул первым; Юба прошмыгнул следом. Они прошли по коридору, который упёрся в узкий проход. За ним — тёмный, уходящий вниз под небольшим уклоном путь. Оттуда тянуло холодом и затхлостью, какие бывают только под землей, куда не попадает солнце.

Коридор пах сладковатой, тягучей гнилью. Стены были расписаны сценами загробной жизни, богами с головами зверей, ладьями, плывущими по подземному Нилу. Краски ещё держались, хотя кое-где осыпались, открывая голый камень. Свет от ламп отражался в зеркалах, вделанных в стены.

— Кто это строил? — спросил Юба. — Отец?

Нахтмин потрогал швы, проверил зазоры.

— Гробница была другой, раньше не было подземелья. Её перестроили. И сделать такое под силу было только одному человеку… Похоже, сюда приложил руку дядя Киниф.

— Вот ты и признался, что знал об этом месте! — воскликнул Юба.

— Я просто могу отличить манеру одного зодчего от другого. И только. В конце концов, меня этому учили. Ты меня вообще слушал?

— Неужели об этом тайнике никто не знает? А как же строители, мастера над рисунком?

— Иногда я удивляюсь, что тебя это волнует.

Они дошли до развилки. Несколько коридоров уходили в стороны.

— Здесь, — Нахтмин свернул в левый.

За ним оказалась небольшая камера. И в ней — груда сокровищ. Юба сначала решил, что это игра воображения. Лампа осветила помещение, и стены заиграли золотым блеском. Чаши, кубки, слитки, украшения, драгоценные камни россыпью — всё было навалено кучей высотой почти по пояс.

— Это… это сколько? — выдохнул Юба.

— Много. На десять жизней хватит.

— В самом деле? Я бы это за пару месяцев спустил.

— Поэтому отец тебе и не доверял деньги, — произнёс Нахтмин. — Если пользоваться разумно, хватит и на двадцать жизней.

Они стояли и наслаждались. Отблески от лампы плясали на золоте.

— Смотри-ка, а день-то налаживается, — пропел Юба. — Сколько будем брать?

— Если только самую малость.

Они прошли дальше, прошерстили соседнее помещение. Там покоился саркофаг — каменный, тяжёлый, с изображением лица деда. Строгие глаза, нарисованные на крышке, казалось, пронзали вошедших.

— Так и не пойму, почему деда похоронили здесь? — спросил Юба. — То ли почёт, то ли ссылка.

Неферкара — первый визирь, ближайший соратник фараона и лучший игрок в сенет. Однажды он устроил праздник в честь Атона, и завистливые соглядатаи тут же донесли фараону. Рамсес, мнительный под старость, не вникал в подробности — снял Неферкару с должности. Тот захворал и умер. Рамсес запретил хоронить его в Долине царей, и Ранфер похоронил отца здесь, за городом. Позже вокруг усыпальницы вырос дом. Самого Ранфера после казни захоронили в безвестности, и это было страшнее любого проклятия.

— Сам знаешь, за что… Нужно было хотя бы иногда слушать отца, чтобы потом меня не обвинять в пороках всего мира, будто я всё знаю, а тебе ничего не говорю.

— Да… мне как-то неинтересны эти истории, кто кого предал и как похоронил. Да, и зачем? Я всегда могу спросить у тебя, — он похлопал брата по плечу.

Нахтмин коснулся крышки саркофага, Юба невольно отшатнулся. Младший на дух не переносил египетское обожествление смерти, утверждая, что он — иного происхождения, весёлый и жизнерадостный и не имеет ничего общего с мрачным культом поклонения выпотрошенным телам. Старший же относился к смерти просто и непринуждённо. Не возводил в культ, но и не боялся, почитая за неотъемлемую часть жизни.

— Не бойся, — сказал Нахтмин, хотя у самого голос дрогнул. — Это просто крышка с изображением. Заглядывать за неё я не собираюсь.

— Я слышал, что даже прикосновение ко гробу — святотатство.

— Не слушай всех подряд…

— И не будет никаких проблем, — Юба закончил присказку отца.

Нахтмин поднял палец и навострился. Ему показалось, что помимо них кто-то находился в погребальной камере.

— Ты чего?

— Пора на свежий воздух. Мне уже чудятся звуки.

Братья покинули усыпальницу деда и набрали в мешок золота. Затем сдвинули лаз ложного пола и закрыли дверь Птаха.

— Теперь надо решать, как это вывозить, — сказал Нахтмин. — Если попрёмся с мешками средь бела дня, не самые удачливые по жизни фиванцы нас ограбят. Если будем часто сюда наведываться, вызовем подозрение.

— Ну да. Два прохвоста ходят в загородный дом, в котором уже нечем поживиться самому отъявленному бедолаге из Фив.

— Значит, придём ночью.

— За две сотни ночей, может, и стаскаем.

До темноты они бродили по территории, собирая всё, что могло пригодиться в хозяйстве. Нашли пару целых амфор, рваный плащ, глиняный светильник, немного прогорклого масла. Имея в мешке сокровищ на пару тысяч монет, они постоянно вздрагивали от любого шороха. Нахтмину казалось, что за ними следят сотни глаз. И только ждут случая, когда братья уйдут, чтобы проникнуть в тайник.

Солнце село быстро, тьма объяла сад. Похолодало. Братья под завязку набили два мешка утварью — сколько смогли унести. Когда вышли, Нахтмин взвесил мешок на руке.

Юба взвесил свой и поинтересовался:

— Насколько этого хватит? Мне кажется, тут флаконов на тридцать.

— Буду рад, если ты окажешься прав… Но сам знаешь: этот наглец с рынка уценит товар на треть, а то и на половину.

— Двадцать жизней резко превратились в одну?

Нахтмин промычал что-то нечленораздельное.

Домой они возвращались окольными путями. Ремни резали плечи, верёвки впивались в ладони. Луна освещала дорогу, где-то в пустыне выли шакалы, каждое шуршание заставляло вздрагивать. Нахтмин никак не мог выбросить из головы шелест хитона — словно кто-то за ними следил возле гробницы. Хотелось вернуться и проверить целостность тайника, но угрюмый вид голодного брата, который шёл на последнем издыхании, заставил его отказаться от затеи.

Под утро они добрались. Юба рухнул на циновку и уснул, не раздеваясь, даже не сняв сандалий. А Нахтмин взял лопату и пошёл в сад закапывать золото.

Он копал уже полчаса, когда услышал шаги.

— Ты чего не спишь? — спросила Исея.

Нахтмин обернулся. Сестра стояла в дверях, кутаясь в плащ. Глаза у неё были красные, влажные.

— Работаю. Иди в дом, холодно.

— Вчера приходил дядя Киниф.

Нахтмин выпрямился, опираясь на лопату.

— Что ему нужно?

— Спрашивал про маму. Про вас. Где вы пропадаете.

Исея помолчала и добавила:

— Велел передать, что всё помнит. Просит потерпеть. Сказал, что вернется из Хатти, и всё уляжется.

Нахтмин сжал черенок лопаты.

— Это не похоже на заботу. Мама постоянно на него надеялась, а когда он понадобился — лишь говорит, как озабочен. Нитокрис — туда же. Никакого толку от них нет.

Исея терпеливо слушала тираду брата, не понимая, с кем он разговаривал.

— Ещё что-нибудь говорил?

— Спросил, есть ли у нас лекарство, деньги на него и еду. Я сказала, что у нас всё хорошо. Еды навалом…

— И когда ты так научилась ловко лгать?

— Как-то само вылетело, — виновато произнесла Исея. — Ты же сказал, что у нас будут деньги, вот и решила, что нечего выпрашивать. Он, наверное, и так очень многим рискует ради нас. Да?

— Не думай за него, Исея, пусть сам за себя думает. Ты всё правильно сделала, что не стала у него ничего клянчить. И что он ответил?

— Ничего. Поговорил с мамой, прошёлся по дому и ушёл. Сказал только: «Береги себя».

Нахтмин усмехнулся и постучал лопатой по камню, сам не зная зачем.

— Как мама?

— На сколько дней ты говорил хватит Слёз? Так вот знай — половины уже нет. Ночью ей было плохо. Стонала, не могла уснуть. Металась по кровати, разговаривала с кем-то. Папу звала. Так по капле, по капле я выцедила половину флакона.

— Надо как-то умерить пыл, Исея.

— У мамы болел живот. Сильно болел. Она кричала. Как ей не дать лекарства?

— Всё равно надо быть экономнее.

— В следующий раз ты останешься с мамой и будешь экономить, а я пойду на дело вместо тебя, — она посуровела, указав пальцем на мешковину в яме. — Идёт?

Нахтмин промолчал, про себя отметив, что даже Юба в лучшие свои дни не был так остёр на язык. «Я не поспеваю за ней. Она взрослеет быстрее, чем мы находим золото».

Исея постояла ещё немного, косясь на брата, развернулась и ушла в дом.

— Поешь и выспись! — крикнул вслед Нахтмин.

— А кто будет с мамой? — высунула голову Исея.

— Я посижу.

— И заснёшь через минуту. Ты всю ночь бродил, сейчас и вовсе решил «поработать», — съязвила девочка. — Нет уж, братец! Ты занят своим делом, я — своим.

Он вернулся к садовому тайнику и мыслям о дяде, неспособном выбрать сторону. Нахтмин старался не думать о Кинифе. Тот всегда хорошо относился к их семье, но из-за своего малодушия и боязни потерять положение превратил заботу в какое-то пассивное осведомление делами семьи Ранфера. Нахтмин подумывал обратиться к нему в самом крайнем случае, но потрясающая находка настолько его обнадёжила, что в эту минуту он не боялся ни Сета, ни Анубиса.

— Кто вы духи пустыни и покровители мёртвых? Кто вы перед Птахом и Атоном? Пыль и тлен. Хотя, чему я удивляюсь, если даже тётка Нитокрис боится нас навещать? Чего и говорить об этом трусе Кинифе?

Нахтмин посмотрел на зарастающую садовую дорожку, отчего в сердце защемило. Даже после смерти отца не было так тяжело.

— Может, я к тебе несправедлив, дядя Киниф? Ко всем?

Нахтмин воткнул лопату и уставился на небо. Разгоралось алое марево. Он надёжно спрятал золото, утрамбовал землю, заложив кусками дёрна и пошёл в дом.

Первые лучи солнца осветили сад, и Нахтмин различил на измождённом лице матери немигающий взгляд. Он остановился и долго ждал, что зрачки дрогнут, задержатся на нём хоть на миг. Но Афири застыла, устремив их в пустоту; лишь подрагивала челюсть. На мгновение его обожгла странная мысль: мать всё видит, понимает и чувствует, но притворяется. Он тут же отогнал её, списав на бессонницу.

На столе он нашёл вкусные лепёшки, в очередной раз поразившись сестре. Нахтмин подумал, что не он, и не Юба тянули семью, а маленькая Исея.

_________________________________***____________________________________

После казни Ранфера во дворце уже не гремели пиры. Нитокрис почти не выходила из покоев. Целыми днями сидела у окна и рассматривала дворцовую площадь. Иногда считала волдыри на лице перед зеркалом и самостоятельно подбирала тон пудры, чтобы их скрыть.

Мернептах пытался заполнить пустоту работой. Каждое утро начиналось одинаково. Гонцы приносили папирусы с донесениями. На западной границе ливийцы тревожили гарнизоны. Начальники гарнизонов просили людей. На юге нубийские старейшины затягивали выплату податей. Мелкие чиновники просили зерна. Жрецы требовали золото на новые храмы. Номархи жаждали полномочий.

Советники спорили до хрипоты. Один требовал строить крепости. Другой — собирать новые налоги. Нактамон всё чаще заводил разговор о назначении нового наместника Куша. Золотоносные рудники простаивали, и казначей напоминал об этом при каждом удобном случае.

Хоремб не вступал в прения, хотя ему было, что сказать. Иногда качал головой. Иногда поднимался и уходил, не желая участвовать в очередном споре.

Аменемхет, как обычно, держался особняком. Он почти никогда не вмешивался. Только наблюдал.

Порой Мернептаха давила мысль, что безмолвие верховного жреца страшило его сильнее любых речей Нактамона.

Из Нижнего Египта приходили письма Аменхотепа. Старый дядя жаловался всё чаще. «Я устал. Пришли помощников. Мне не хватает людей».

Мернептах откладывал папирусы в сторону, вспоминая, что отец правил без наместников в Мемфисе и Нубии.

Рамсес оставил после себя больше сотни детей. Наследники, годами ожидавшие смерти отца, умирали от болезней, возраста, тоски или от саморазрушения. Среди выживших оказался тот, кто давно перестал считать себя наследником престола. Мернептах не готовился править. Не строил планов на престол. Он рассчитывал прожить жизнь одним из царских сыновей, получив почётную должность при дворе. Но судьба распорядилась иначе, возведя на престол того, кто об этом даже не думал.

Вельможи переглядывались: справится ли? Впрочем, ответ их мало занимал. Уже на следующий день они уверяли друг друга и самого Мернептаха, что именно на нём покоится благословение богов. Что лишь он, пережив гибель братьев, способен вернуть Египет в золотую эпоху.

Фараон лишь криво ухмылялся, слушая восхваления. Он был сыном Рамсеса Великого, и эта тень давила на него сильнее, чем двойная корона. К концу правления отца Египет напоминал перезрелый гранат, уже тронутый гнилью изнутри. Рамсес-воитель, Рамсес-строитель — превзойти этого гиганта не мог никто. Его фигура была столь масштабна, его деяний столь много, что Мернептах часто погружался в хандру. Даже если бы он завоевал Хатти — то, чего не добился отец, он бы всё равно не сравнялся с ним по заслугам перед Египтом.

В итоге молодой фараон просто смирился. Он пошёл в колее, проделанной Рамсесом, попутно подумывая, в чём мог бы затмить предка.

Мернептах думал о Ранфере каждую ночь. О том, как легко было, когда тот стоял рядом. «Неужели поторопился?» — в бесконечной паранойе фараон задавал себе один и тот же вопрос. Но тут же убеждал себя, что власть не оставила ему выбора, а Маат лишь подтвердила правильность решения. Ранфер оказался тем человеком, которого нельзя было пощадить. Именно потому, что он был ближе всех к фараону. Казнив его, Мернептах хотел заставить двор понять: если пал первый после царя, никто другой тем более не может считать себя неприкосновенным.

Когда Мернептах всё же договаривался с собой, всплывала другая беда — память отца. Люди на улице и во дворце разговаривали так, словно Рамсес не умирал. Казалось, всеми управляла привычка, но прошло уже три года после смерти величайшего из смертных. А простолюдины радостно восклицали: «Да благословит твой день Гор и Рамсес». У вельмож иногда против воли вылетало: «при Рамсесе такого не было». Разгневанный фараон понимал, что только отрезанные языки вернут ему расположение духа. Во дворце даже ходили ищейки, которые одёргивали всех, кто божился Рамсесом, а не Мернептахом.

Не зная, как запомниться людям, фараон решил превзойти отца в архитектурном наследии. Он взялся за постройку грандиозного заупокойного храма, который должен был стать символом его правления.

_________________________________***____________________________________

Мернептах сидел на возвышении, барабаня пальцами по подлокотнику. Перед ним на низком столике лежал развёрнутый папирус с чертежами.

— Я говорю, нужно перенести ось на десять локтей к востоку, — Птахотеп, главный архитектор, водил пальцем по линиям. — Тогда храм будет виден с реки. Каждый проплывающий мимо запомнит величие фараона.

— Каждый проплывающий запомнит твою некомпетентность, если стены начнут трескаться, — усмехнулся Нактамон. — Там слабый грунт. Я выделил средства на укрепление фундамента, а не на твои художества.

— Средства, которые ты выделил, годятся для амбара, а не для храма.

— Амбара? — Нактамон приподнял бровь. — Ты хоть представляешь, сколько стоит доставить гранит из Асуана?

— Вы оба забываете, — вмешался Мернептах, — что храм должен быть готов к моему уходу в вечность. Я не намерен ждать, пока вы договоритесь.

Птахотеп и Нактамон не уступали, каждый считая своё решение единственно верным.

Аменемхет стоял в тени колонны, сложив руки на животе. Белое полотенце свисало с пояса, лысая голова поблёскивала. Он не вмешивался. Только сверлил маленькими, глубоко посаженными глазками, в которых, казалось, таилась усмешка.

Спор разгорелся с новой силой. Птахотеп доказывал, что ось нужно сместить, Нактамон утверждал, что фундамент важнее. Мернептах как заговорённый требовал соблюдения сроков. Водяные часы промотали две меры, но ничего не изменилось.

Уставший фараон прошёлся по залу и заметил жреца. Он знал, насколько тот умён и знал, что после долгого разговора умную мысль тот мог унести с собой в храм или вовсе в могилу. Жрец никогда не вступал в прения и высказывался самым последним — когда идеи оппонентов уже улетучивались, как винные пары в открытом кувшине.

— Аменемхет, — позвал он. — Ты чего молчишь? Поделишься своими соображениями?

Все обернулись в ожидании чего-то страшного. Жрец не спеша отделился от колонны, подошёл к столу, склонился над чертежами. Тонкие длинные пальцы скользнули по папирусу.

— Храм будет построен там, где я укажу, — проскрипел он своим высоким, немного гнусавым голосом. — Не у реки. Не на укреплённом грунте. На том месте, где стоял древний алтарь Амона, разрушенный во времена еретика Эхнатона.

Птахотеп открыл рот.

— Но это в двух днях пути от Фив! Там нет ничего, кроме пустыни!

— Там есть земля, освящённая веками, — Аменемхет поднял на него взгляд, и архитектор замолчал. — Душа фараона должна обрести покой там, где боги уже принимали жертвы. А не там, где удобно подвозить гранит.

Нактамон скривился.

— Это удорожает стройку втрое. Казна…

— Казна найдёт средства, — перебил жрец. — Амона нельзя торопить и нельзя удешевлять. Ты строишь святилище для наместника богов. Себе можешь строить где пожелаешь. Хоть из сырцового кирпича.

Он повернулся к Мернептаху.

— Ты хочешь, чтобы твоя память жила вечно, государь? Или чтобы через сто лет о тебе вспоминали как о том, кто сэкономил на алтаре? Твой отец возвёл великие статуи в Абу-Симбеле, возле которых стоишь — и задыхаешься. Закрой другие стройки. Они ведут в никуда. Сосредоточься на заупокойном храме.

Мернептах упёрся руками в бока. Потом выставил цеп и произнёс:

— Делайте, как сказал Аменемхет.

Жрец едва заметно поклонился одними плечами и отошёл обратно в тень колонн.

Птахотеп и Нактамон переглянулись. Они в очередной раз поняли, что во дворце есть только один голос, который имеет значение.

_________________________________***____________________________________

Фараон в раздумьях стоял у дверей жены. Мернептах пришёл босиком, в одном набедреннике, без головного убора. Лишь пояс с гофрированной пряжкой напоминал о его царственном достоинстве. Последние несколько раз его — фараона прогоняли, точно мальчишку.

Но дни после смерти Ранфера неслись, как колесница, искореняя из сердца Нитокрис обиду на мужа.

Она сидела у окна в кресле из красного дерева. Волосы были уложены в сложную причёску, лицо усилиями Асо — превращено в храмовую роспись. Она пряталась за этой красотой, как за щитом. На ней было платье, которое она надевала на церемонию Аменхотепа месяц назад. Мернептаху вдруг пришла мысль: «неужели с той поры не переодевалась?». Он чуть не рассмеялся.

В комнате пахло сладкими благовониями, которые неизменно душили фараона. Мернептах поцеловал жену в макушку. Нитокрис кивнула служанкам — Асо и Мегара мгновенно исчезли.

Фараон встал у окна, спиной к свету. Долго молчал, перебирая безделушки на столике — статуэтку быка Аписа, пару алебастровых ваз, гребень из слоновой кости. Потом швырнул статуэтку обратно, обломав один рог. Он скрестил руки на груди, а Нитокрис с приподнятой бровью косилась на изувеченную статуэтку.

— Каждый твой визит несёт недоброе.

— Тебя волнует сломанная безделушка? Я тебе таких подарю тысячу.

— Ладно если безделушка. Порой после разговора с тобой ломается чья-то жизнь.

— Моя дорогая Нитокрис, если я отправлю армию в пустыню, они не найдут змеи, чей бы язык был бы ядовитее твоего.

— Это моя горячая митаннийская кровь.

— Поэтому после твоей прабабки иноземных принцесс сторонились.

— Рада, что в тебе проснулось чувство юмора, — осклабилась царица. — Это верный путь к выздоровлению.

— Разве я болел? Я фараон — отпрыск богов…

— Который не болеет душой? Мой дорогой муж, однажды ты предстанешь перед богами. А я раньше тебя, если ты не перестанешь говорить загадками.

— Даже не думал.

— Тебя что-то гложет. Не пытайся отнекиваться. Без причины ты приходишь ко мне только по вечерам. Ах, да! уже и это редкость. Ты радуешь других.

Нитокрис взяла пушистую кисточку и провела по брови — той самой, которую расчёсывала уже сотню раз.

— Какая из наложниц охмурила тебя? Такими темпами мне даже не светит быть наложницей.

Вошёл солдат и поклонился.

— Мой государь, вас ожидает Хоремб.

Когда Мернептаха перебивали, обычно он размахивал цепом, но сейчас ему хотелось прервать ехидный тон жены. Он поговорил с Хорембом, спустя миг вернулся и заметил, что жена уже не так серьёзна. Глаза искрились, на губах играла улыбка.

Мернептах наблюдал этот блеск у братьев, которые теперь спали вечным сном в Долине царей. Но сейчас не хотел в это вникать — он пришёл не за этим. Он положил руки жене на плечи. Рисунок сурьмы превратился в чёрное месиво. Нитокрис не обратила внимания. Она коснулась его подрагивающих пальцев, прислонившись к ним головой.

— Боги забыли Египет, — сказал Мернептах.

— Не забыли. Ты забыл, как с ними разговаривать.

— Нужно строить храм, но полупустая казна, оставленная отцом, не потянет его… Люди ропщут. Советники грызутся. Аменхотеп стар. Хатти снова задрали голову.

— Куда задрали? — не поняла Нитокрис. — Хочешь, я скажу тебе то, чего тебе не скажет ни один советник?