Слёзы Осириса

— Ну? У тебя как у Великой жены есть перед ними преимущество…

— Поэтому ты меня и не казнишь? — прыснула Нитокрис. — Слушай, муж. Ты страдаешь лишь потому, что не знаешь, чего хочешь.

Она выдержала паузу. Он обмеривал её взглядом, ожидая продолжения.

— Заупокойный храм или война с Хатти? Хотя я слышала другое: нас беспокоят ливийцы, а не хетты. У меня тут же возникает вопрос: а к чему тебе война? Хочешь сложить голову в самом цвету лет?

— Но мой отец разбил их!

— Что ты твердишь одно и то же! Он заставил всех так думать, что разбил. Ты лучше меня знаешь: никого Рамсес не разбивал, — Нитокрис, видя нарастающий гнев мужа, поспешила успокоить. — Я не наговариваю. Говорю, как есть. Обещала же правду?

— Говори.

— Твой отец не завоевал Хеттское царство. И это несмотря на репутацию великого воина. Битва при Кадеше закончилась ничьей. И Рамсес пошёл на перемирие. В этом его сила и мудрость. Но ты и без меня всё это знаешь. Хатти — равный соперник, возможно, даже нас превосходящий. А ты говоришь: «задрали голову». Только дай им повод, и они разнесут нас в клочья. Тебя под меч, меня в гарем. Вот об этом ты, видимо, не знаешь.

Зачем великие победы, когда твой народ задыхается? Дай людям вздохнуть, и они превознесут тебя выше Рамсеса и Тутмоса.

Избавлю от сложного выбора. При Рамсесе бросили стройки? Ну и Сет с ними! Вели забрать со всех каменоломен материалы и построй заупокойный храм. Лучше построить одно достойное, чем взяться за сотню строек и не построить ничего. А эти прихлебатели вроде Нактамона, которые пекутся о благосостоянии государства, славе фараоновой, думают только как слопать побольше. Казна полупустая, говоришь? Так спроси с Нактамона. Он же у нас казначей!

— Аменемхет такого же мнения.

— Это не мнение гиганта ума, а обычная логика, Мернептах. Ты порой изумляешься простым вещам. Но начни мыслить, как обыкновенный человек. Тебе всё время кажется, будто фараон должен мыслить как-то по-особенному. Думай, как все, но будь умнее.

— Как легко ты всё обесцениваешь.

— Знаю, ты сейчас разозлишься, но твой отец порой мыслил до ужаса примитивно. И где он? Сравнялся с богами!

— Это потрудились храмовники, когда ловко обошли в папирусах все недоразумения во время правления отца.

— И твои, как ты говоришь, недоразумения обойдут. Но как исправлять то, чего нет? Я бы твоё правление описала одним картушем. Ведь больше рассказывать не о чём, — она пожала плечами.

— Трудно принимать даже одно решение, когда тебя окружает стоголосый хор разнородных мнений.

— У тебя был человек, способный поднять Египет из пепла, — продолжила она. — Ты казнил его. Твоим стоголосым хором управляет Нактамон. Умён ли он? Скорее, да. Но он только говорит. Толку от его речей?

— Как и от твоих, Нитокрис! — возразил Мернептах. — Нактамон жаждет наместничества в Мемфисе. Нубия его не устраивает. Я лучше посажу туда Хоремба. Там справится только воин, не болтун.

— Болтун способен всем заговорить зубы или откупиться. В этом Нактамону нет равных.

— Я понимаю твою ненависть к нему, но неужели кроме твоего брата и казначея у нас нет другой темы для разговора? Мне это надоело. Решение Великого Дома неоспоримо. Ясно?

Они встретились взглядами в зеркале. Мернептах в который раз понял, что ни один упрёк не способен заставить Нитокрис оправдываться. «Хотел осадить жену, а осадил почему-то самого себя. Всегда так», — промелькнуло у него.

— Что ж. Вот, мы и обменялись советами, — процедила она.

— Ты сказала мне закрыть все стройки. Хорошо. Но в казне и в самом деле не найти даже дохлых мышей.

— Денег, говоришь, нет? — Нитокрис усмехнулась. — Они есть, муж мой. Просто лежат не в твоей казне. У Нактамона, у жрецов, у номархов, которые десятилетиями тянули из страны, как пиявки. Вели им сдать золото, предназначенное для строек отца. Пригрози. Не казнью, а, например, ревизией. Пересчитай каждый слиток, каждую монету, которую они упрятали от твоего отца.

Мернептах побледнел.

— Ты предлагаешь мне пойти против знати? Одному? Они сожрут меня заживо.

— Тогда не лезь к ним в карман. — улыбнулась Нитокрис. — Отправь людей в Амарну.

— Ты в своём уме?

— Почему бы нет? — плечи Нитокрис вжались, она схватилась за живот.

— Это авантюра мне ни к чему.

— Амарна заброшена больше сотни лет.

— Вот именно, Нитокрис. Что там осталось за сотню лет?

— Если бы золото просто валялось на плитах Ахетатона, его бы уже разворовали. Но Эхнатон не был глупцом. Сокровища нужно искать, тратить время на поиски. А искать там есть что, поверь. Золото не храмовое, не знатное. Оно ничьё. Вот и возьми его. Никто не посмеет сказать, что ты украл у богов или у живых. Только у мёртвых, а мёртвые не пожалуются. Что скажешь?

Мернептах обдумывал слова. Он не понимал: Нитокрис по природе такая бесшабашная или просто несёт любую чушь, лишь бы он не расстраивался?

— Ты хотела сказать у «мёртвых еретиков»? И тебя это не трогает, что у атонистов отнимут ценности?

— Нисколько. Это ради общего блага. Я бы сама туда отправилась, будь у меня время и силы!

— Порой ты удивляешь.

— Повремени с тем, что задумал Рамсес, — продолжала она. — Скажи Птахотепу, пусть подумает о дорогах, о причалах, о том, как довезти камень. Пока люди не знают, куда плыть, и некому нагрузить баржи, ничего не построишь. Дай людям работу, и они сами придут, будут благословлять тебя за хлеб, который заработают, а не выпросят. Амарна даст золото, которое ты переплавишь в монеты. Монеты дадут храм. А храм — дарует имя, которое не сотрут жрецы, когда ты в ладье уплывешь на запад.

Мернептах смотрел на неё долго, тяжело.

— Я фараон, а не гробокопатель, чтобы грабить мёртвых.

— Это не грабёж, а обычное выживание, — ответила Нитокрис. — Когда ты принял царство от отца, я же не говорила про Амарну. Зачем? Поначалу всё было неплохо… Просто потом мы как-то не туда свернули. Ты же хочешь запомниться людям? А не остаться в истории как фараон, который ничего не построил, ничего не завоевал и умер в нищете. Я тебе дала подсказку.

— А как же Аменемхет? Он не благословит экспедицию.

— Необязательно докладывать ему каждый шаг.

— Он всё равно узнает!

Нитокрис расплылась в глупой улыбке.

— А разве Серк-Амон, помощник жреца хоть словом обмолвился храму Амона, когда полез в Ахетатон?

Речь шла о том случае, когда амонисты отправили лазутчиков в Амарну и переправили останки нескольких знатных лиц. Они утверждали, что спасали мумии жрецов Амона, которых силой заставили служить Атону. Останки перезахоронили, обогатив фиванские храмы амарнским золотом.

— В своём лицемерии они зашли далеко. Ты права.

— Первую находку потрать на чернь. И прошу тебя — не экономь. Люди увидят: фараон ищет выход и заботится о сирых. Это дороже любого золота. Сколько во дворце не сиди, решение не высидишь.

— И сколько, по-твоему, будет стоить экспедиция в Амарну?

— Понятия не имею. В любом случае дешевле, чем восстановление цепочек из Нубии. И значительно дешевле, чем бездействие.

Мернептах погладил затылок и устало усмехнулся.

— Я отправлю разведку. Если там будет чем поживиться, соберу экспедицию. Не хочу идти вхолостую.

Нитокрис просияла.

— Так скоро? Я благословлю их.

Он кивнул и пошёл к двери. На пороге остановился:

— Что ты задумала, Нитокрис? Скажи прямо.

— Я всего-то выразила своё мнение.

— Нитокрис!

Она тяжело вздохнула, опустив голову. Потом с нарочитой невинностью принялась изучать пол. Лишь спустя несколько мгновений подняла глаза и спокойно встретила взгляд мужа.

— С твоей экспедицией отправится мой человек…

— Пепи? Боги! Он вездесущий!

— Все расходы я беру на себя.

— Какая у меня состоятельная супруга! Может, я не там ищу золото?

Та прыснула.

— Да, я самая нищая из цариц!

Мернептах размышлял, что движет Нитокрис, сколько потребует экспедиция и оправдаются ли надежды на находку. Сейчас ему не хотелось распутывать её замыслы. Он не понимал, чего та желала больше: его славы или обретения пресловутого кулона прабабки.

Он вернулся к ней, поцеловал в темя и удалился.

Нитокрис любовалась собой в серебряной глади, а после соскочила и закружилась по комнате, обхватив себя за живот и напевая фальшивую колыбельную.

— Ещё немного, ещё чуть-чуть и капля семени произрастит дитя, — она упала на колени и воздела руки к небесам. — Только найди его. Найди!

Никто не знал, что за этой маской скрывалось другое лицо. От рождения Нитокрис была бледной, худой, небольшого роста. Свои недостатки она скрашивала умело подобранной одеждой и косметикой, отдавая на растерзание публики лишённый изъяна породистый облик. Придворные дамы скрежетали зубами при виде идеального овала лица и походки царицы — она не ходила, а плыла над полом.

Нитокрис раздражала придворных женщин своей неприступностью. Когда они понимали, что в этой битве её победит единственно время, возвращались к проверенному методу и напоминали всем: женщина из неё так и не состоялась.

Главное украшение обошло её стороной: Нитокрис не могла зачать дитя. Три года брака, десятки жертв богам, настои жриц, заклинания — всё впустую. Мернептах уже отчаялся, всё чаще бросая взоры на дочерей сановников.

Из-за своего бесплодия Нитокрис чувствовала себя ущербной, ни на что не годной. Понимая, что лекари бессильны, Нитокрис перестала искать спасение у людей. Оставалось надеяться лишь на чудо. Так её мысли всё чаще возвращались к древним святыням, вокруг которых веками рождались легенды.

Она обратилась к опыту прошлого, мечтая отыскать полулегендарную святыню — сбрую фараона-объединителя Нармера. Составное украшение, которое он носил на груди и с которым его похоронили. Правда, грабители добрались и до Нармера. Пектораль досталась жрице Нехбет, анкх — царице Нефертити. Нитокрис предложила найти этот артефакт, чтобы с его помощью объединить страну. Над ней смеялись все, кроме Аменемхета.

Если для остальных речь шла о сбруе Нармера, для самой Нитокрис — только об анкхе. Согласно преданиям, он мог подарить то, чего не сумели дать ни лекари, ни жрецы. Людская молва связывала анкх с плодородием, женской силой и благословением Нефертити. Говорили, он остался сокрыт в песках Амарны. Уже не первый год за ним охотился её верный слуга Пепи. Сейчас он напал на след.

— Афири будто трижды его касалась, — отозвалась Нитокрис, поглаживая живот. — И родила троих. А у меня — ни намёка. Несправедливо.

Она вдруг вспомнила другой день. Это случилось много лет назад. Они втроём бегали по саду: она, Ранфер и Афири. Афири упала, Ранфер подхватил её и засмеялся. Нитокрис увидела в его поступке любовь, которую всегда желала себе. Она заставила себя улыбнуться.

— Ты получила его, сестра. И я получу то, что мне нужно. И, может быть, когда ты придёшь в себя, мы наконец поговорим.

Она изучала свой пупок.

— Если боги дадут мне дитя, я прощу тебя. Если нет… не хочу даже думать об этом.

Нитокрис открыла знакомый ларец, достала флакон, отпила. Терпкая горечь обожгла горло, но через минуту стало легче. Мысли успокоились, боль в висках отпустила.

— Не знаю, что бы я без тебя делала, — прошептала она, любовно рассматривая флакон. — Как бы терпела глупости мужа? Арефус бы лучше сидел на твоём месте. Но он отошёл к богам раньше срока. Для этого вы силой всунули Мернептаху в руки цеп и посох? И этот пшент, который ему не по размеру? Чтобы испытать Египет на прочность?

За окном кричали птицы. Солнце медленно опускалось за Нил. Нитокрис улеглась на кровать и прижала ладонь к животу. Где-то под песками Ахетатона лежало украшение, в которое она верила больше, чем в жрецов, лекарей и волю Маат.

_________________________________***____________________________________

Нахтмин отдохнул, привёл в порядок мятежные мысли. Несколько дней спустя после припадка матери он отправился в загородный дом. Как бы Юба ни напрашивался, старший брат был непреклонен. Юбе пришлось остаться с матерью и Исеей — девочка совсем вымоталась.

Один Нахтмин шёл быстрее. Всю дорогу он прикидывал, как выгоднее сторговаться с Кемоном, где брать деньги, когда они с Юбой опустошат гробницу и как поговорить с Кинифом. Может, зря он так накинулся на него? Если тот боялся помогать сам, мог хотя бы свести его с нужными людьми.

— Спрашивал про лекарство. Хм. Почему-то весь белый свет знает об этих проклятых Слезах, кроме нас двоих. Нет! Нужно наведаться к дяде Кинифу и всё разузнать.

Он добрался до загородного дома и заметил нечто странное. Весь сад был усеян свежими следами, словно здесь ходила толпа, топталась, вынюхивала. От усыпальницы Неферкары шёл накатанный след, по которому волоком тащили что-то тяжёлое.

С бьющимся сердцем Нахтмин помчался к Птаху. Каменные плиты у входа разворотили и раскрошили. Статуя валялась на боку, отколотая голова таращилась в небо.

Нахтмин уже с порога увидел раскрытую пасть пола с вывороченной ложной створкой. Он только сейчас вспомнил, что раздумья последних дней выбили его из колеи — он забыл масляную лампу.

Юноша спустился в тайник. Каждая ступень отдавалась в груди глухим стуком. Холод проникал сквозь сандалии, сжимал сердце ледяными пальцами.

Он постоял немного, обвыкся с обволакивающим мраком и наощупь стал пробираться к сокровищнице. Нахтмин шкрябал, хватал воздух руками — ничего. Он опустился на колени и принялся шарить по полу. Ему казалось, что он ошибся дверью. Что сокровища лежат дальше, за следующим поворотом.

Ничего. Всё вынесли. В погребальную камеру деда он не стал заходить, боясь увидеть ещё большее опустошение или того хуже — вскрытый саркофаг.

— Великий Птах! Как же так? Неделю назад здесь лежала груда сокровищ. Я хотел только помочь матери! Боги, как вы это допустили?

Он рухнул на колени, с трудом сдерживая слёзы, но не сумел. Солёная влага упала на холодные плиты. Юноша на шатающихся ногах побрёл, опираясь на стену. Он был рад, что Юба остался дома и не видел его маленького отчаяния.

Нахтмин выбрался наружу. Глаза, привыкшие к темноте, нашарили пустую полку, где в прошлый раз мирно почивала золотая чаша. Только сейчас он понял, что исчезла даже она. Та самая, которую они сочли бесполезной.

— Изверги, — тихо, словно нехотя выдавил он, — даже посудину забрали. Кто мог это сделать?

Он выскочил наружу и побежал так быстро, как никогда в жизни не бегал. Сердце колотилось где-то в горле, мешало дышать. Нахтмин не стремился быстрее оказаться дома. Отнюдь. В эту минуту встреча с родными волновала его меньше всего. Просто он не нашёл иного способа справиться с трагедией. В голове крутились мысли, бешеные — одна страшнее другой. Всё упиралось в одно — как быть дальше?

Нахтмин согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Голова кружилась. Он шёл спотыкающимся, неровным шагом. До дома оставалось совсем немного.

Юба ждал у калитки. Сидел на корточках, прислонившись к забору, и грыз соломинку. Увидев тревожное лицо брата, он вскочил. Юба искал мешок, но руки Нахтмина были пусты.

— Что случилось?

— Всё унесли, — ответил Нахтмин не своим голосом. — Подчистую.

— Как — всё?

— Тайник пустой. Утащили всё до последней монеты.

Юба раскрыл рот, схватился за голову и отвернулся. Он долго заламывал руки, стонал и взывал к краснеющим небесам. Затем уселся и, съёжившись, взлохматил волосы.

— Как же так… — прошептал он. — Там же было… на десять жизней…

— Было. Теперь и на один день нет.

Нахтмин присел рядом. Братья молчали. Откуда-то издалека доносилась ругань, лаяли собаки — жизнь продолжалась, равнодушная и чужая.

— Это Слёзы Осириса. Надо много золота! Что нам делать? — спросил Юба.

— Я не знаю.

Нахтмин поджал губы. Ему не хотелось владеть даже той проклятой чашей с картушем. Хотелось лишь перестать думать, чем завтра кормить своих.

— Кто это мог быть?

Нахтмин пожал плечами и произнёс:

— Это не случайные воры. Кто-то за нами следил. Знал, что делать. Просто так за дверь Птаха не пройти, а они — прошли. Да, и пол как-то вскрыли.

— Вряд ли мы об этом когда-нибудь узнаем. У мамы закончилось лекарство. Нужно что-то делать.

— В саду закопано золото. Завтра возьмём пару безделушек и пойдём к Кемону.

— Рано или поздно и оно закончится.

— Понимаю. Но сейчас даже думать об этом не хочу, — пробормотал Нахтмин.

— Может это тебе поднимет настроение. Ты должен знать… Кто-то принёс корзину с продуктами.

— Что значит «кто-то»? Ты был с матерью или дурака валял?

— Я же не буду бегать вокруг неё весь день, — прошипел Юба.

— Это Киниф. Больше некому. Хотя Исея говорила, будто он собирался в Хатти.

— Почему не хочет с нами встречаться?

— Совестно. Вот и лазит под покровом ночи.

Нахтмин проведал сестру, которая занималась на кухне; зашёл к матери — та напевала страшно исковерканную колыбельную. Он выпил, казалось, целый кувшин воды, заел лепешкой и уже было собрался в комнату, как Исея ему напомнила о кладовке.

Он на скорую руку соорудил запор под засов, закрылся и с большим трудом выбил его обратно. Нахтмин недовольно проверил работу и попытался исправить, но ничего не выходило. Ещё и Юба подначивал:

— Что, архитектор. Гвоздь не можешь забить?

— Чем зубоскалить лучше бы помог, — выпалил Нахтмин.

— У меня своих дел хватает.

Одному было несподручно, но Нахтмин всё же добился сносного результата — засов выбивался деревянным молотком, который он оставил в кладовке. «Переделаю завтра, когда появятся силы», — подумал он. После отправился поближе к кровати.

Усталость морила. Он с удовольствием отдавался сну, но что-то не позволяло расслабиться. Упустив момент, Нахтмин просто глазел в потолок, злясь на Юбу, который бродил туда-сюда, будто бы намеренно топая ногами.

В полубреду Нахтмина захватила жажда крови. Раз за разом он ловил Кемона, потом Нактамона. После мчался за тенью неизвестного человека с факелом в тайнике; видел, как ломает ему пальцы. В своих фантазиях он не боялся пролить кровь, почитая это не за месть или расправу, а за вселенскую справедливость — за длань самой Маат. Чем сильнее надвигалась тьма, тем невероятнее становились картины расправы.

В такой летаргии он ворочался, произносил имена, и его пугала та легкость, с которой он представлял себя распорядителем чужих судеб. Утомлённый бессонницей, Нахтмин провалился в глубокий сон. Проснулся от первых солнечных лучей — разбитым и неотдохнувшим.

Он уселся на кровати, прокрутил в голове вчерашнее полуобморочное наваждение и посмеялся над собой. Он был далёк от насилия. Даже к забою скота относился с отвращением — жалость к животному боролась в нём с извечной потребностью человека в пище. А чтобы воткнуть нож в человека, ему казалось немыслимым и гадким.

_________________________________***____________________________________

Нахтмину пришла одна мысль, и он решил поделиться ею с братом.

— У нас и при жизни отца было немного друзей, а сейчас и вовсе туго. Как только мы познакомились с Кемоном, гробницу деда ограбили.

— Да ну? — усомнился Юба. — Как будто у него нет других занятий.

— Я не говорю, что это Кемон. Но он скупщик краденого. Может, чего и знает.

— Кстати, он предлагал работу.

— Что за работа?

— Он не уточнял. Вот и спросим.

После долгих обсуждений сошлись на одном — действовать обдуманно, осторожно и не допускать, чтобы Кемон заговорил им зубы.

— Запомни, — говорил Нахтмин, — он считает нас глупцами. Достаточно обшарить прилавки на чёрном рынке, чтобы понять, есть ли там вещи отца.

— Я ничего не помню. Это как искать белую соломинку в Ниле в сезон разлива.

— Я помню, как отец описывал некоторые вещи. Клейма, вес, иероглифы на ободках. Этого достаточно. Мы не узнаем всё. Но если увидим хоть что-то из того, что лежало у нас — сомнений не останется.

— Не слишком убедительно. Ну, найдём мы вещь. Что дальше?

Что дальше Нахтмин не придумал.

По пути они не заметили ничего подозрительного. Всюду они встречали одни и те же предметы — дешёвые копии великих святынь, укрытых в Долине царей. Оригиналы, как правило, лежали под прилавками.

Кемон был не один. Возле его лавки толкались подозрительные личности в дырявых одеждах. Один — тощий, сутулый; второй — плотный, с квадратной челюстью, похожий на быка. Они о чём-то шептались с торговцем, постоянно оборачиваясь. У них в руках были наполненные мешки.

Нахтмин резко отвёл брата в тень соседнего прилавка.

— Это те, кто ограбил деда! Я уверен!

— Нахтмин, все мрачные личности с мешками теперь воры? Перестань! Тогда нам нужно посадить в царскую темницу весь рынок.

— Ритуал гаданий устраивать не будем. Видишь, у мешка выпирает предмет, похожий на фаллос.

— Ну?

— Похоже на позолоченный посох Птаха.

Нахтмин вспомнил вчерашний разгром — статуя была превращена в бесформенные камни, и посоха он там не видел. Он убеждал себя в этом.

— Или обычный глиняный кувшин, — возразил Юба.

— Подождём.

Они укрывались почти час. Солнце палило нещадно, но они не двигались. Приземистый торговец с чёрными впадинами глаз требовал, чтобы они убрались, но Нахтмин так сурово на него покосился, что тот больше ничего не спрашивал.

Они наблюдали, как два соратника Кемона пьют пиво из одного кувшина, хохочут над похабными шутками и приятельски хлопают торговца артефактами по плечу.

Наконец они ушли. Кемон остался один, по-прежнему посмеиваясь. Он сидел под навесом, перебирал какие-то безделушки и довольно улыбался — сыто, довольно, как кот, объевшийся сметаны. Торгаш исчез под прилавком и принялся тормошить мешки, вытаскивая принесённые предметы.

— Идём, — Нахтмин шагнул.

Кемон поднял тяжёлый взгляд и встрепенулся. Братья молча изучали прилавок, не находя ничего кроме безделушек. Ни одного намёка.

— Ты скупаешь краденое? — спросил Нахтмин.

— Прозвучало как оскорбление.

— Ты не из той породы людей, которые оскорбляются подобными вопросами. Я неправильно выразился. Тебе на днях не приносили погребального золота?

Кемон сунул руку под стол и вытащил всё, что поместилось в ладони. Там лежали серьги, кольца, цепочки.

— Что из этого? Парень, я не интересуюсь тем, кто и откуда тащит мне товар. Главное — сделка.

Юба склонился над кольцами, вспоминая, видел ли что-то похожее в гробнице Неферкары. Он с надеждой смотрел на Нахтмина, но тот тоже не помнил.

— Вы чего припёрлись? Если не пришли покупать, тогда пошли вон! Нечего тут выпытывать из меня что и как, — он забрал украшения у Юбы. — Думаете, я буду проверять, у кого это украли? Я меновщик, а не жрец богини Хатор.

— Мы пришли купить Слёз, — выпалил Нахтмин, вытаскивая золото деда.

Кемон покосился на предложенное и фыркнул.

— Могу накапать десять капель за твою безделицу.

— Не понял?

— Вы откуда упали? Неужели не слышали? Со вчерашнего дня всё перевернулось. Нет больше порции за пятьдесят монет. Теперь порция стоит почти двести.

— С чего вдруг?

— Никто не знает, какая вша укусила фараона, или Хоремба. Сет их разбери! Они решили покончить с торговцами опасных зелий. Особенно с продавцами Слёз.

— Разве это возможно?

— Не знаю, но это похоже на дурака, который пилит ветку, на которой сидит. Половина дворца на Слезах. Отними у них единственную радость — не взбунтуются ли? Им плевать, сколько они стоят, хоть тысячу монет за порцию.