Слёзы Осириса

— И как быть?

— Остались только самые стойкие и смелые. Те, которые Анубису продадут родную мать. Только они просят втридорога. Но и это ещё половина беды. Нужно их сначала разыскать. Рано или поздно я найду нового поставщика, но готовьте деньги. Много денег.

Нахтмин отвёл Юбу в сторону.

— Как думаешь, он нас дурит? Я ничего не слышал об облаве Хоремба.

— Может, потому что мы заняты другим? Было или не было — неважно. В любом случае, мы это не проверим. И у нас нет другого продавца.

— Зато есть пароль.

— Который теперь не работает, — отрезал Кемон. — Вы меня вообще слышали? Если прижали Филомена, страдать будут все.

— Кто такой Филомен? — спросил Юба.

— Филомен держал половину Слёз в Фивах. Но он сбежал. Всё намного хуже, чем вы можете себе представить.

— Ты говорил о какой-то работе, — напомнил Юба.

— А вот это уже серьёзный разговор, — встрепенулся Кемон. — Слыхали историю о Нофрет? Дочурка царского глашатая. Умерла уже не помню, от чего. Отец так поник, что всё состояние угробил на похороны дочери.

— Угробил на похороны — хорошо звучит, — улыбнулся Юба.

— Какое она имеет отношение к работе? — нахмурился Нахтмин.

— Мы нашли её скальную гробницу. Она не тронута.

— Ты на что намекаешь? — у Нахтмина внутри похолодело. — Предлагаешь нам податься в чёрные гробокопатели? У нас всё не настолько плохо, чтобы я решился на такое.

— Что значит «податься»? — уточнил Кемон. — Думаешь, мне эти побрякушки, куски мумий с неба падают? Нужно засунуть гордость в одно место и своими ножками идти на дело. Говоришь всё не настолько плохо? Парни, да вы не в отчаянии, а в дерьме! В нынешних обстоятельствах вы заработаете всего на один флакон, без продыху горбатясь неделю на стройке храма. Ну, принёс ты сегодня своё золото? Сколько его у тебя ещё? А завтра что будешь делать?

— Ты предлагаешь грабить гробницы? — Нахтмину казалось, что это сон.

— Всё не так страшно, как говорят об этой профессии. Пойдёмте со мной, проверим, чего вы стоите. А там, может, и на настоящее дело вырвемся. На большие гробницы, где золота хватит на десять поколений.

— Если свяжемся с тобой, дальше своего колена не размножимся, — отрезал Нахтмин.

— Какой же ты недоверчивый, — бросил Кемон. — Малой, может ты ему растолкуешь?

— Почему бы не проверить? — прошептал Юба. — Терять уже нечего. Кто говорил, что надо брать у того, кто не обидится?

— То был дед. А тут чужой человек.

— Ну и моралист же ты, — бросил Кемон. — Осквернять гробницы плохо. Это даже я знаю! Но взять немного золота, чтобы прокормить семью — долг мужчины. Я этим не от хорошей жизни занимаюсь.

— Что здесь хорошее, так это твой слух! — сказал Нахтмин. — Какие условия?

— Продам Слёз на месяц по старой цене, после уж как-нибудь сами. К тому времени руку набьёте. Это ты сейчас строишь из себя недотрогу. Освоишься на новом месте и не пожелаешь идти на честную работу.

— Сладко поёшь, — насторожился Нахтмин. — Чую подвох.

— Никакого подвоха. Мне нужны люди. Другие не смогут, — бросил Кемон. — У них… руки не те. А вы — из той породы. Нужной. Сами ещё не понимаете, что подходите.

— Из породы Эйе! — произнёс Юба.

— Перед закатом солнца встречаемся у врат Бастет. Никому не попадитесь, идите в обход.

Он вручил флакон Слёз Осириса и забрал украшения. Нахтмин развернулся и пошёл прочь.

— Я с ним поговорю! — сказал Юба и побежал за братом.

— Вот и подобрались ключики, — пробормотал Кемон, глядя на удаляющуюся спину юнца.

Они отошли уже далеко, когда Нахтмин развернулся и двинулся на брата.

— Грабить гробницы? С ним? Ты серьёзно? Я когда у родного деда складывал монеты в мешок, чуть со стыда не сгорел.

— Я тебя не понимаю. Сначала ты меня подбиваешь на дело, а потом говоришь о стыде. Ты уж определись. Хорошо? Давай вернёмся к Кемону и скажем «нет». Ты видишь другой выход? Сам слышал, что цена взлетела до небес. Мы нигде не заработаем, даже если будем целыми днями трудиться, не есть и не спать.

Нахтмин понимал, что Юба прав во всём. Он и подумать не мог, что жизнь однажды поставит его перед таким выбором. Юба уже сделал его. Нахтмин всё ещё не мог.

— Это безумие! Это проклятое дело! Нас поймают — казнят, как отца! А если не поймают — проклянут боги! Ты знаешь, что говорят про расхитителей гробниц?

— Знаю… — ответил Юба. — Я всё знаю. Но что мы можем сделать?

— Даже если ради семьи я готов опуститься до брожения по усыпальницам, только не с Кемоном. Он с потрохами продаст нас Маахесу. Где гарантии, что начальник стражи не будет нас поджидать у врат Бастет?

— Он продал нам лекарства на месяц, — напомнил Юба. — У нас будет время подумать, принять решение. Мы же вроде с тобой не дураки.

Нахтмин отпрянул и решительно двинулся подальше от рынка. Юба поспешил за ним.

— Ну что, решил? Мы не будем касаться саркофагов. Золото в гробницах разбросано по полу. Нам этого вполне хватит.

— Это всё выдумки, — отмахнулся Нахтмин. — Мне кажется, я схожу с ума. Но мать умрёт, если мы ничего не сделаем. И я лучше сойду с ума, чем буду наблюдать, как она угасает. Она умрёт — я всё понимаю, это не изменить. Но я хочу, чтобы она умерла в трезвой памяти. Не как безумная.

Юба долго молчал, изучая утоптанную землю.

— Ты как хочешь, — добавил он. — Я пойду один. Тебя не тащу.

— Куда ты без меня? — улыбнулся Нахтмин и потрепал брата по голове. — Может, ты треплешь языком лучше меня, но обмочишься, едва переступишь порог святилища.

— Да я туда без факела зайду и выйду.

— Хорембу не хватает героев вроде тебя.

Юба вздохнул и понурил голову. На него нашло мимолетное озарение, которое он не смог удержать.

— Что? — спросил Нахтмин.

— Помнишь нашу клятву? Не дать Кемону заговорить нам зубы. По-моему, своей цели он добился.

Нахтмин достал пузырёк и потряс.

— Он нас не заговорил, а купил.

— Придётся сделать вид, что мы ему верим. А сами будем глядеть в оба.

Нахтмин кивнул.

— Ладно. Значит, на закате — у врат Бастет.

_________________________________***____________________________________

Песок Ахетатона хрустел под ногами. Пепи шёл в хвосте экспедиционной колонны, которую Мернептах снарядил под видом поисков золота для строительной деревни. Для всех Пепи был простым разнорабочим, но его глаза цепко выхватывали из пустынного ландшафта очертания древних стен, погребённых под толщей времени.

Доведённый до отчаяния, Пепи подался в искатели артефактов. После первой вылазки он месяц кормил семью, определил двух дочерей в школу, купил жене новые платья и украшения.

Во второй раз им снова повезло. Они наткнулись на семейную усыпальницу. Пепи угрюмо собирал ценности, стараясь не выделяться, но внутри всё кипело. Его не интересовали предметы древности как средство обмена. Он взирал на них с восхищением и считал посягательство на них — кощунством.

Договориться с совестью помог один из соратников. Тот достал мумию ребёнка и в безумном порыве пустился в пляс. Пепи ударил его первым, что попалось под руку — серебряным кубком. Соратники не оценили шутку. Они крепко его избили и забрали масляную лампу. Запечатали вход в гробницу, оставив истекать кровью.

Солдаты нашли избитого, едва живого грабителя. Все беспорядки и надругательства над усопшими приписали ему. За такое полагалась смертная казнь без достойного погребения.

Слух о «белом гробокопателе» достиг ушей Нитокрис. Грабителей отлавливали каждый день, но этот человек с принципами заинтересовал царицу. Оказалось, что она смотрела на жизнь так же, как и Пепи.

Нитокрис тайно выкупила ему свободу. За дарованную жизнь он обязался делать то, о чём говорил: не грабить ценности, а спасать их. Царица оплачивала его жизнь, а он взамен по крупицам собирал информацию об утерянных святынях и артефактах. Несколько месяцев Нитокрис проверяла его, поручая мелкие задания.

Молчаливость и хладнокровие стали его оружием. Он больше не лез напролом. Теперь у него всегда был план, пути отхода и запасной выход на случай засады. Он научился читать стены: по характеру кладки определял, где ложный проход, а где настоящий.

Два года он бродил по гробницам, набирался знаний. В конце концов стал лучше придворных архитекторов разбираться в устройстве усыпальниц, с одного беглого взгляда определял эпоху постройки, династию, для кого готовили гробницу и какие предметы из неё украли.

И Пепи не обманул царицу. Он действительно спасал предметы искусства. В одной усыпальнице он нашёл забытый жрецами каноп с останками царского писца и доставил его в храм, где тот упокоился по праву. В другой раз заметил, что кладка над входом просела, и сообщил смотрителям, прежде чем свод рухнул и погреб под собой бесценные росписи. В третьей усыпальнице наткнулся на тайник с золотыми пластинами, исписанными древними гимнами. Он скопировал их на папирус, а пластины вернул туда, где они лежали веками.

Спасти всё он, к сожалению, не мог. Пепи стал глазами и ушами Нитокрис в скальных гробницах. Он выслеживал чёрных копателей, запоминал их лица, составлял карты схронов. Если в Долине появлялась новая шахта или пропадал ценный артефакт, Пепи узнавал об этом раньше начальника меджаев, ловко наводя солдат на цель. Он даже знал людей Маахеса: кто отпустит за взятку, а кто честен и отправит виновного в темницу.

Нитокрис верила, что именно Пепи однажды найдёт украшения Нефертити. Так, по крохам, он восстановил то, что жрецы Амона, сами того не понимая, пытались уничтожить: местоположение саркофага в проклятой столице.

В лавке антиквара, среди вороха поддельных амулетов, Пепи наткнулся на троицу канопов: человек, павиан и шакал. На дне каждого из сосудов сохранилась нестёртая печать: «Дар Великой Царицы, да живёт она, для Храма Атона в Ахетатоне». Не доставало только канопа с соколиной головой.

Он отправился в гробницу жреца, чей род служил Атону ещё задолго до Эхнатона. Пепи уже был там раньше. Грабители вынесли всё — даже мумию. Но барельефы уцелели. Его интересовала поздняя вставка: жрецы Ахетатона зашифровали в камне, где скрыт сапфир. Они изобразили жрецов с головами сокола, стоящих под солнцем, и соколиный каноп в Ахетатоне. Каноп поместили в живот мумии — не в саркофаг, а за стену.

Жрецы Амона не могли уничтожить артефакт, даже если им пользовались еретики. Анкх Нефертити как часть сбруи Нармера был символом единой власти.

Когда Пепи увидел руины Ахетатона, он уже знал: нужно искать не золото под открытым небом, а погребальный комплекс. Из четырёх амфор грабители нашли только три. Четвёртый был спрятан внутри мумии.

Он отбился от основной группы, нырнул в один из боковых склепов, где находился спрятанный каноп. В полумраке, среди развороченных саркофагов, Пепи увидел голые стены. Растащили вообще всё. Грабители до сих пор не насытились золотом Ахетатона, два века вытаскивая богатства из песков.

Пепи начал простукивать стену. Он не сомневался в своей догадке. Найденный кем-то анкх, в скором времени объявился бы на прилавке или чьей-то белой груди. В углу, куда не попадал солнечный свет, кулак прощупал полость. Пепи достал молот и ровными ударами принялся отбивать стену. За базальтовой плитой его встретил гранит. Потратив несколько часов и изрядно взмокнув, он добрался до саркофага.

Он снял крышку. Его встретила мумия с накладной маской. Пепи достал нож и аккуратно начал разрезать бинты. Под слоями ткани не оказалось ничего — ни канопа, ни тайника. Только высохшие останки. Как назло, чутьё его подвело.

Пепи сжал руки, сдержав рычание. Он на мгновение подумал, что ошибся и все годы поисков были напрасны.

— В стене может быть не одна мумия, — заключил он.

Пепи принялся изучать стены, выискивая отличающиеся швы. В одном месте кладка показалась ему слишком ровной для древней гробницы. Он понимал: если и здесь пусто, придётся возвращаться в Фивы и искать новые подсказки. Пепи ударил по стене.

Спустя два часа кропотливой работы, поиски увенчались успехом — он нашёл новый саркофаг. На нём будто бы был стёртый картуш. На миг его посетила безумная мысль: а вдруг именно здесь покоится жрец Сехем-Атон?

С большим трудом он открыл крышку и надрезал живот. Блеснул алебастр. Пепи аккуратно поддел его, чтобы не повредить, и вытащил. Он сковырнул вековую смолу и вытряхнул содержимое. Под слоем пыли и свернувшегося мумифицированного кишечника что-то блеснуло. Луч солнца, пробившийся сквозь трещину в своде, упал на манящую лазурь.

Он вытащил анкх. Камень обжёг пальцы холодом. Пепи не молился, не благодарил богов. Он лишь улыбнулся, пряча находку за пазуху. Пепи закрыл саркофаг, жалея, что не может вернуть покой неизвестному человеку, скорее всего, жрецу. Бегло окинул расхищенное помещение и направился к выходу.

Он не стал ждать, когда люди Мернептаха обойдут затерянный город, и поспешил в Фивы.

ЧАСТЬ II Золотая дверь

Глава 5

У врат, ведущих к Долине царей жизнь била ключом. Нахтмин с Юбой пришли первыми и спрятались за колоннами в паре десятков локтей от ворот Бастет, кошачьей богини. С замиранием сердца они стояли в ожидании появления Маахеса, Хоремба, Мернептаха или самого Сета в компании Анубиса. Но врагов — или тех, кого они записали во враги — не было. Сновали рабочие, которые возвращались с Долины царей и весело обсуждали, чем займутся вечером; дети играли в мяч, раздавалась ругань недовольных матерей.

Египет делился на две категории людей: тех, кто готовился к смерти как к избавлению от земных тягот, и тех, кто с торжеством мчался к ней с самого рождения. Издавна в этой стране большинство трудилось во имя смерти. Жрецы, бальзамировщики, плакальщицы, мастера росписи — эти профессии почитались наравне с военными. А работать в Долине, где день за днём в скалах вырубали гробницы для вельмож и богачей, считалось делом почётным.

Нахтмин наблюдал за каменотесами и зодчими, строившими дома для мёртвых, и думал: они готовят вечное пристанище тем, кто щедро оплатит их труд. У него же нет ни гробницы, ни саркофага, ни даже намёка на достойное погребение — гробницы родителей отобрал фараон.

«Придавит сегодня камнем в погребальной камере — и не придётся думать, чем кормить семью», — промелькнуло в голове.

Он подумал, что это его совсем не пугает. Страшило, что имя сотрут из памяти, и никто не произнесёт вслух, когда он в ладье уплывёт на запад. Нахтмин пощупал заткнутый за пояс ассирийский кинжал, немного успокоившись.

Опускалась тьма. Солнечный диск уходил за горизонт, напоследок озарив верхнюю кромку зелёной вспышкой. Братья всматривались в темноту, которая выползала из-за скал, как живая. Юба кусал губы, теребил край схенти. Нахтмин стоял за братом, провожая удаляющиеся силуэты людей. В груди колотилось так, что, казалось, в Долине эхо разносит каждый удар. Нахтмин положил руку на плечо Юбы — хотел успокоить, но тот от напряжения подпрыгнул, жестами отругав брата.

Кемон появился бесшумно — будто вышел из скалы. За ним семенил тандем спутников: один крупный, второй на голову ниже. Имён никто не назвал, но тот, что пониже, улыбнулся братьям.

— Пришли? — Кемон кивнул, окинул братьев цепкими глазами-скарабеями.

— Удивлён? — с вызовом бросил Юба.

— Когда припрёт, жизнь и не такое заставит сделать. Верно? Маахеса не видать?

— Ни его, ни солдат, — сказал Нахтмин.

— Плохо. Значит, не возвращались…

— Днюют и ночуют в Долине, — сказал крупный мужчина.

— Но иначе нельзя, — ответил Кемон. — Раз уж мы нашлись, теперь можно обойтись и без лампы. Никакого огня. Идём молча шаг в шаг. Понятно?

Братья кивнули. Компания прошла через ворота и, свернув с дороги, окольными путями двинулась вглубь Долины.

Тьма сгущалась с каждым шагом. Луна ещё не взошла, звёзды прятались за тонкой пеленой облаков, и скоро стало так темно, что Нахтмин перестал различать даже спину впереди идущего. Только слышал шорох песка под ногами и своё чрезмерно громкое сопение в этой тишине.

Долина спала. Как спят только мёртвые — без снов, без звуков, без движения. Юба ёжился, мечтая спрятаться от собственного страха. Нахтмин держался увереннее, стараясь подбодрить брата. Он уже был здесь трижды — и все три раза отец брал его на погребальные церемонии сыновей фараона. Тогда здесь было шумно, многолюдно, жрецы пели, плакальщицы рыдали. «Их сгубили дурные привычки», — говорил отец. Нахтмин тогда не придал значения этим словам. Только познакомившись с бордовой переливающейся жидкостью во флаконе, до него дошло истинное значение слов отца.

После этого маленького озарения Долина показалась ему настоящей — такой, какой её задумали боги. Обителью мёртвых, куда живым вход заказан.

Кемон предстал с другой стороны. Это не был тот лукавый торгаш с размазанной на виске сурьмой. Он возглавлял процессию, шагал по тёмным уступам, полагаясь на память и мелкую звёздную сыпь, едва-едва проступающую на небе.

— Сейчас стражники пойдут, — шепнул Кемон, хотя шёпот в этой тишине прозвучал как крик. — Идём не торопясь. Если кто чихнёт — голову оторву.

Они свернули с тропы, затаённо прижались к скале. Камень дышал теплом, впитанным от солнца, от него тянуло уютом и защищённостью. Когда они тронулись, Юба ещё какое-то время вжимался в камень, не желая уходить. Едва увидел, что силуэты потихоньку начали растворяться во мраке, бросился следом и споткнулся. Приземистый мужчина подхватил его, зажал рот рукой. Юба часто дышал, прерывистое дыхание вырывалось сквозь пальцы.

— Благодарю! — прошептал он.

В темноте он увидел скупую улыбку. Мужчина потрепал Юбу и подтолкнул, замыкая колонну.

Вдалеке замаячили огни. Вскоре неподалёку от них прошла колонна — два десятка солдат в полном вооружении. Шли ровно, чеканя шаг, но песок глушил звуки, делал их движение почти беззвучным. Впереди, с факелом шагал человек в немесе не по размеру.

Свет разгонял тьму, выхватывая из неё лица солдат, наконечники копий, пряжки на поясах. На миг предводитель процессии приблизил факел к себе, и свет упал на его лицо — суровое, изрезанное глубокими морщинами, с тяжёлой квадратной челюстью, будто высеченной из гранитного блока, и глазами, которые, казалось, видели в темноте лучше, чем при свете.

— Маахес. Начальник над меджаями, — выдохнул Юба, когда колонна скрылась за поворотом и огни растаяли во тьме. — Никогда его не любил.

Спутники Кемона посмеялись.

— Ну, ты и выдал, малец, — сказал мужчина, который ему помог. — Не знаю ни одного человека в Фивах, который бы любил Маахеса. Добрая половина города желает ему смерти.

— А что будет, если нас схватят? — спросил поёжившийся Юба.

— По закону вору отрубают руку, а вот Маахес, — Кемон осклабился. — Отрубает сразу две. Мне нравится этот парень. Благодаря ему в Долине стало меньше разгильдяев.

— Меньше разгильдяев — больше золота, — пробасил здоровяк.

— За последний год он поймал человек двадцать, — сказал Кемон.

— Сто двадцать, — поправил крупный.

— Почему же мы тогда идём? — спросил Юба.

— Потому что Маахес неглуп, — Кемон усмехнулся. — А умные люди в темноте всегда ходят одной дорогой, чтобы не заплутать. Он свою уже прошёл. Теперь у нас есть время.

Они немного подождали, считая удары сердца. Потом двинулись дальше.

Гробницу нашли не сразу. Кемон долго изучал скалы, трогал камни, пока не нащупал едва заметный выступ. Наконец остановился у отвесной стены, на которой при слабом лунном свете смутно угадывались древние иероглифы. Нахтмин с удовольствием бы их прочёл, но сейчас, в свою первую вылазку, боялся совершить любой необдуманный шаг.

Напарники Кемона полезли вверх по почти невидимым выступам. Лезли медленно, по-кошачьи цепляясь за камни. Спустя несколько минут сверху упала верёвка.

— Куда они полезли? Вход же перед нами! — произнёс Нахтмин.

— Ты же вроде архитектор?

— Я такого не говорил! — навострился юноша.

— Вход запечатан гранитной пробкой, — Кемон поводил рукой по выбоинам. — Не мы одни пытались туда пролезть. Настоящий вход есть, но он выше. Лезьте. Старшой, ползи первым.

Нахтмин полез, думая о необычайной осведомлённости Кемона. Знал об увлечениях, тайных ходах — обо всём. При свете дня он не проявлял такой смекалки.

Руки скользили по верёвке, ноги искали опору на отвесной скале. Он не смотрел вниз — там была только тьма, и от этой мысли кружилась голова. Наверху, на небольшом уступе, зиял чёрный провал — вход в гробницу.

Юба лез следом, то и дело всхлипывая от страха. Нахтмин слышал его дыхание и думал: «только бы не сорвался, только бы не сорвался».

Но Юба не сорвался. Он выполз на уступ, тяжело дыша, и уткнулся лбом в холодный камень. Нахтмин увидел вдали маленькие огоньки. То были костры у гробницы Мернейт — жены Хоремба. Единственное охраняемое место в Долине царей.

— Огонь! — сказал один из мужчин и достал два факела.

Кемон нащупал в мешочке кремень и кусок пирита. С третьего удара высек искру, и трут задымился.

— А нам? — спросил Юба.

— Хочешь, чтобы мы задохнулись?

Кемон подошёл к стене и осветил надпись. Он повернулся к Нахтмину.

— Ты сын визиря и должен знать, что здесь написано.

Мужчина осветил иероглифы над входом. Нахтмин, лучше всех окончивший школу писцов, зацепился за знакомые символы и без труда их прочёл.

— Нофрет, дочь Катимора, чья душа вознеслась к звёздам прежде, чем расцвёл её сад. Осирис да примет её в свои чертоги.

— Да примет нас Осирис и отпустит обратно, — сказал здоровяк, поглядывая оценили ли юмор присутствующие.

Они прошли через полураскрытую дверь. Внутри пахло сыростью, тленом и ещё чем-то сладковатым, приторным — таким тяжёлым запахом, что он оседал на языке, проникал в горло, заставлял желудок сжиматься.

— Что это за запах? — спросил Юба, морщась.

— Смерть, малыш, — Кемон зажёг второй факел, и тьма отступила в углы, но нехотя, будто не желая открывать свои тайны.

— Гробницы, которым больше сотни лет, так не пахнут, — возразил Нахтмин.

— Кто сказал, что в этой обители только вековые мертвецы? — оскалился Кемон.

Его напарник хмыкнул, но смех вышел нервным, тут же затих в духоте коридора. Второй с улыбкой косился на своих клевретов, иногда посматривая на братьев. Он казался лишним в этой троице. От него не веяло агрессией, в отличие от остальных.

Они двинулись по коридору. Стены были расписаны в типичной гробничной манере — сцены потусторонней жизни, боги и люди; ладья, плывущая в царство мёртвых. Анубис взвешивал сердце на весах истины, Тот записывал результат, Осирис восседал на троне в окружении судей. Нарисованные фигуры, казалось, следили за ними, поворачивались вслед, хотя краски давно застыли на камне, отколупались и утратили цвет.

Нахтмин чувствовал, как сдавливает горло. Он не боялся покойников — только тех, кого запечатлели на стенах. В своём мире, в своих красках они существовали и наблюдали за непрошенными гостями, норовя закрыть за ними дверь.

Юба шёл последним и трясся так, что стучали зубы. От усилившегося запаха тлена мутило. Кемон заметил, что младшему стало совсем худо. Ему было одновременно потешно и жалко смотреть на него. Он вспомнил, как его собственный брат впервые затащил его в гробницу, когда ему не было и восьми.

— Эй, малец, ты мне тут всю тишину испортишь, — Кемон сунул руку под одежду, вытащил глиняную бутылочку, запечатанную тёмным воском. — На, глотни.

— Что это? — Юба отшатнулся.

— Лекарство для больной, которое я расточаю на здорового, — Кемон усмехнулся. — Одну каплю твоя мать не заметит. Зато ты перестанешь дрожать, как шакал на холоде. Давай, не бойся. Ничего с тобой не случится. Сам пользовался, когда было страшно.