Слёзы Осириса

— Нет, государь. Я не о тебе. Великий Дом стоит над всем Египтом, а они лишь кучка алчных прихлебателей. Я имел в виду, что над ними стоит Нактамон.

— А над ним — верховный жрец Аменемхет. Но вот в чём загвоздка: пока все надрывали глотки, прося защитить честь Нитокрис, которую все ненавидят, Аменемхет оказался более сдержан. Порой мне кажется, что на него наговаривают.

— Наши пути почти не пересекаются. Не могу сказать, где правда, а где — ложь.

— Счастливый человек, — улыбнулся фараон.

— Я всего-то хотел сказать, чтобы ты прислушивался ко всем советам. И к моим тоже. Не всё, что предлагает Нактамон — полезно.

— Ты пришёл предупредить меня? Я понял тебя, Хоремб. Какими бы связями ни обладал Нактамон, никогда в жизни он не покусится на божественную власть Великого Дома. Или ты предлагаешь мне подвергнуть опале будущего тестя?

Хоремб сдвинул брови.

— Женитьба?

— У моего отца было больше ста детей. А у меня их только два десятка, но ни одного — от царицы. Мне нужен наследник.

— Надеюсь, в скором времени царица зачнёт.

— Иногда мне кажется, ты беспокоишься об этом больше меня, — фыркнул фараон. — Лучше скажи мне, что там с Кинифом?

— Уверен, он благополучно добрался…

— Я не об этом, — Мернептах взял цеп, постукивая им себя по бедру. — Придворные уверяют, будто он слабый переговорщик. Заключит невыгодный мир. Уступит земли, которые мой отец завоёвывал.

Хоремб подался вперёд.

— Кто такое сказал?

— Не важно, — фараон отвернулся. — Важно, что они правы. Я поставил его, а теперь сомневаюсь. Киниф будет кивать, соглашаться, подписывать всё, что ему подсунут. А потом… потом у меня появится повод. И мне придётся расплачиваться за его некомпетентность.

Хоремб помолчал. Потом глухо сказал:

— Вы надеетесь, что он провалит переговоры? Чтобы начать войну?

Мернептах не ответил.

— Ты хочешь войны с хеттами, государь? — не унимался Хоремб. — Но у нас нет на неё средств. Твой отец, да будет он славен, оставил нам в наследство величественные храмы, пустые амбары и полные долговые расписки. Мы не можем прокормить армию. Солдаты даже толком не одеты. Самое новое обмундирование — то, что осталось от Кадеша.

— Твои слова даже не пощёчина. Это удар под дых…

— Государь, — Хоремб подошёл вплотную. — Киниф не провалит. Он сделает свою работу и вернётся с договором. И всё останется как прежде.

— Ты так уверен?

— Я знаю его. А ты, государь, слушаешь тех, кому выгодно, чтобы ты ошибся.

Мернептах сжал кулаки.

— Ты считаешь, я не способен на войну?

— Я считаю, ты способен на многое. Но не сейчас. Ты едва-едва взял в руки цеп и посох. Всё впереди. Рамсес никуда не торопился, был последователен.

— Так делали все фараоны.

— Армия не выигрывает войну обещаниями. Нам нечем кормить людей.

— Тебе легко говорить! На твоих плечах нет той ответственности. Что скажет народ?

— Рано делать выводы. Как говорила моя супруга: «Неважно, каким усопшего запомнят люди. В тенетах Анубиса все равны».

— Какое опасное изречение, — косясь на военачальника, бросил Мернептах. — И ты не хочешь войти в историю?

— Мы войдём в историю в том виде, в каком нас изобразят на стенах. К сожалению, это зависит не от нас.

— Ты мудро рассуждаешь, Хоремб, — фараон вспомнил, сколько моментов из жизни его отца молва прямо-таки вознесла до небес. — Что ж, пусть Киниф посидит вдалеке от наших войн.

— Что будет с женой и детьми Ранфера?

— Ничего. Если больше не появятся во дворце, им ничего не грозит.

— Я слышал, Афири захворала.

— Это не моя забота. Пусть Нитокрис разбирается со своей роднёй.

_________________________________***____________________________________

После казни отца Нахтмин не спал всю ночь. Он лежал на циновке, изучал потолок, и вспоминал последний разговор с отцом. Это случилось за неделю до ареста, в саду. Ранфер позвал его, якобы чтобы обсудить переезд в Мемфис.

— Сын, — сказал отец. — Если со мной что-то случится… ты должен знать.

Нахтмин хотел перебить, сказать, что ничего не случится, но отец поднял руку.

— Мать больна. Не тем, о чём говорят лекари. Всё намного хуже. У неё Печать Анубиса1. Это бич нашей семьи — всех женщин гнилыми устами поцеловал шакалоголовый бог. Рано или поздно болезнь замучит Афири до смерти. Но прежде она сойдёт с ума. Чтобы припадки не были столь частыми, тебе придётся давать ей лекарство. Оно называется Слёзы Осириса2.

— Что это, отец?

— Это не совсем лекарство, хотя всего его так называют. Каждая капля облегчает боль сегодня и усиливает её завтра. Тебе нужно покупать эти Слёзы для матери.

— Я не знаю, где их взять, — растерянно ответил Нахтмин.

— Знаешь, — Ранфер достал из-за пазухи небольшой папирус. — Здесь имя человека и где его найти. Он брал золото, я получал лекарство. Однажды я помог ему, и теперь он мне обязан. Скажешь, что ты мой сын, и он поможет. Только ничего не говори Юбе. Эта тайна не должна покинуть стены нашего сада.

Нахтмин взял папирус, сжал в кулаке.

— А если…

— Если я умру? — жёстко перебил отец. — Он всё равно поможет. Где золото, ты знаешь.

— Я не это хотел сказать, отец, — насупился юноша.

— А я — это. Всё в руках богов.

Они обнялись. Ранфер ушёл в дом, а Нахтмин спрятал папирус в тайник. Тогда он ещё верил, что отец ошибался в своих предчувствиях. Но ошибся.

Нахтмин мечтал стать зодчим. Отец и Киниф брали его на стройки, показывали чертежи. Теперь всё сгорело. После казни Ранфера они попали в немилость. Даже тётка Нитокрис оказалась бессильна. Нахтмин пытался поговорить с матерью о царице, но та и слышать не желала. Он украдкой поглядывал на мать, её поведение и не узнавал. Это была не она — кто-то чужой, лишь внешне похожий на ту женщину, что растила их.

Афири всё чаще молчала, больше времени проводила с дочерью, лихорадочно осматривая её лицо и зубы. Тяжёлый недуг, как червь, точил силы, но заточение мужа на миг разбудило в ней волю к жизни. Однажды что-то надломилось внутри неё — она проснулась с помутнённым рассудком, словно превратившись в ребёнка. Целыми днями она тлела в полумраке, боясь даже встречаться с солнцем.

Теперь Исея не отходила от матери и изредка вливала ей в рот приторную красную жидкость, чтобы та не стонала. Весь мир упирался в один флакон. Без него Афири кричала на пустоту, хохотала над тем, чего не было, а иногда вдруг затихала и шептала — будто с кем-то говорила. Нахтмин искал обходные пути, вспоминал друзей и должников отца — все отвернулись. В эти минуты он догадывался для какой цели отец приладил к комнате матери тяжёлый засов. Он возвращался к папирусу, шепча имя торговца и название лекарства. Наблюдая за светобоязнью матери, он решил, что всё это время лишь Слёзы поддерживали её силы. В руках Исеи остался последний флакон.

Утром он пошёл в место, указанное отцом. Человек оказался торговцем с восточного рынка — неброским мужичком, с нагловатым прищуром.

— Ты Усеркаф?

Мужчина негодующе смерил Нахтмина. Выслушав его, он долго молчал, потом покачал головой.

— Ты часом не сын визиря?

Тот кивнул.

— Проваливай! — мужчина лениво пошевелил пальцами.

— Мне нужны Слёзы Осириса!

— Пойди поплачь и будут тебе слёзы.

— У меня есть деньги! — Нахтмин в отчаянии достал мешочек и позвенел, надеясь разжалобить.

— Ранфер считал, что был моим другом? — с насмешкой отозвался Усеркаф. — Но Ранфер приносил деньги, получал товар. Мы партнёры — не больше. Теперь он мёртв, а я должен и дальше кормить семью. Лекарство стоит дорого. Очень дорого.

— Отец говорил, что помог тебе. Ты ему обязан.

— Я? Обязан? — торговец усмехнулся. — Мальчик, ему я точно ничем не обязан. Хочешь лекарство — неси золото. Сколько принёс с собой?

— Пятьдесят золотых за десять порций.

Усеркаф задумался. Внутри шла мучительная борьба, но она быстро разрешилась, едва глаз зацепился за солдат Маахеса, шастающих по рынку.

— Ты опоздал парень. Для тебя порция теперь стоит пять тысяч.

— Как? Отец сказал…

— Мало ли что он тебе сказал.

— Если бы ты сказал пятьсот, я бы ещё подумал. Но пять тысяч… Ты же знаешь: у меня нет такой суммы. Думаю, ты был бы рад получить и пятьсот.

— Парень. Это не имеет значения. Ты — сын изменника. С тобой связываться — себе дороже. Если меня схватят, я ничем не откуплюсь. Уж лучше, поясок подвяжу, но с тобой связываться не буду. Проваливай!

Нахтмин вышел от него с пустыми руками и чувством, что земля уходит из-под ног. Но на этом беды не закончились. Дома хозяйничали солдаты. Дом бывшего визиря стремительно пустел. Всё ценное уже лежало на телегах или переходило из рук в руки.

На все вопросы Нахтмин получил лишь короткий ответ:

— Приказ фараона. Имущество изменника подлежит изъятию.

— Здесь нет ни одной вещи, подаренной Великим Домом.

Вспышку ярости Нахтмина погасил тяжёлый удар в живот.

В самом конце солдаты вошли в комнату Афири. Это оказалось единственным местом, откуда они ничего не забрали.

— Это Афири? Сестра царицы?

— Не может быть, — поморщился второй. — Афири была красавицей…

Он подошёл ближе.

— Что с ней?

Нахтмин молчал.

— Она больна, — ответил Юба.

Солдат долго смотрел на женщину.

— Лечите её хоть чем-нибудь.

— Нечем.

— Совсем?

Солдат достал маленький пузырёк, сделал крошечный глоток и убрал обратно.

— Помогает от всех болячек.

— Ты лечишься Слезами Осириса? — удивился Нахтмин. — Видимо, на службе Великого Дома хорошо платят. А нас с братом не возьмут?

— Вас теперь даже мыть пол в таверне не возьмут.

Он снова посмотрел на Афири.

— Что, совсем не лечите? Вот уж не думал, что Ранфер воспитал неблагодарных.

— Мы не знаем, где брать зелье, — Нахтмин кивнул на пузырёк.

— Тогда слушайте внимательно. Если будете искать Слёзы Осириса, берите только у людей с отзывом: «Первый зелёный — Птах, второй зелёный».

— А продавца как узнать?

— Второй отвечает: «Осирис». Другим не доверяйте. Половина торгует дрянью, а тут — чистый товар. Вашей матери сейчас другое не поможет. Только красная слеза бога Осириса.

Мужчина хлопнул Нахтмина по плечу.

— Берегите её.

Солдаты ушли.

— Дал наводку, но забрал все деньги. Хорош, ничего не скажешь, — фыркнул Юба. — Фараон настолько ненавидит отца, что готов обобрать нас до последней нитки?

— Не знаю, — Нахтмин с удивлением заметил, что уже не смотрит на разгромленный дом. Мысли были заняты совсем другим. — Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Нахтмин вкратце поведал разговор с отцом и неудачу с Усеркафом.

— И почему ты молчал? — с обидой произнёс брат.

— Отец не велел говорить.

— Ну да. Ты же первенец — любимый сын…

— Перестань, Юба! У нас больше нет отца, зато есть большая проблема.

— Пять тысяч? У нас нет таких денег, — прошептал Юба. — У нас теперь вообще ничего нет. Ни единой монетки! Даже Бакар ушёл. Исея с мамой поменялись местами. Завтра и вовсе Апопис победит Ра.

— Бакар ушёл? — разочарованно произнёс Нахтмин. — Беда не приходит одна.

— Нам было нечем ему платить. Думаю, не в этом дело. Он боится мамы. Признаюсь, я сам её боюсь…

— Сосредоточимся на другом. Надо искать другие пути. Мы должны раздобыть Слёзы, Юба.

— Теперь у нас есть пароль, но нет денег на лекарство. Как он сказал: «чистый товар»? Уверен, за него берут много. Слышал, на западном рынке у статуи Сехмет можно обменять вещи и украшения на деньги. Только теперь мы выторгуем пару капель, — Юба окинул пустые стены.

— У нас есть, что обменять, — Нахтмин отвёл взгляд. — Но сначала надо найти место и человека, кто бы согласился нам продавать. Завтра пойдём вместе.

— Давай лучше я прогуляюсь один. Ничего с собой не буду брать, схожу на разведку. Побудь с мамой, присмотри за ней. Я бы побоялся оставлять Исею одну.

— Рано или поздно нам придётся найти сиделку.

— Будь у нас золото всего мира, никто не согласится пойти в услужение к семье вельможи-предателя.

— Что-нибудь придумаем. Ты иди. Я схожу до Нитокрис. Этот произвол должен когда-то закончиться…

— Сомневаюсь, что она поможет. Но идея неплохая. Как говоришь называется эта штука?

— Слёзы Осириса.

— Я неправильно выразился… Из чего его делают?

— Говорят, основой служит особое храмовое растение.

— То есть, купить его можно только у жрецов?

— Наверное. Иначе бы отец не покупал его втайне ото всех.

В комнате появилась Исея.

— Твоя невеста пришла.

— Какая? — сердце Нахтмина провалилось.

— У тебя их разве так много? — посмеялся Юба. — Нейтида!

Нахтмин сорвался в сад. За воротами маячил силуэт девушки. Большеухая, раскрасневшаяся, с беспокойно бегающими глазами, она прошмыгнула в ворота. Нахтмин буквально вжался в неё. Из-за навалившихся забот он вообще забыл о её существовании.

— Что ты здесь делаешь?

— У меня мало времени. Пока отец во дворце, выкроила минутку. Как у вас дела?

— Как видишь.

— У вас есть продукты? Прости я совсем пустая. Бежала налегке! Что я могу для вас сделать?

Нахтмин вздохнул, не решаясь спросить.

— Ладно. Всё равно терять нечего… Ты знаешь, что такое Слёзы Осириса?

Девушка отпрянула.

— Эта дрянь погубила маму.

— В самом деле? А сейчас губит нашу.

— На них надо много денег.

— Мы с братом найдём способ заработать.

— На Слёзы можно заработать только на царской стройке, будучи начальником этой самой стройки. Тебе как…

— Как изменнику туда путь закрыт. Говори, не стесняйся. Я это понимаю, Нейтида. Мы выждем момент. Рано или поздно всё уляжется.

— Хорошо. Только я так и не поняла, зачем Афири Слёзы Осириса?

Нахтмин в двух словах рассказал о болезни и поиске Слёз. С каждым предложением черты лица Нейтиды заострялись. К концу рассказа девушка поняла, что всё ещё хуже, чем о том сплетничали при дворе.

— А без них маму не спасти?

— Я вообще ничего не знаю, Нейтида, — умоляюще произнёс Нахтмин. — Я понятия не имею, что это за дрянь. Почему-то о ней слышали все, кроме нас с братом. Но мы раздобыли пароль «Первый зелёный — Птах, второй зелёный — Осирис».

— Я бы попробовала раскопать имя какого-нибудь торговца. Порой мне кажется, что в школе только об этом и говорят. Но если отцу донесут, что я интересуюсь Слезами, мне несдобровать…

— Он против меня? Не хочет, чтобы мы общались?

— Папа хороший человек. Он считает тебя достойной партией… Считал… Говорит, что жизнь обошлась с тобой несправедливо и… и если я продолжу с тобой общаться, значит, безответственно отношусь к своему будущему.

— В чём-то он прав.

— Мне нужно тебе кое-что сказать…

Она открыла было рот, но поджала губы. На кивок Нахтмина девушка всё же решилась.

— Отец встречался со жрецами. Он отменил нашу помолвку…

— В самом деле?

— Если мой отец что-то и обещал твоему — это явно не свадьба. Пойми меня, я совсем не рада такому раскладу. Но что от меня зависит? С отцом происходит что-то непонятное. Он стал много пить.

— Я тоже близок к этому, — усмехнулся Нахтмин. — Постой! Хоремб пьёт?

— Я бы тоже не поверила, если бы не видела сама. Это ещё не самое страшное.

— Что может быть страшнее?

— Он хочет убрать охрану от маминой гробницы.

Нахтмин не нашёл слов.

— Всё наладится! — он слышал свой притворный тон, но не придумал ничего лучше, как ещё можно поддержать её и себя. — Раз помолвка расторгнута… значит, Хоремб открыт к новым предложениям?

— Не думаю. Он же простолюдин. Мама тоже была. А кто я? Вот тебе и ответ. Я разузнаю имя.

Нахтмин не верил, что не найдётся сановника, который не поступился бы принципами ради родства с Хорембом. «Найдутся охотники. Дело времени», — угрюмо подметил он, понимая, что проиграл везде.

Два дня спустя Нейтида узнала, что пароль принадлежит торговцам Нактамона. Нахтмин не знал, как относиться к этой информации. Но выбора не было.

_________________________________***____________________________________

Юба был младше брата на три года, но в чём-то оказывался проворнее. Он не умел считать быстрее писцов, зато умел разговаривать с людьми. Чувствовал, кому можно верить, а кто продаст любого за горсть меди. В последние дни это умение спасло их не раз — Юба ходил на рынок, выменивал еду, улаживал ссоры со слугами.

Он пробирался сквозь толпу, то и дело отпихивая особо навязчивых торговцев. Со всех сторон на него наседали запахи — жареное мясо, рыба, специи, пот, благовония, ослиный навоз. Всё это смешалось в такую густую кашу, что к полудню закружилась голова.

— Купи амулет, юноша! — тучная женщина с дряблой кожей совала ему в лицо связку глиняных фигурок. — От сглаза. От порчи. От женского коварства.

— А от несправедливости есть?

Лицо женщины замерло в недоумении, Юба усмехнулся и пошёл дальше.

Он обошёл уже треть рынка. Северные ряды, где торговали зерном и овощами. Западные — с мясом и рыбой. Восточные, где сидели менялы и ростовщики. Везде одно и то же: люди отворачивались, едва слышали его вопрос.

— Слёзы Осириса? — переспросил тощий старик с жидкой бородёнкой. — Первый раз слышу. Что это?

— Лекарство такое.

— Лекарство? — старик хмыкнул. — Тут лечат только медяками. За лекарством иди в храм.

— Первый зелёный — Птах, второй зелёный…?

Тот посмотрел на парня и уткнулся в свой товар.

Юба сжал кулаки и пошёл дальше. Последние несколько лавок ему попадался один и тот же лысый мужчина. То возле торговца тканями, то возле менялы, то у рыбных рядов. Стоило Юбе поднять голову, как тот неизменно оказывался неподалёку.

«Показалось», — решил мальчик. — «Или это разные люди. Половина Фив — лысые».

Снова и снова он бормотал себе под нос:

— Первый зелёный — Птах, второй зелёный…

— Мальчик! Подойди ко мне.

Он обернулся. Из-за прилавка с глиняной посудой на него уставился смуглолицый торговец с длинными бровями, подведёнными сурьмой почти до висков. Глаза у него были бегающие, но цепкие. Казалось, он насквозь видел Юбу, прикидывая, чего тот стоит. Его спутником был тот самый лысый мужчина с маленькой бородкой клинышком. В отличие от торговца он не улыбался, а лишь надменно изучал мальчика.

— Подойди-ка.

Юба увидел амулеты, статуэтки богов, засохшие травы в мешочках и пару глиняных светильников с тёмными следами копоти.

— Что ищешь? — спросил торговец, разглядывая его с ног до головы. — Ты уже час здесь бродишь. У всех спрашиваешь, ничего не покупаешь. Так не годится. Что ты там говорил?

— Первый зелёный — Птах, второй зелёный?

— Осирис. Что тебе нужно?

— Я ищу лекарство, — оживился Юба, услышав ответ на пароль. — Слёзы Осириса. Это, кажется, как-то связано с лекарством, которое продается в храме.

Торговец прищурился. Помолчал. Потом вдруг улыбнулся жёлтыми, кривыми зубами.

— Кемон к твоим услугам, — представился он. — Ты уже четвёртый день спрашиваешь не тех людей.

Юба нахмурился.

— Второй вообще-то.

— Выходит, мои люди плохо считают. Значит, Слёзы? Знаю, знаю. Это жреческая работа. Немногие посвящённые умеют готовить эти Слёзы. Секрет передаётся внутри храма уже многие поколения. Говорят, сам Осирис открыл его Нехбет. В храме Амона за флакон берут сорок монет. На чёрном рынке чуть дороже. Риски, сам понимаешь.

— Если поймают, головой в Нил окунут, — сказал мужчина рядом. — Маахес сейчас так осерчал, что каждый день ловит или торговца или гробокопателя. Вот и цена соответствующая, мальчик. Лучше будем голодными и мы, и крокодилы.

— Это же лекарство. Что в нём плохого?

Кемон оскалился, но тут же посуровел. Его собеседник улыбался.

— Впервые вижу такого наивного покупателя. Но что с тебя взять, ты же ребёнок! Скажу сразу: денег надо много.

— Пять тысяч за порцию? У меня столько нет.

— И где вы такие цены находите? — ухмыльнулся соратника Кемона.

— Знаю, что нет денег, — Кемон наклонился через прилавок, понизил голос. — Сын казнённого визиря — какие у тебя могут быть деньги? Всё забрал фараон. А что не забрал, разворовали слуги. Я прав?

Возразить Юбе было нечем.

— Но я могу достать тебе Слёзы, — продолжил Кемон. — Если ты принесёшь кое-что для меня.

— Что?

Кемон нырнул под прилавок и появился с горстью украшений: серьги с зелёными камнями, массивный золотой гребень, кольцо с печаткой.

— Узнаёшь?

Юба всмотрелся. Серьги показались смутно знакомыми — такие носила царица Нитокрис, кажется. Или нет? Незнакомец у прилавка в это время сверлил мальчика недобрым взглядом, и от этого Юбе хотелось провалиться сквозь землю.

— Это… из гробницы? — догадался он. — Или из комнаты царицы Нитокрис. Даже не знаю, что хуже…

— Умный мальчик. — Кемон кивнул. — Вещички царицы Хатшепсут. Год назад осквернили её гробницу. Может, слыхал? Теперь мы с товарищем собираем коллекцию, выкупаем украшения у живых и мёртвых. Здесь не достаёт ожерелья. Если мне не изменяет память, царица Нитокрис подарила твоей матери пектораль такого же цвета, как и эти побрякушки.

— Откуда ты знаешь?

— Ты точно сын визиря? — уточнил мужчина с бородкой. — Об этом все Фивы знают. Царица подарила ожерелье твоей матери на праздник Хапи.

— Оно тоже принадлежало Хатшепсут. — вставил Кемон. — Почему не отправилось с ней в ладье — не знаю. Что-то мне подсказывает, в вашем доме слуги его не нашли…

Мальчик похолодел. Он понятия не имел, где хранилось ожерелье и откуда Кемон был так хорошо обо всём осведомлён. Мать надевала его однажды — в день свадьбы. А потом спрятала, считая себя недостойной такого украшения. По крайней мере, так говорил отец.

Юба открыл рот, подыскивая достойный ответ.

— Не могу, — выдохнул он. — Это фамильное…

— Фамильная ценность, которая спасёт твою мать, — перебил Кемон. — Принеси ожерелье — получишь десять порций Слёз. Хватит на месяц, а то и на два. А без него… — он развёл руками. — Сам знаешь. Ну, и бесстыдник же ты! Поставил какую-то безделушку выше жизни матери.

Юба перестал различать слова. Перед ним лишь шевелились губы и блестели глаза. В голове стучала одна мысль: «десять порций, десять порций, десять порций».

— Двадцать, — сказал он.

— Что?

— Двадцать порций за ожерелье. Не десять.

Кемон удивлённо поднял брови. Потом вдруг каркающе расхохотался. Друг присоединился к нему, давясь от смеха.

— Торгуешься? Хорошо. Одиннадцать.

— Порция стоит пятьдесят монет. Выходит, ты пытаешься у меня перекупить вещь, которая стоит полторы тысячи. Тридцать порций не прошу. Хотя бы двадцать.

— Тринадцать, — возразил торгаш. — Вам никто его не продаст кроме меня. Всех припугнули, малыш. Только я могу вам подсобить.

— А тебя, значит, не пугали? Восемнадцать.

— Пуганый уже! — осклабился Кемон. — Пятнадцать. И это моё последнее слово.

— Идёт.

— Завтра в полдень, — сказал Кемон. — Работа не нужна?