Слёзы Осириса

— Что за работа?

— Прибыльная. Будет интересно, ты знаешь, где меня искать.

Юба кивнул и пошёл прочь. Ноги несли его сами. «Пятнадцать порций. Насколько их хватит. А дальше? Потомки оставили только одно украшение. А потом можно и подработать».

Кемон кивнул, и за юношей увязался вездесущий лысый мужчина.

_________________________________***____________________________________

Дома его ждал Нахтмин. Тот безуспешно проторчал полдня у дворцовых ворот.

— Ну? — спросил старший брат, едва Юба переступил порог. — Может, у тебя дела лучше?

— Нашёл. Но не всё так просто.

Нахтмин поднялся с циновки. Впервые за несколько дней его глаза ожили.

— Где? Кто продавец? Сколько берёт? Пятьдесят золотых?

— Торговец на главном фиванском рынке. Зовут Кемон, — Юба присел. — Просит ожерелье Хатшепсут. У нас, кажется, есть такое?

Нахтмин замер.

— Тётя Нитокрис никогда не жаловала маму. Спьяну подарила ожерелье, а сейчас торговец его просит в обмен на Слёзы. Любопытно.

— Значит, оно осталось? Кемон даст за него пятнадцать порций.

— Пятнадцать? — Нахтмин провёл рукой по лицу. — А дальше что? Флакона хватит на месяц, и мама снова будет не в себе. И что тогда? Снова нести украшения? Не подумай, мне не жалко эти побрякушки. Да, они передаются из поколения в поколение, но от них всё равно никакого проку. Лучше буду с живой матерью, чем без неё жадно хвататься за каждую блестяшку. Вся проблема в том, что у нас их по пальцам пересчитать.

Юба молчал. Было страшно приоткрывать завесу будущего дальше, чем на один день.

— У нас есть выбор? — тихо спросил он. — И вообще — где это знаменитое ожерелье? Мне казалось, слуги обнесли нас вдоль и поперёк.

Нахтмин подошёл к стене, где за циновкой был скрыт тайник. Отодвинул доску, запустил руку в углубление.

— Мама припрятала его, когда садовник заграбастал себе её серьги и испарился.

— И почему я снова узнаю об этом последний? — буркнул Юба.

— Разве не помнишь, что отец показывал нам это? — спросил Нахтмин, не оборачиваясь. — Надо знать не вещь, а где она находится. Главный тайник из года в год не менял местоположение.

Юба смутно помнил. Отец показывал это место пару лет назад, когда Нахтмину исполнилось пятнадцать. Младший сын Ранфера, несмотря на деловую хватку, не обратил внимания на реликварий. Он не понимал, зачем нужны старые украшения, когда есть отец. А теперь его не стало. Сейчас от содержимого этого ларца зависело слишком многое.

Нахтмин вытащил ларец и откинул крышку. Внутри, на тёмном бархате, лежало ожерелье Хатшепсут. Когда-то его носила женщина-фараон, приказавшая высекать себя на стенах с царской бородой.

— Красивое, — сказал Юба. — Даже жаль отдавать.

— Оно не просто красивое, — Нахтмин закрыл ларец. — Это наша кровь и память. Наша связь с теми, кто жил до нас.

— И что? — Юба разозлился. — Мать умрёт, а мы будем глазеть на него и вспоминать, какие мы благородные? Она дышит, Нахтмин! Ещё дышит. А через неделю перестанет — если мы ничего не сделаем!

— Я знаю! — Нахтмин прижал ларец к груди. — Успокойся, Юба. Я уже всё сказал.

Они помолчали.

— Завтра я пойду с тобой, — сказал, наконец, старший брат. — Один ты не справишься.

— Справлюсь.

— Не спорь.

Юба сгримасничал. Нахтмин добавил:

— Пусть Исея даст маме порцию лекарства. Нужно, чтобы она спокойно проспала до нашего возвращения.

_________________________________***____________________________________

Утром они отправились на рынок. Нахтмин нёс ларец под одеждой, прижимая к телу. Юба шёл рядом, постоянно оборачиваясь. Ему казалось, что за ними следят: люди в толпе, пристальные взоры, быстрые тени.

— Не дёргайся, — пробормотал Нахтмин. — Если у нас будут повадки как у воров, нас и примут за воров.

— Мы несём вору фамильную реликвию, чтобы купить сомнительное зелье для матери, — фыркнул Юба. — Кто мы после этого?

— Сыновья, которые пытаются спасти мать, — отрезал Нахтмин. — Всё остальное неважно. Не пытайся договориться с совестью, брат. Не выйдет. Мы всё обсудили.

Кемон перебирал амулеты. Глаза его торжественно блеснули при виде братьев.

— Всё-таки пришли, — сказал он. — Оба. Так ещё лучше. Принесли?

Нахтмин молча поставил ларец на прилавок и откинул крышку. Кемон уставился на ожерелье с деланым равнодушием. Но юноша увидел, как расширились зрачки. Ему стало не по себе.

Кемон протянул руку, но Нахтмин перехватил его тощее запястье.

— Сначала лекарство.

— Недоверчивый, — ноздри Кемона раздулись. Он нырнул под прилавок, вытащил глиняный кувшин, запечатанный тёмным воском. — Пятнадцать порций. Считай, повезло. Сейчас Слёзы днём с огнём не сыщешь.

Нахтмин тут же вспомнил, что видел у матери маленькие флакончики с тягучей жидкостью. Он запротестовал.

— Откуда я знаю, что там именно то, о чём мы говорили?

— Весь в отца! — вымолвил Кемон. — Можешь притащить сюда свою мать, напоить и понаблюдать — подействует ли. Тебе придётся поверить мне на слово.

Он потребовал кувшин обратно, исчез под прилавком и вытащил точно такой же прозрачный флакон, как у Афири. Нахтмин, ориентируясь на цвет, уступил и передал ожерелье.

— Замечательно! У меня уже и покупатель нашёлся.

Юноша его не слушал. Он взял флакон, тёплый от руки, и изучил. Внутри переливалась густая тёмная жидкость, тяжёлая, как ртуть. Юноша отковырнул воск, поднёс к носу. Запах был сладким, дурманящим, с горьким оттенком, от которого першило в горле. Сомнений не осталось.

— Как их делают? — спросил Юба.

— Жрецы Амона выпаривают его сорок дней, читают заклинания над каждым сосудом, и Осирис благословляет эту работу своими слезами, — продекламировал Кемон.

— Готовят жрецы Амона, а благословляет Осирис? — уточнил Юба. — Ты ничего не путаешь?

— Неудивительно, что вы остались без отца. Остры на язык. Оба.

Нахтмин пронзил его взглядом и спросил:

— Насколько этого хватит?

— Я знаю людей, кто изведёт пузырёк за неделю. Откуда мне знать насколько? Одна капля, и боль уходит. После двух уже не помнишь, кто ты. А третья заставляет отдать всё, чтобы получить ещё. Поосторожнее с этим. От лекарства до яда один шаг, знаете ли.

— Если обманешь, — Нахтмин спрятал зелье, — я вернусь. И тогда ты пожалеешь, что родился. Хоремб — друг нашей семьи. Одно моё слово и твою лавку разнесут в щепки, а тебя закопают в такой яме, что сам Анубис не найдёт.

Кемон усмехнулся, обнажив частокол зубов с выбоинами.

— Так и вижу, как начальник египетской армии мчится на рынок, чтобы наказать торговцев Слезами. Будь уверен, мальчик, весь двор балуется этими каплями. Всё, что может твой Хоремб — пригрозить пальчиком.

— Вот и ты, будь уверен, что он найдёт время и заявится сюда.

— Чем впустую угрожать лучше скажи: когда тебя ждать в следующий раз и с чем?

— Мы придём позже. Нужно решить, что взять, — ответил Нахтмин, прикидывая, где брать украшения.

Он развернулся и пошёл прочь. Юба за ним. Они прошли половину рынка, прежде чем младший решился заговорить:

— Прямо не узнаю тебя. И когда ты научился дерзить? Не отнимай мой хлеб, брат.

— Дерзить и воплотить в жизнь — разные вещи, Юба. Со вторым у тебя всегда были проблемы.

— А Хоремб правда нам поможет?

— Не знаю, — Нахтмин думал, что при такой цене лекарства они скоро пойдут по миру. — Но Кемону об этом знать необязательно.

— А если он проверит?

— Не проверит. Такие, как он, боятся любого шороха. У них слишком много грязи за душой, которую могут выкопать.

— Дай взгляну, что эта за водица такая, которая стоит целое состояние.

Нахтмин протянул бутылочку. Юба откупорил крышку и принюхался.

— Пахнет… странно. Вроде и ароматно, но до тошноты… Как от маминого снадобья. Но мамино пахло иначе. Слабее, что ли.

— Может, это просто настойка. — Нахтмин спрятал бутылочку. — Неважно. Главное, чтобы помогло. Попробуем растянуть на месяц.

— Тогда придётся следить за каждым глотком. Исея рада выцедить пузырёк за раз.

Дом встретил их тишиной, какой не бывает в жилом месте. Братья переглянулись и, забыв про усталость, бросились внутрь.

В коридоре, съежившись у стены, сидела Исея. Девочка зажимала уши ладонями, тряслась, а по лицу катились слёзы. Она тяжело дышала, губы дрожали, но она не издавала ни звука, только мелко-мелко мотала головой.

— Исея! — Юба подскочил к сестре, схватил за плечи. — Что случилось? Где мама?

Девочка не ответила. Только кивнула в сторону комнаты матери.

Из-за двери донёсся звук, от которого у Нахтмина кровь застыла в жилах. Это был не крик и не плач. Это был гортанный, звериный вой. Так воют раненые животные в агонии. Вой перемежался с глухими ударами, скрежетом, треском раздираемой ткани.

— Сиди здесь, — бросил Нахтмин брату.

Он снял запор и толкнул дверь. То, что он увидел, заставило его на миг забыть, как дышать. Комната была разгромлена. Циновки валялись скомканными в углу, покрывало с кровати сорвано и разодрано в клочья; чёрная занавеска, защищавшая от солнца, превратилась в лохмотья. А посреди этого хаоса, сжавшись в углу сидела его мать. Одной рукой она закрывала глаза, второй проклинала лучи, обжигавшие её подобно пламени.

Он присел на корточки, заслонил свет спиной и взял мать за руку. Нахтмин не узнал Афири — это была не она. Глаза красные, безумные, изо рта тянулась нитка слюны, смешанной с кровью. Сломанные ногти скребли каменный пол, оставляя на нём багровые следы. Её тело сотрясала судорога, будто каждую мышцу выкручивало невидимым огнём.

Нахтмин чуть сдвинулся, и этого оказалось достаточно, чтобы начался новый приступ. Она вырвала руку и ударилась затылком о стену. Затем начала ритмично биться головой о камень, словно не чувствовала боли.

— Мама… — голос Нахтмина сорвался. — Да что ж это за напасть такая?

Она не услышала. Или услышала, но не узнала. Афири резко обернулась, и в её лице не промелькнуло ни капли человеческого. Это был настоящий зверь, выпущенный из клетки. Женщина зашипела, как змея, и бросилась на Нахтмина.

Он едва успел перехватить её, но сила в этом иссохшем, измученном теле оказалась чудовищной. Афири царапалась, кусалась, билась в его руках, пытаясь добраться до лица, до горла. Он едва удерживал её, чувствуя, как под пальцами судорожно перекатываются мышцы.

— Мама, это я! — крикнул он, уклоняясь от очередного удара. — Это Нахтмин! Твой сын!

Ответа не последовало. Только хриплое, рваное дыхание и безумный взгляд, пронзающий насквозь.

— Юба! Закрой окно! — проорал Нахтмин.

Тот влетел в комнату и замер от происходящего. Нахтмин, продолжая удерживать мать, закричал:

— Слёзы! У меня в кармане! Дай ей глоток.

Юба с трудом нашёл флакон, молясь, чтобы он не разбился. Наспех прикрыл окно рваной тряпкой и метнулся в гостиную. Через мгновение он вернулся с маленьким глиняным флаконом.

Афири увидела флакон и замерла. Безумие в её глазах не исчезло, но впервые за всё время обрело цель. Она тянулась к драгоценным Слезам с той же жадностью, с какой умирающий от жажды ищет воду. Она перестала биться, только тянулась к спасительной влаге, дрожа всем телом.

Нахтмин, не отпуская её, поднёс горлышко к губам. Она пила жадно, захлебываясь, давясь, не чувствуя вкуса. Тёмная жидкость текла по подбородку, смешиваясь со слюной и кровью. Она выпила всё до капли и ещё несколько мгновений не отпускала флакон, будто надеялась найти в нём ещё глоток.

Постепенно дрожь стала стихать. Тело обмякло. Афири, узнав сына, всхлипнула.

— Нахтмин?

Она моргнула.

— Почему ты плачешь? — потом окинула комнату. — Что случилось?

Она обмякла в его руках, и Нахтмин осторожно опустил её на пол, подложив под голову обрывок покрывала. Афири провалилась в сон с застывшей на губах улыбкой. Юноша гладил её по спутанным волосам, поражаясь, как быстро действуют Слёзы Осириса. Юба стоял в проходе, не в силах пошевелиться. Из коридора доносился тихий плач Исеи.

— Помоги мне положить её на кровать.

Сыновья подняли тело, почти ничего не весившее и положили на изорванную постель. Они вышли в коридор, и Нахтмин, не заперев, прикрыл дверь.

Исея в оцепенении сидела у стены, обхватив колени руками, иногда вздрагивая.

— Иди сюда, — Нахтмин опустился перед ней на корточки, схватил за плечи. — Ты как?

Она не ответила. Только повела головой в сторону двери.

— Она не хотела, — прошептал Нахтмин. — Она ничего не помнит. Понимаешь? Это не она. Такого раньше не было. Это всё из-за лекарства. Или из-за болезни. Впрочем неважно, из-за чего…

Исея кивнула, но так и не пришла в себя. Ей было всё равно, хотела мать или нет. Она запомнила только вой, безумные глаза и то, как родной дом превратился в клетку с обезумевшим зверем.

Юба уселся рядом с сестрой и обнял. Она прижалась к нему, подтянула коленки, зарываясь головой в грязный хитон.

— Мы не можем оставлять её одну, — сказал Юба, указывая на дверь. — В следующий раз она её убьёт.

— Знаю, — ответил Нахтмин.

Он посмотрел на Исею. Девочка должна была играть с подругами, учиться грамоте, готовиться к замужеству. А вместо этого сидит в коридоре и дрожит от страха, потому что мать пыталась её убить.

— Нам нужен кто-то, — сказал Нахтмин. — Сиделка, которая будет с матерью и Исеей. Днём нам придётся отлучаться.

— Кто к нам пойдёт? — усмехнулся Юба. — Слуги разбежались, а новые… Кто захочет сидеть с сумасшедшей? Ты хоть каждый день дари им по ожерелью Хатшепсут — не согласятся.

Исея, не отрывая головы от Юбы, произнесла:

— Я уже большая и справлюсь. Я буду закрываться в другой комнате. А если она… если она начнёт, я выбегу. Нахтмин прав: мама не выпила вовремя лекарство, с ней случился приступ.

— А если не успеешь закрыть засов? — не отступал Нахтмин. — Она же тебя разорвёт.

— Сейчас же успела! Если у меня будет лекарство, никто никого не разорвёт. Она сейчас отлежится, придёт в себя, и это снова будет наша мама Афири. Вот увидите!

Нахтмин крепко обнял обоих.

— Простите меня. Я старший. И должен вас оберегать. Вас двоих, и маму тоже. Больше этого не повторится.

Они сидели в коридоре, прижавшись друг к другу, и слушали вздохи за дверью, которые в любой момент могли взорваться новым криком.

Нахтмин поднялся.

— Давайте наведём порядок и приготовим ужин.

— Может, распределим обязанности? Я могу сходить на рынок за продуктами? — с надеждой произнёс Юба.

— Хорошо. Исея, мы с тобой приберёмся в комнате мамы. Не заходи туда одна.

Когда они привели спальню в порядок, Исея отправилась замешивать тесто. Нахтмин отправился в сад и уселся возле колодца. У него возникла острая потребность побыть в одиночестве, выговориться самому себе. В это время как раз промелькнул силуэт Юбы. Младший брат двинулся к старшему, но тот запротестовал.

— Ты уже побыл один, подумал обо всём. Теперь и мне дай такую возможность. Извини, я не хочу разговаривать.

Юба насупился и пошёл к Исее. Нахтмин повернулся к двери спиной и сцепил руки в замок. Он уже не думал, где добывать Слёзы и в каком количестве. Его волновало другое — стоило ли проявлять такие чудовищные усилия впустую. Всё его внимание было приковано к двери комнаты матери. На миг ему представилось, как он берёт подушку и тихо входит внутрь…

Нахтмин вздрогнул.

— Атон! Неужели это я? Неужели я сейчас об этом думаю?

Он вспомнил слова отца: «Когда сомневаешься, как поступить, отложи до следующего утра. Сон всё расставит по местам».

Глава 4

Как и обещала Исея, на следующий день Афири пришла в себя. Она была спокойна, пыталась чем-то заняться по хозяйству, но неизменно возвращалась в комнату, не имея сил выносить солнечные лучи. Исея набрала тряпок, циновок, и спустя четверть часа весь дом погрузился в полумрак. Афири радовалась, что могла безмятежно ходить, заниматься своими делами и больше не смотреть в пол.

Нахтмин же при каждой встрече с матерью испытывал чувство стыда. Он поклялся удариться головой о стену, если вчерашняя мысль ещё хоть раз посетит его.

До него донёсся стук молотка — редкий, неровный, с долгими паузами. Словно человек взялся за работу, которая оказалась ему не по силам.

Нахтмин застал мать у двери в её комнату. Афири стояла на коленях, сжимая молоток дрожащими руками, и пыталась забить гвоздь в деревянный засов. В полумраке она то и дело промахивалась мимо шляпки, и гвоздь гнулся, не желая входить в дерево.

— Помоги мне, дорогой.

— Что ты делаешь?

— Не видишь? Запор укрепляю. Вдруг в следующий раз я выломаю дверь?

— Не выломаешь, мама, — Нахтмин шагнул к ней. — Следующего раза не будет.

— Будет или нет, а зверь должен сидеть в клетке, — Афири подняла на него осмысленные глаза. — Бей, я сказала!

Она сунула ему молоток и указала на покосившийся гвоздь. Нахтмин вздохнул, примерился и за несколько ударов вогнал его в дерево по самую шляпку. Рядом уже торчало ещё три таких же — длинных, в половину ладони.

— Ещё, — велела Афири, ткнув на следующую метку.

Он подчинился. Забил ещё два, потом третий. Рука уже гудела, когда мать, наконец, кивнула и, опираясь на стену, побрела в комнату. Даже эти несколько минут вымотали её до предела.

Едва дверь за Афири закрылась, из-за угла появилась Исея. Она деловито сдёрнула с окна занавеску, свернула и сунула под мышку.

— Пойдём, — позвала она брата тоном заправской хозяйки. — Я всё покажу.

Исея устроила ему настоящий смотр. Она открыла тайник за циновкой, где лежали связанные в узел ножи — всё, что нашла в доме. Показала щель в стене кладовки, куда спрятала тяжёлые медные ступки и пестики. Откинула угол половика — под ним оказалось углубление с запасным флаконом, прикрытым тряпицей.

— А сюда, — она подвела его к двери кладовки, — ты должен поставить засов. Вроде того, что стоит у мамы. Только нужно приколотить внутри. Если мама снова… если она начнёт, я спрячусь тут и закроюсь. Ты только сделай покрепче. И у двери, ведущей на улицу, надо поставить такой же. Пусть дом разносит, а на улицу не выходит. Если выскочит к людям, быть беде…

Нахтмин слушал сестру и чувствовал, как внутри всё переворачивается. «Она должна играть с подругами, учиться писать, примерять первые украшения. А вместо этого показывает мне схрон от собственной матери».

— Сделаю, — сказал он. — Обязательно сделаю, но чуть позже. Хорошо?

— Тогда я пойду печь лепёшки. Обещаю, в этот раз они не развалятся!

Нахтмин позвал Юбу — тот всё ещё придумывал, как договориться с Кемоном. Братья отправились по всем закоулкам дома. Они разорили тайники, куда не добрались алчные руки слуг, и вытащили вещи в сад. Нахтмин разложил на циновке скудные богатства: столовое серебро — несколько ложек, пара ножей, помятый кубок; мамины украшения — серьги с выпавшими камнями, два браслета, брошь без застежки; горсть медных монет, что лежали в кувшине на кухне; несколько связок сушёной рыбы, мешок ячменя, старый плащ отца, который никто не надевал.

— Здесь на месяц, — сказал Юба. — Если совсем экономить и питаться одними только сухарями.

— Если экономить — на два. — Нахтмин ссыпал монеты обратно в кувшин. — А потом?

Юба пожал плечами. Неопределённое «потом» звучало слишком страшно. Он окинул взглядом скромные владения, выискивая ценности, но не обнаружил ничего, кроме плуга.

— Внутри мамы сидит какое-то чудище, которое мы должны подкармливать, — выпалил Юба. — То, что мы делаем, это по Маат?

— Я уже сам запутался, что правильно, а что — нет. Я лишь знаю, что мама болеет и от её болезни нет лекарства. Вернее, оно есть, но, судя по всему, убивает так же, как и хворь. Если не быстрее.

— А я запутался в другом. Где-то мы с тобой провинились перед богами, раз уж на нас рухнула кара. Быть может, Амон осерчал на нас? Почему на нас свалилось столько несправедливости. Разве мы это заслужили?

— Чего сейчас нельзя допускать — так это неверия, — произнёс Нахтмин. — Неверующему не на что надеяться.

— Одной верой нам денег не достать.

— Есть одно средство, но я бы не хотел к нему прибегать. Тогда боги нас точно покарают.

— О чём речь?

— Одолжим золото у мёртвых. Оно им не нужно.

— Ты предлагаешь пойти в чёрные копатели? — Юба посчитал это шуткой.

— Нет! Ты в своём уме? Возьмём у того, кто точно не обидится. У деда.

Нахтмин отправился в дом, но внутрь не вошёл. Остановился в дверях.

— Мы уходим. Вернёмся поздно. Ты всё помнишь, что делать?

Исея топталась у очага. Она кивнула, не оборачиваясь.

_________________________________***____________________________________

Ранфер вёл свой род от великого Эйе — отчима Нефертити из Митанни, которая стала женой Эхнатона. За полтора века всё так сплелось, что царица Нитокрис искренне верила, что ведёт свой род от Нефертити.

Вместе с мужем Нефертити приняла культ Атона. После смерти Эхнатона память о его правлении начали постепенно стирать. Позднее его имя предали проклятию, а религию Атона объявили ересью. Последователей Атона уничтожали, пытаясь выжечь позорное пятно из истории. Но до конца искоренить веру не удалось. Люди продолжали тайно поклоняться солнцу. Их доводы были просты, но неопровержимы: «Мы поклоняемся тому, что видим».

Все потомки Эйе ходили по лезвию ножа. Еретическое прошлое семьи могли припомнить в любой момент, поэтому многие предпочитали держаться подальше от дворца и обзаводились домами за городом. Один из таких домов стоял на северо-западной окраине Фив, где он сливался с постройками зажиточных ремесленников.

Нахтмин вспомнил о таком доме случайно. Он считался не местом для живых, а обителью мёртвых. Там был похоронен Неферкара.

Дорога заняла полдня — солнце палило нещадно, вода в бурдюке кончилась быстро, и братья шли, облизывая пересохшие губы.

— Долго ещё? — спросил Юба.

— Скоро. Вон за тем озером. Совсем не помнишь?

— Мы ходили туда всего однажды. И то будто это был сон, а не явь. Думаешь там хоть что-то осталось? Фараон забрал все дома отца.

— Если там нет солдат — значит, не забрал. Скорее всего, я окажусь прав. Это захолустье, о нём никто не знает. Тем более фараон.

— Правильно! Какой смысл искать среди песка и камней? Я не о том спрашивал, Нахтмин. Уверен, что тайники не разграбили?

— К ним не подступиться с палкой и лопатой. Тут нужно подумать головой.

Дом встретил их запустением. Ворота валялись на земле — их выломали с корнем. Сад засох: гранатовые деревья стояли голыми, трава пожелтела, фонтан во дворе треснул и зарос мхом. Стены дома были в трещинах, ставни сорваны, окна зияли чёрными провалами. Куда ни глянь — всюду следы грабителей. Сундуки взломаны, циновки порваны, черепки от посуды хрустели под ногами.

Юба подбирал разбитые украшения из стекла и отбрасывал в сторону.

— Зачем отец здесь вообще что-то оставил? — спросил он. — Только коршунов порадовал.

— Представь себя на их месте. Ты пришёл в загородный дом богатого человека и не обнаружил ничего, кроме голых стен. Это наводит на размышление искать в другом месте, верно?

— Все вы архитекторы мыслите как-то замудрёно, — фыркнул Юба.

Нахтмин не стал гнуть свою линию, решив сразу показать брату цель прихода в запустелый дом. Они отправились в сад, где стояло небольшое строение, которое отец всегда называл сокровищницей. Ранфер стаскивал туда все подношения заискивающих вельмож. К моменту рождения Исеи, барахла набралось так много, что на него можно было купить большую должность и дом в придачу.