Слёзы Осириса

Приёмный зал гудел как никогда. У входа её накрыло море людей — у неё перехватило дыхание. Казалось, все Фивы пришли на приём к фараону.

Зал был огромен — настолько, что противоположная стена тонула в полумраке. Высокие колонны уходили под потолок и были такими толстыми, что их не обхватили бы и трое мужчин. Между ними, вдоль стен, тянулись росписи — фараоны на колесницах, коленопреклонённые пленники, боги с головами зверей.

На возвышении, в резном кресле с подлокотниками в виде львиных лап, восседал Мернептах. Двойная корона на голове, цеп и посох в руках, набедренник с гофрированным картушем. Справа от него сидел Нактамон. Он скучал, его глазки бегали по залу, цеплялись за каждого. Слева — Мелия, его дочь. Она лениво обмахивалась веером, с улыбкой посматривая на виночерпия Итета. «Примеряешь на себя корону царицы? Этого следовало ожидать», — подумала Афири.

Вдоль стен, на скамьях, расположились придворные дамы. В париках до плеч, в тонких платьях из лучшего льна, с украшениями, которые стоили больше, чем дом любого ремесленника в Фивах. Слуги обмахивали их опахалами, отгоняя мух и духоту, подносили вино, поправляли подушки.

Тут же, в стороне, толпились сановники — кто в белых одеждах, кто в расшитых золотом набедренниках. Они вполголоса переговаривались, кивали друг другу. Каждый косился на трон — не смотрит ли фараон, не оценивает ли, не запоминает ли, кто с кем говорит.

У самой первой колонны в леопардовой шкуре стоял Аменемхет — жрец Амона-Ра. Он сверлил Афири взглядом, будто пытался прочесть её мысли. По спине пробежал холод.

Перед троном выстроилась длинная очередь просителей. Каждый пришёл со своей бедой. Просьбы были одни и те же: неурожай, соседи, произвол вельмож. Торговцы с увесистыми кошельками на поясах пришли судиться из-за товаров. Из-за их спин выглядывала женщина с ребёнком-инвалидом на руках, которую бросил муж. Возле неё стоял старик, его вели под руки двое внуков.

Все они ждали своей очереди, чтобы упасть к ногам фараона и молить о справедливости. И каждый знал: повезёт, если уйдёт живым. Мернептах был не в духе.

Афири присмотрелась. Киниф стоял чуть поодаль, рядом с писцом, и что-то диктовал. По его бледному, осунувшемуся виду она поняла, что последние дни тот провёл в душных комнатах, считая зерно и заполняя бесконечные свитки. Но даже усталый, с красными от недосыпа глазами, он держался прямо.

— Я пойду, — сказала Афири.

— Подожди. Я позову его.

Хоремб исчез в толпе. Она осталась стоять у входа, перебирая пальцами. Платье скрывало дрожь, но внутри всё тряслось, как в лихорадке. Она нашарила взглядом трон, подумав: как этот человек может сидеть здесь, принимать жалобы, вершить судьбы, когда там, в темнице, гниет заживо тот, кто был ему ближе брата?

Мимо прошёл стражник, покосился на неё, но ничего не сказал. Очередь просителей медленно двигалась — кто-то покидал зал с просветлённым лицом (проситель, которому повезло), кто-то — втянув голову в плечи (проситель, которого прогнали или, хуже того, запомнили).

Киниф заметил Афири и направился к ней.

— Что ты здесь делаешь?

— Пришла к фараону. Говорить о Ранфере.

— Бессмысленно! — Киниф отстранился. — Возвращайся домой. Молись богам. Немые изваяния услышат тебя лучше, чем он.

— Я хочу высказать ему всё, что думаю.

Киниф помедлил. Потом обречённо кивнул, как человек, который всё понимает, но не может отказать.

— Хорошо. Пойдём.

Он повернулся к писцу:

— Запиши: на приём к фараону пришла жена визиря Ранфера.

— Фараон запретил принимать родственников изменника, — испуганно прошептал юноша.

— Запиши, что пришла сестра царицы Нитокрис. Так подойдёт? — раздражённо бросила она.

Писец подозрительно оглядел её с ног до головы — оценил одежду, украшения и послушно вывел иератику на папирусе.

— Детей оставь здесь, — произнёс Киниф. — Они не вызовут у него жалости. Только злость. Напомнят, что у Ранфера есть семья, которую он мог потерять, если бы не… — он осёкся. — Словом, не провоцируй фараона лишний раз.

Она обернулась. Старший сын так равнодушно смотрел на происходящее, что у Афири сжалось сердце. Он уже всё понимал. Он видел этот зал, этих людей, сидящего на троне. И готовился к худшему.

— Я скоро, — сказала она. Голос предательски дрогнул. — Ждите здесь. Я вернусь.

Афири шагнула в зал. Чем дальше шла, тем сложнее становилось дышать. Она на миг подумала, что стоило сделать ещё глоток иначе просто рухнет в обморок от волнения.

«И хорошо, что не выпила! Мне нужна трезвая голова», — тут же убедила себя женщина.

Жара смешивалась с запахами: потом сотен людей, благовониями, которыми окуривали статую Амона в углу, вином, пролитым на пол, старым камнем, который за тысячу лет впитал все ароматы Фив.

У Афири закружилась голова, но она заставила себя идти дальше. Она шла за Кинифом, стараясь не поднимать глаз, однако чувствовала на себе чужое внимание. Придворные дамы зашептались, прикрывая рты веерами. Одна ткнула другую локтем, кивнула в сторону Афири. Вторая покачала головой, скривила губы. Третья засмеялась — коротко, зло, и сразу же уткнулась в веер. Сановники обменивались молчаливыми знаками. Кто-то поджал губы, кто-то отвернулся, кто-то, наоборот, беззастенчиво разглядывал её.

Лишь верховный жрец Аменемхет, казалось, сочувствовал ей, хотя Афири не верила, что это чувство ему знакомо.

Она шла сквозь этот строй, и каждый шаг давался с трудом. Ноги стали ватными, в висках стучало. Но она шла, молясь, чтобы не рухнуть от позора и бессилия.

Киниф остановился у края возвышения, поклонился:

— К великому фараону Мернептаху обращается сестра царицы Нитокрис — Афири.

И отошёл в сторону. Афири осталась одна.

Перед ней, в трёх шагах, на троне сидел Мернептах. Теперь, вблизи, она видела его лицо — молодое, красивое, но какое-то… пустое. Он смотрел на неё бездушно, как на вещь, губы сжались. Он махнул посохом и сказал:

— Чем обязан супруге изменника?

У Афири пересохло во рту, руки затряслись, пальцы свело судорогой. Она сцепила их перед собой и заставила себя говорить.

— Я пришла молить тебя. Упасть к твоим ногам. Но теперь вижу — слёзы тебя не тронут…

— Молить? Интересный способ. Обычно просители падают ниц. А ты стоишь.

Афири не шелохнулась. Даже если бы и захотела поклониться — не смогла бы.

— За что ты гневаешься на Ранфера? — спросила она. — Сначала ты возвеличил его, сделал владыкой половины Египта. И в тот же день бросил в темницу. Не слишком ли скор на решения Великий Дом?

По залу прокатился шепоток. Кто-то ахнул от такой дерзости. Нактамон, как истинный охотник, почуяв кровь, проснулся и пронзил Афири взглядом.

Мернептах медленно встал во весь рост. Женщины оживились при виде широкоплечего царя в короне, от которой, казалось, исходило сияние. Мелия косилась на красивых конкуренток.

— Он покусился на честь и жизнь моей супруги! — его голос громыхнул под сводами. — Кто он, как не изменник?

— Ты… ты даже не дождался, пока Нитокрис поправится. Через день после её отравления вводишь в дом дочь отравителя? — Афири указала на Мелию. — Ты волен взять в дом хоть сто жён. Но даже у фараона есть время для скорби и время для свадьбы.

— Отравителя? — переспросил фараон. — Теперь, думаю, всем понятно, почему ваше семейство страдает. Отпрыски Неферкары совершенно не следят за языком.

Афири промолчала — Мернептах подловил её. Мелия дышала через раз, вжавшись в трон. Нактамон наоборот подался вперёд, радуясь, что жена Ранфера дала волю гневу. Придворные дамы с выпученными глазами ждали продолжения. Афири сама не ожидала от себя такой откровенности, не узнавала ни себя, ни свой голос. Она вдруг ощутила неведомую доселе силу, распирающую грудь. Таковой она была очень давно — ещё до болезни. Не менее властной, чем сама Нитокрис, такой же смелой, как муж.

Женщина хмыкнула, осознав, что уничтожила последнюю возможность к отступлению. Слова рвались наружу, терять было нечего. Она кивнула в сторону Мелии:

— Ты клялся в верности перед богами. А едва Нитокрис слегла, ты готов забыть эту клятву? Где же твоя честь? Или изменник здесь не мой муж?

Мелия вспыхнула и заёрзала, активнее размахивая веером. Нактамон побелел так, что даже лысина посерела. По залу прокатилась волна — уже не шептались, не прикрывали рты, разговаривая вполголоса. Аменемхет подошёл ближе.

Мернептах вплотную шагнул к Афири. Так близко, что она почувствовала запах вина и благовоний, увидела красные прожилки в глазах.

— Ты забыла, перед кем стоишь. Перед тобой — Гор на троне.

— Я ничего не забыла, — Афири не отвела взгляда. — Ты уже взял у меня всё, что можно взять. Бояться мне нечего — разве что богов, но они видят правду. Ты поверил навету. Не велел спросить свидетелей. Не выслушал моего мужа. Это вздор, Мернептах. Не решение правителя, а глупость юнца, не понимающего, куда направить удила. Своё упрямство ты почитаешь за твёрдость характера. Твой великий отец был не таков.

В зале стало тихо, как в гробнице. Даже просители в очереди замерли, боясь дышать. Многие в ужасе покинули зал.

Мернептах в ступоре стоял, сжимая посох так, что кожа на костяшках чуть не лопалась. Его лицо налилось кровью, губы сжались в тонкую полоску. Быть может, он и уступил бы, если Афири не сравнила его с Рамсесом.

— Да. Мой отец был великим, — произнёс фараон. — И потому мне каждый день напоминают об этом. Уже двадцать восемь лет. Ты сказала, что пришла полить мои ноги слезами. А вместо этого поливаешь грязью.

— Мернептах стал богом, но божественному статусу необходимо соответствовать. — Афири сама не верила, что говорит это. Но слова лились, останавливать их она не хотела. Стражники крепче сжали копья, предвидя сигнал от фараона, но тот молча впитывал дерзости. — На голову надели корону, в руки дали золотую палку — и ты уже бог? Твоя кровь не чище Нила в разлив. Ты из второго десятка детей Рамсеса. Я доверяла тебе. Мои дети доверяли тебе.

Ранфер доверял тебе. И где мы теперь? В забвении.

Сановники замерли. Все ждали, когда же переполнится терпение фараона. Но тот не осерчал, а всего лишь вступил в игру, затеянную Афири.

— Да, я из второго десятка. Может, и из третьего. А твой муж — не сын Рамсеса вовсе. Однако на трон почему-то смотрел именно он.

Мернептах долго ходил вокруг неё, изучая каждую складку платья, вспомнив, что видел её в этом облачении на пиру. Наконец, он шагнул так близко, что между ними осталась ладонь расстояния.

— Если во мне бились два начала — одно за Ранфера, второе против, после твоего прихода второе окончательно победило. Ты пойдёшь в темницу. Не думай, что своей дерзостью ты навредила только себе. Нет! Твои дети будут просить милостыню на улицах Фив, пока не умрут с голоду на пороге моего дворца.

Афири обвела присутствующих взглядом. Никто не сочувствовал ей. Лишь в глазах Аменемхета она уловила грусть — и это удивило её больше всего. Не будь он служителем Амона, преемником жестоких гонителей, которые притесняли Атона, Афири бы обратилась к нему. Но гордыня перевесила страусиное перо на чаше жизни.

На её удивление с поклоном выступил Нактамон:

— Государь, не стоит принимать такое решение сгоряча. Речь о первом визире.

— Я сам разберусь! — огрызнулся фараон.

Афири покачала головой.

— Я недооценила тебя. О, как я заблуждалась, Мернептах. Я думала, ты слеп. Теперь вижу: в тебе говорит безумие. Египет под тобой треснет. Твой благословенный отец сошёл бы с ума, видя, куда ты тащишь страну. Даже враг моей семьи встал на защиту…

Мернептах повернулся к залу и громко возвестил:

— Для жены изменника найти отдельную темницу. Ранфера казнить на рассвете. Я хотел его пощадить. Правда. Ты его похоронила! Слышали детки? — толпа тут же разошлась, открыв дорогу к детям Афири. — Ваша мать настолько бестолкова, что не думает, кто будет их кормить после смерти родителей.

Он небрежно махнул. Тут же подбежали стражники, схватили Афири за руки и рванули к выходу. Она закричала, забилась в руках.

— Нет! — крикнула она. — Мернептах! Опомнись! Ты убиваешь невиновного! Опомнись!

Но фараон уже сел на трон и принял кубок с вином. Мелия облегчённо выдохнула и заулыбалась во весь рот. Кто-то в толпе крикнул: «Еретичка», «так тебе и надо!».

Нактамон низко поклонился фараону:

— Великий государь принял верное решение. Амон благословит этот день. Мудро. Очень мудро.

Мернептах отхлебнул вина. Хоремб хмуро посмотрел на фараона, перевёл взгляд на Афири, которую уводили, и вышел из зала, не поклонившись.

Афири волокли туда, куда она надеялась больше никогда не ходить. Она кричала имя мужа, призывала кару на фараона, поминала имена самых чёрных богов. Крик тонул в гуле голосов, в равнодушном шёпоте придворных, в смешках сановников, которые уже обсуждали, кто станет новым наместником; сколько теперь будет стоить зерно и не пора ли готовиться к новой свадьбе фараона.

У входа, сжавшись в комок, стояли трое детей. Нахтмин смотрел на дверь, за которой исчезла мать, и молчал. Юба прижимал ревущую Исею. Старший брат скомандовал, и троица попятилась, боясь повернуться спиной. Дети исчезли в коридоре под гнётом сотен безмолвных взглядов.

Нахтмин не успел покинуть дворец — путь преградила стража. Их не отпускали до тех пор, пока к ним не подошёл Нактамон.

— Я поговорю с фараоном. Сегодня он просто не в настроении. Завтра всё может измениться.

— Не изменится, — покачал головой Нахтмин. — Завтра он и нас в темницу отправит.

— Я могу помочь вашей семье.

— У нас нет денег, — выпалил Юба.

Нактамон усмехнулся.

— Неужели ты считаешь, что мне их не хватает?

Юба смутился.

— Тогда чего Вы хотите, господин?

Казначей перевёл взгляд на Нахтмина.

— Когда-нибудь мне понадобится твоя помощь.

— Моя?

— Киниф рассказывал о тебе. Говорил, ты способный юноша.

— Он преувеличивает.

— Не думаю. Он сказал, не сыскать зодчего талантливее.

Нахтмин насторожился.

— Чем я могу быть полезен казначею?

— Не сейчас. Когда придёт время, я сам тебя найду.

— А если я откажусь?

Нактамон едва заметно улыбнулся.

— Тогда будем надеяться, что такого разговора больше не случится.

— Простите, господин, но я не могу обещать того, чего не понимаю.

Несколько мгновений казначей молча смотрел на юношу.

— Это ответ?

— Да.

Нактамон приблизился почти вплотную.

— Не хочешь по-хорошему? — тихо произнёс он. — Значит, однажды придётся по-плохому.

В этот момент к ним подошёл Киниф и кивнул стражникам.

— Проводите детей домой.

Нактамон отступил на шаг.

— Мы ещё увидимся.

Он развернулся и неторопливо ушёл.

Киниф дождался, пока казначей скроется за колоннами, и только тогда повернулся к детям.

— Вас что, жизнь совсем ничему не учит? Разве отец не говорил, что с казначеем и верховным жрецом лучше не связываться?

— Да он ему таких любезностей наговорил, что хоть новую пирамиду строй, — проворчал Юба.

— Идите домой, — устало сказал Киниф. — А я попробую понять, что здесь происходит.

_________________________________***____________________________________

Мернептах уже был готов отказаться от своих слов, но неожиданный разговор с Аменемхетом вернул решимость. Через два дня Сенмут — управитель дворца и хранитель опахала объявил: Ранфер будет казнен через усечение головы. Глашатаи хлынули в самые дальние закоулки Фив. Мернептах по настоянию сановников возжелал превратить казнь в публичное зрелище.

Фараон до последнего сомневался и считал такое наказание чрезмерно жестоким. Он догадывался: Ранфер оказался возле Нитокрис невовремя, а придворные только и ждали его осечки. Справедливость можно было восстановить иным способом, но признать ошибку прилюдно — значило потерять лицо. Он знал: характер жены не вылечить. Её слова жгли память. В бреду мыслей он подумывал положить на плаху и её тоже.

В первый день месяца шему на главной дворцовой площади собралась толпа. Люди занимали места с самого рассвета. Торговцы бросали лавки, рыбаки оставляли сети, ремесленники забывали о делах. Женщины вели за собой детей, старики, опираясь на посохи, тоже спешили к площади. Даже проводить Рамсеса в последний путь пришло меньше людей.

Стражники вели Ранфера по дороге, и ни один человек не бросил ему в лицо обвинения. Это расстроило Мернептаха, в очередной раз заронив в душу семя сомнения. Приговорённый шёл с опущенной головой, с полузакрытыми веками, пытаясь закрыться от солнца.

Фараон велел вынести самый тяжёлый парадный трон, который обычно ставили после военных триумфов. Справа от него сидела Мелия — разодетая, разрумяненная, счастливая. Слева необычайно задумчивый Нактамон, впервые застывший над одной мыслью дольше секунды.

Мернептах махнул Кинифу, требуя речи. Вельможа шагнул вперёд и… замер. Потом медленно вернулся на место. Брови фараона поползли вверх.

— Хочешь пойти следом?

Тот не ответил — изучал разномастную толпу. Мернептах вдруг осознал: Киниф был готов отправиться следом за родственником — лишь бы не открывать рта.

Разгневанный фараон щёлкнул пальцами. К народу вышел Нактамон. Тот напустил печальный вид и подозвал слугу с рупором.

— После смерти человека его душу взвешивают на особых весах, — начал он. — На одной чаше — пёрышко Маат. На другой — душа. Если перо перевесит — душа обретает вечную жизнь…

Взгляд говорящего упал на Ранфера. Тот, наконец, открыл веки и равнодушно осмотрел публику. Он устал и мечтал, чтобы всё поскорее закончилось.

— …а если нет — чудовище Амат пожирает её. Навечно. Без следа. Святотатцы и клятвопреступники…

Мернептах оборвал его на полуслове. Ему надоело, он ждал другой речи, которая оправдала бы его перед богами и самим собой. Фараон впервые проводил показательную казнь, и уже пожалел, что затеял её. Он всматривался в толпу — в мрачные лица, искажённые слезами. Потом его взгляд задержался на Ранфере и палаче.

Установилась тишина. Слышалось, как ветер шелестел в пальмах. Мернептах медлил. Рука не поднималась. Он думал, что один взмах сейчас навсегда уничтожит его репутацию. Люди запомнят не справедливого фараона, а того, кто казнил из принципа. Он читал по лицам негодование.

Наконец, он решился и кивнул.

Стражник схватил Ранфера за волосы, но измученный мужчина вдруг обрёл силы и вырвался. Фараон выставил руку, запрещая трогать приговорённого. Ранфер повернулся к Мернептаху. Тот выдержал его равнодушный взгляд, но невольно крепче сжал подлокотник трона. Ранфер отвернулся и покорно положил шею в выемку.

Палач занёс меч. Клинок блеснул на солнце, замер на миг в верхней точке и опустился. Толпа выдохнула.

Голова скатилась с помоста и покатилась в пыль. Обезглавленное тело в кандалах обмякло и глухо рухнуло на помост. В толпе раздались крики и плач. Кто-то рванул прочь, но большинство замерло, не в силах отвести глаз.

— Убийца! — раздалось из толпы.

Мернептах кивнул. Хоремб нехотя выставил заслон из копейщиков. Толпа отступила, но не разошлась, застыв молчаливым укором.

Глава 3

При Рамсесе Египет походил на обелиск из цельного гранита. Соседи не уставали восхищаться величием страны зодчих. Но внутри всё пребывало в самом бедственном состоянии.

Рамсес II оставил после себя Абу-Симбел, Рамсессей, гигантские статуи, но это величие стоило стране неимоверных сил. Стройки пожирали людей, зерно и ресурсы. Фараон-созидатель испил Египет до дна.

Во второй половине правления каменоломни забрасывались, надписи становились короче, золото с Нубии текло хуже. Налоги взлетели до небес. Сановники, спасая казну, грабили крестьян. К концу правления Рамсеса простые люди жили в бедности и страхе, в то время как карманы вельмож толстели.

Мернептах получил в наследство не процветание, а долги, пустую казну и брошенные стройки. Едва он сел на трон, люди почувствовали разницу — растерянный юнец не знал, с чего начать. Бездействие только раздражало чернь. Ему же казалось, что прежде чем делать, нужно хорошо всё обдумать. В мечтах он возводил памятники не хуже рамсесовских, а Хатти и Ливия покорно падали к его ногам. Но каждое распоряжение тонуло в склоках, а интриганы тащили всё, что плохо лежало.

Знатные роды, уставшие от железной руки Рамсеса, теперь рвали страну на куски. Каждый мечтал стать маленьким фараоном в собственном номе.

Заметнее всех выделялся казначей Нактамон. Его семья веками управляла казной и скопила огромные богатства. Он окружил себя нужными людьми, наложив лапу и на дворец, и на стройку.

Лишь верховный жрец Аменемхет и начальник армии Хоремб оставались неподкупными. Визирь Ранфер и вовсе оставался недосягаемым.

Пока советники обещали фараону новые доходы, Ранфер требовал переписи населения, облегчения налогов и ограничения храмовых земель. Номархов развелось чуть ли не под сотню, и визирь хотел их урезать.

Такие предложения были невыгодны всем, кто привык извлекать выгоду из существующего порядка. Они дружно называли Ранфера выскочкой, зазнавшимся идеалистом, опасным мечтателем, который не понимает, «как устроен мир». Советы вельмож звучали разумно, однако противоречили друг другу. Мернептах откладывал решение до завтра. Завтра превращалось в месяц.

Люди роптали на налоги всё громче, а местные правители всё реже обращали внимание на столицу. Фараон замечал перемены, но не понимал их причины.

В кризисные времена простолюдины вспоминали о великой святыне — нагрудном украшении фараона Нармера. До него две земли веками жили рядом, но оставались чужими друг другу. Только их соединение сделало Египет великим. Верхний Египет символизировали крылья коршуна, Нижний — серебряный анкх с сапфиром. Вместе они составляли сбрую Нармера. Во времена фараона-реформатора Эхнатона реликвии разделились и отошли к враждующим сторонам — Атону и Амону-Ра. Анкх впоследствии затерялся в песках Ахетатона. А ожерелье оказалось в гробнице Супруги Амона — Нехбет.

Находились охотники, которые клялись добраться до ожерелья и докончить дело Эхнатона. Но Нехбет не прощала легкомыслия. Гробница забирала всех, кто приближался к её тайне.

_________________________________***____________________________________

Мернептах сожалел, что поддался гневу и накинулся на Афири. Но он был фараоном. Не мог оправдываться перед простыми смертными.

Великий Дом был богом на земле, но даже его не щадила тоска. Он стоял в пустом зале, не сводя глаз с трона. Слёзы катились по лицу. Не поворачиваясь к страже спиной, Мернептах указал им на дверь.

В тронный зал пришёл Хоремб. Тот обладал невероятным талантом приходить не вовремя. Наверное, по этой причине он делал для уличного порядка больше, чем меджаи.

Он один из немногих, кто разговаривал с фараоном на равных. При Рамсесе Хоремб обучал его ратному делу. И как бы Мернептах ни пытался искоренить лёгкость в их общении, тот по-прежнему гнул свою линию, порой разговаривая с ним как с учеником.

Игнорируя церемониал, Хоремб направился к трону, но Мернептах поднял руку.

— Будет ли у меня минутка, когда я могу побыть один? — проворчал он.

— Я пришёл поговорить о Нактамоне.

— Хочешь его обвинить в смерти Ранфера? Ты не первый. Да, может, он и желал его падения больше прочих, но с таким же успехом на роль главного интригана может претендовать и Птахотеп, и Сенмут.

Фараон вытер щёки и поманил Хоремба.

— Виноват тот, кто стоит над ними.

— То есть — я? — спросил фараон.