Слёзы Осириса

Они вышли в коридор и через минуту наткнулись на Нитокрис. Она царапала стену, за ней тянулся кровавый след.

— Что с ней? — спросил Ранфер.

Мегара пожала плечами.

— Сходи за Асо, — велел он.

Когда служанка ушла, Ранфер обратился к сестре:

— Нитокрис. Что с тобой?

Она медленно повернулась. Голова словно приросла к плечам.

— Уходи. Пока не случилось ничего дурного.

Она отвернулась и продолжила ломать ногти. Ранфер схватил её за плечи и встряхнул. Нитокрис отпрянула, выставив руки, глядя куда угодно — только не на брата.

— Хотя бы не причиняй себе боль.

Нитокрис не ответила. Только водила пальцами по разодранным ногтям.

— Не трогай меня! — прошипела она. — Поговорим завтра.

— Да, что с тобой такое? Мегара сказала тебе плохо, а ты меня прогоняешь!

— Что? — Нитокрис нахмурилась, будто пыталась вспомнить. — Я ничего не говорила. Не знаю, что она там навыдумывала. Я никого не звала. Особенно — тебя. Дайте мне один вечер провести наедине с собой.

Она отмахивалась, пока Ранфер не схватил её. Нитокрис обмякла. Зрачки лихорадочно поблёскивали, ноги подрагивали.

— Нактамон… это всё он. Змей. Ты знаешь. Все знают. А Мернептах слепой. Он не видит, что творится у него под носом.

— Тише… — Ранфер повернулся на шорох.

— Я не могла поступить иначе, брат. Не могла! Либо ты всегда у меня на виду, а Нактамон в Мемфисе. Либо… ты понял…

— Не здесь. Не сейчас, Нитокрис.

— А где? — она вцепилась в него. — Где мне говорить правду, если не с тобой? Ты всегда понимал.

— Нитокрис, ты не в себе. Ты перебрала.

— Ничего я не перебрала! — она покачала головой. — Порой надо говорить «нет», несмотря на обиды и боясь упасть в глазах других. Как я могла отказаться от этой чаши при всех? У царей правила порой хуже, чем у черни.

— Давай я отведу тебя в покои и позову лекаря.

— Не надо никого! — она высвободилась, часто задышала. — Вот уж сказал глупость, братец. Все лекари под Аменемхетом. Все до одного куплены. Скажи… почему ты не фараон?

Ранфер замер.

— Что?

— Ты должен им стать! — Нитокрис подалась вперёд. — Ты умнее его. Ты лучше. Ты бы правил Египтом так, как полагает Великому Дому. А Мернептах? Он ничтожество.

Ранфер схватил её за плечи, встряхнул:

— Немедленно замолчи.

— Я ненавижу его! — голос Нитокрис перешёл на шёпот, но в тишине коридора он прозвучал как крик. — Каждую ночь ненавижу. Каждое утро просыпаюсь и думаю: зачем боги дали мне этого мужчину? А ты… ты мог бы править. Мы бы… От тебя я бы точно зачала! Афири же зачала троих! Атон наказал меня за то, что я вышла за это ничтожество. Волчица никогда не родит от кобе…

Она не договорила. Ранфер зажал ей рот ладонью, прижал к стене.

— Молчи! Хочешь нас всех убить? Хочешь, чтобы моих детей зарыли в песок?

Нитокрис дёрнулась, попыталась высвободиться, но он крепко держал. Слёзы у неё были злые, безумные. Ранфер будто не знал этого человека, будто впервые столкнулся с ней настоящей.

Из-за поворота донеслись шаги — быстрые, но крадущиеся. Ранфер обернулся. В конце коридора мелькнула тень, растворилась во мраке. Он рванул было следом, но Нитокрис обмякла, повисла на руках. Пришлось подхватывать, удерживать от падения.

— Проклятие! — он прислушался. Шаги удалялись в сторону пиршественного зала. — Не догоню. Что же ты натворила, сестра?

И тут он почувствовал запах. Травяной, горьковатый, с приторно-сладкими нотками — от губ Нитокрис, от её дыхания.

— Нитокрис, — прошептал он, чувствуя, как холодеет спина. — Кто дал тебе вино? Кто поднёс кубок?

Она не ответила. Веки слипались, дыхание выравнивалось, тело тяжелело — зелье отпускало, сваливая её в глубокий сон.

Сзади послышались тяжёлые шаги. Ритмичный топот стражи. Из-за угла вышли солдаты с копьями наперевес — человек десять. За ними показался Мернептах. Лицо фараона было белым, как известняк. Чуть поодаль со скорбным лицом семенил Нактамон. Голова была смиренно опущена, но в уголках губ пряталось что-то, от чего Ранферу захотелось задушить его голыми руками.

Фараон медленно переводил внимание с Ранфера, держащего его жену, на её спящее лицо. Взгляд задержался на пальцах Ранфера, всё ещё сжимающих плечи царицы. Повисла такая тишина, что слышалось, как потрескивают факелы в настенных держателях.

— Мой государь — Нактамон шагнул. Лоб его блестел от испарины. — Я не хотел верить, когда мои люди донесли. Но они слышали своими ушами. Они слышали, как царица называла тебя…

Он замолчал, будто не в силах произнести вслух.

— Как она называла меня? — голос Мернептаха был пустым. — Говори.

— Ничтожеством… — Нактамон осёкся. — И говорила, что трон должен принадлежать её брату. Что Ранфер правил бы лучше. Люди уже шепчутся о заговоре. Я обязан был доложить тебе немедленно. Прости, государь.

Мернептах побелел ещё больше. От безмятежного лица жены он повернулся к Ранферу. Тот по-прежнему держал Нитокрис, зная, если отпустит — та грохнется на камни и расшибет голову.

— Это зелье. — Ранфер не верил самому себе. — Ей подлили вавилонский Кровнолист. Она не отвечала за свои слова. Наговорила лишнего. Ты же знаешь, у неё язык без костей.

— Не отвечала? — Мернептах шагнул ближе, и стражники расступились. — А ты? Ты отвечаешь? Ты стоял здесь, в темноте, с моей женой, и слушал, как она желает мне смерти и превозносит тебя надо мной. Почему ты не остановил её? Почему не привёл сразу ко мне?

— Я пытался. Она…

— Ты пытался? — фараон вдруг закричал, сорвавшись на визг, эхо заметалось по коридору. — Я возвысил тебя! Я назвал братом! Я отдал тебе половину страны! А ты стоишь здесь, прижимаешь к стене мою жену и слушаешь, как она мечтает увидеть тебя на моём троне?! Может, вы не только обсуждали меня? Может, уже и план построили, как свергнете Великий Дом?

Фараон мельком посмотрел на платье и пол. Ранфер молчал. Правда звучала как жалкое оправдание. Зелье, ловушка, случайность — слова, которые разбивались о холодную ярость в лице фараона.

— Мне нечего сказать, мой государь, — только и вымолвил Ранфер.

На лице Мернептаха смешались гнев, боль, унижение — всё вместе, перемешанное в безумную смесь. Он только что при всех вознёс этого человека выше всех сановников. Теперь же не мог решить, чего хочет сильнее: услышать правду или приказать страже снести ему голову.

— Разве я предал тебя? — в отчаянии воскликнул Ранфер, вспомнив о жене.

— Ты говорил о фараоне, не о крестьянине. Предал не телом, так мыслью. Здесь одно недалеко от другого. Увести! — фараон махнул. — В темницу. До утра я решу, что с ним делать. Нитокрис в покои и не выпускать.

— Ей нужна помощь, владыка! — вполголоса пробормотал Нактамон. — Мегара, возьми царицу.

Из толпы вышла служанка, подхватила невесомую Нитокрис и понесла в комнату. Та даже не проснулась, только голова безвольно мотнулась.

Начальник стражи Маахес, угрюмый тип с квадратной челюстью, шагнул к Ранферу и с размаху ударил в живот. Тот сложился, хватая ртом воздух. Стражники навалились, заломили руки и сорвали немес. Перстень наместника фараон снял лично.

Пленника потащили по коридору. Сандалии волочились по камню, голова моталась, но он успел увидеть, как из-за поворота выбежала Афири. Она растерянно металась среди солдат, искала мужа. Увидев его в руках стражи, она остановилась.

Всего на миг их глаза встретились. Такой боли в лице Афири он ещё не знал. Афири прижала ладонь ко рту и сдавила. Чёрные слёзы текли сквозь пальцы, капали на белое платье.

Мернептах остался один посреди коридора. Нактамон встал чуть позади, готовый услужить.

— Государь, — тихо сказал он. — Если позволишь, я прослежу, чтобы царице оказали должный уход. И чтобы слуги не болтали лишнего.

Мернептах не ответил. Только кивнул, не оборачиваясь.

Глава 2

Юба проснулся затемно. В комнате было душно — за ночь воздух стал тяжёлым, как перед хамсином. Он сел на кровати, прислушался. Где-то за стеной скреблась мышь, в саду кричала ночная птица. Стояла та особенная тишина, которая бывает только перед рассветом.

Нахтмин посапывал рядом, подложив ладонь под щёку. Исея спала на родительском ложе, свернувшись калачиком, обняв себя тонкими руками. Матери не было.

Юба бесшумно скользнул в гостиную. Лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, ложился на пол бледными полосами. Каждый угол, каждый предмет вдруг перестали быть привычными. Кресло отца пустовало — он не пришёл ночевать. Наверное, впервые в жизни. Столик, за которым мать всю ночь не сомкнула глаз, и очаг, где слуги пекли лепёшки — всё казалось чужим.

Он толкнул дверь во внутренний двор.

Ночной воздух ударил в лицо прохладой. Сад серебрился в лунном свете. Тени гранатовых деревьев лежали на земле чёрными лужами, листья инжира поблёскивали от росы. Где-то в траве стрекотала цикада, и этот звук казался громким в ночной тиши.

Афири сидела на каменной скамье у высохшего фонтана с масляной лампой. Неподалёку с факелом стоял Бакар — пожилой слуга. В отсутствие Ранфера он охранял покой Афири.

Её плечи вздрагивали — то ли от плача, то ли от озноба, хотя ночь была не такой уж и холодной. Рядом на камне стоял миниатюрный глиняный кувшинчик с узким горлом, каких Юба раньше в доме не видел. Афири пила из него мелкими глотками.

Юба замер в дверях. Он видел мать плачущей дважды в жизни. Первый — в день рождения Исеи. Тогда она сидела на этом же месте и, прижимая к груди крошечный свёрток, шептала, какая Исея красивая.

Юба хотел уйти. Не хотел делить с ней эту горечь, потому что своей хватало до тошноты. Но ноги не слушались. Он стоял, слушая её тихие всхлипы.

Он ступил назад и зацепился за порог. Грохот в тишине прозвучал точно обвал на стройке в Майдуме. Юба рухнул на землю, больно ударившись боком, и зашипел сквозь зубы.

Афири обернулась. Увидев силуэт во тьме, она схватила лампу и бросилась к сыну.

— Ты что? Ушибся? Дай взгляну…

Она шарила руками по его боку, по спине, по лицу. Лицо её было заплаканным, веки — красными и опухшими, но она уже не плакала.

— Ничего, мам. — Юба поднялся, потирая ушиб. — Я просто… не спалось.

Она притянула его к себе, поцеловала в лоб. Руки у неё были холодными, словно она провела на улице всю ночь.

— Я думала, Исея лунатит. А это оказался Юба. Ты же у меня такой ловкач, а тут смотри-ка — не справился с порогом.

— Мам, перестань, — отнекивался Юба.

— Почему не спишь? — голос осип, каждое слово давалось с трудом.

— Не знаю, — Юба уткнулся лицом ей в плечо. Вдохнул знакомый сладковатый запах — он появился у матери, когда она заболела. — Мама… что теперь будет?

— Не знаю, родной, — она гладила его по голове, как в детстве, когда он просыпался от ночных кошмаров. — Киниф вернулся. Говорит с фараоном. Может, это ошибка. Всё выяснится к утру.

— Дядя Киниф? — Юба поднял голову. В голосе прорезалась надежда. — Он поможет?

Киниф был дальним родственником, но в семье его считали почти братом.

— Если кто и может — только он, — она вытерла щёки.

— А Хоремб?

— Они с папой друзья, но Хоремб не пойдёт против фараона.

— То есть свадьба Нахтмина и Нейтиды расстроилась?

— Удивительно, что ты вообще об этом думаешь.

— Неужели мы одни и никто нам не поможет? Мне казалось, у отца так много друзей…

— Да — тебе казалось. Увы, они все служат фараону.

— Но он же такой…

Он не успел договорить — женщина приложила палец к его губам.

— Такой или не такой. Это наш Великий Дом. Хороший или худой. Мы должны служить ему и относиться с благоговением.

— Но он же посадил папу в темницу!

— Это не повод для злости, — сказала Афири. — Даже если фараон неправ, мы ему не причиним зла, как бы ни хотели и ни старались. Поэтому не будем лишний тратить силы понапрасну. Хорошо?

Юба пожал плечами.

— Как похолодало. Иди в дом, а то простынешь. Бакар уже в статую превратился.

— Пойдём вместе. У тебя руки ледяные.

Афири кивнула, и Бакар исчез в проходе. Они вошли в гостиную. Женщина остановилась у окна и подняла голову к небу. Луна уже уходила за горизонт, край неба светлел.

Юба помолчал, потом вдруг спросил:

— Мам… почему мы молимся шёпотом?

Афири обернулась, на миг растерявшись.

— Поговорим об этом в другой раз. Ложись спать. Утром пойдём во дворец.

— Думаешь, фараон расчувствуется, когда увидит вдову с тремя детьми?

— Я знаю, за что боги покарали меня болезнью, — пробормотала Афири, — чтобы лишний раз не бить собственных детей…

— А что я сказал?

— Рано ты меня сделал вдовой.

— Мама, всё безнадёжно! Отца казнят, имущество разбазарят. Денег не будет, мы не сможем платить слугам…

— Спать! — Афири указала Юбе на комнату.

На лице Афири проступило сожаление. «Ты не виноват в своей дерзости. Мы все боимся неопределённости», — подумала Афири.

_________________________________***____________________________________

Афири не допустили до мужа. Неделю она ходила во дворец и слышала только осуждение и насмешки. Ни Киниф, ни Хоремб не могли повлиять на Мернептаха. Оставалась надежда на Нитокрис, но царица так и не пришла в себя после той ночи.

Наконец, Киниф убедил фараона, и тот согласился на встречу. Афири воспряла духом.

— Вставайте, — она будила детей, — надо идти.

Исея капризничала, пряталась под одеяло. Нахтмин зевнул, потянулся так, что хрустнули кости, и уселся, тупо смотря в стену.

— Сегодня увидим папу? — спросил он.

— Увидим. Киниф обо всём договорился.

Нахтмин вошёл на кухню, увидев на матери то же платье, что и в день назначения наместника. Глаза уже были подведены сурьмой, на голове красовался парик-горшок.

На кухонном столе лежали лепёшки, немного вяленой рыбы и горстка фиников. От прежней жизни осталось немногое. За две недели, что отец сидел в темнице, еда изменилась неузнаваемо. Даже торговцы, раньше кланявшиеся семье визиря, теперь отворачивались.

Нахтмин взял лепешку, отпил из кубка и поморщился.

— Мы стали взрослыми, когда отца забрали? — спросил Нахтмин, вращая кубок.

— Что? Ты о чём?

— Тут пиво.

Юба тут же налил себе из кувшина и причмокнул.

— Причём самое дешёвое.

Улыбка сползла с лица Афири. Она растерялась.

— А ты у нас разбираешься? Не спрашивайте, зачем и почему. Бакар, наверное, не убрал…

Афири понюхала кувшин, отняла у сына кубок, порылась и нашла воду. Со стуком поставила сосуд на стол. Она с укоризной посмотрела на сыновей — те не замечали, что все обязанности по дому легли на неё. Нахтмин, старший сын Афири, семнадцать лет — почти мужчина. Он сидел за столом прямой, как обелиск. В его внешности появилось что-то жёсткое и колючее. Таким он стал после ареста Ранфера.

— Хочешь ты или нет, а взрослеть придётся. — Афири отвернулась к очагу. — Ешьте и собирайтесь. Нас ждут.

— Обязательно идти сейчас? — спросил Юба. — Почему бы не сходить в обед?

— Тебе дороже сон или отец?

— Да я…, — замялся Юба.

— Ты больше не сын визиря. Привыкай спать ровно столько, сколько спят Фивы.

— Мам, я понял, — сконфузился Юба.

— Одевайся. На улице пока не так знойно. В обед я уже не дойду до дворца…

— Мамочка не любит солнце, — пропищала Исея.

Афири не ответила. Только вздохнула:

— Мамочка молится Атону, но он лишь надсмехается над ней.

Юба решил не злить мать лишний раз. Он отломил кусок лепёшки и сунул в рот, запивая пивом из кубка, которое Афири не забрала.

Дети ели в тягостном молчании. Казалось, они идут не на встречу с отцом, а на его казнь.

— Всё! — Афири поднялась и поправила парик. — Нет сил больше здесь сидеть. Идём.

Она окинула детей взглядом — проверила, все ли одеты, все ли умыты. Исее поправила платье, Юбе стряхнула крошки со схенти, Нахтмину велела завязать сандалии потуже.

— Не позорьте отца. Он должен видеть, что мы держимся и не боимся фараона. Боятся только виновные.

_________________________________***____________________________________

Фивы просыпались медленно, будто пережили бессонную ночь. Солнце только поднялось, но уже немилосердно пекло — зной наступал на город, выжигал тени, плавил воздух.

Дорога во дворец заняла больше часа, хотя раньше это занимало вдвое меньше времени. Они шли короткими перебежками — от одного навеса до другого, часто отдыхали. Когда Афири уже не могла терпеть боль и дрожь, рука скользила в платье в поисках пузырька. Дети неотрывно следили за каждым её движением. Женщина, отвернувшись, глотнула и присела. Глупая улыбка временами озаряла лицо матери. Нахтмин содрогнулся. Он вспомнил разговор с отцом о болезни.

Афири почувствовала прилив сил и зашагала во дворец с такой скоростью, что дети за ней не поспевали. Она знала, что получит не один ожог от солнца, что потом будет страдать, но ей было всё равно. Решалась судьба мужа.

Они свернули к рынку и пошли по узким улочкам. Афири ненавидела это место, но лавки, прикрытые тряпками от зноя, были её единственным спасением.

Торговцы выкладывали товар, перекликались, ругались с разносчиками. Рыбаки несли улов в корзинах, жрецы в белых одеждах шествовали к храмам, погружённые в себя. Дети играли в пыли, женщины стирали бельё.

Лишь одно было неизменно — на семью Ранфера косились и показывали пальцем.

Юба чувствовал эти взгляды кожей. Вот лавочник, который раньше кланялся им до земли, отвернулся и с деловитым видом принялся перебирать амфоры. Вот женщины у фонтана зашептались, прикрывая рты ладонями. Вот меджай на перекрёстке, будто прикидывал, не арестовать ли их прямо сейчас.

— Не смотри на них, — сказал Нахтмин. — Иди как шёл.

Юба кивнул, сжал кулаки и зашагал быстрее.

Афири шла впереди, не обращая внимания на творящееся вокруг неё. Спина прямая, голова поднята — сестра царицы, мать и жена.

Исея ничего не замечала. Она таращилась по сторонам, тараторила без умолку, показывала на собак, на телеги, на пёстрые ткани в лавках. Афири с доброй завистью поглядывала на дочь, желая оказаться в её возрасте и с такой же лёгкостью воспринимать суровую действительность.

У ворот дворца их остановили. Стражник долго рассматривал пропуск, подписанный рукой Кинифа. Ворочал папирус в грубых пальцах, изучал как указ фараона.

— Ждите, — буркнул он и ушёл.

Исея, утомившись от жары, захныкала. Юба присел перед ней на корточки и заговорил, сыпя шутками и историями. Нахтмин стоял чуть поодаль, уставившись на балкон. Он подумал: недавно они были в почёте, стояли возле фараона. Люди славили имя отца. Теперь они ждут у заднего входа, как нищие.

— Нахтмин, — позвала мать тихо. — Иди сюда. Держись рядом.

Он подошёл. Встал плечом к плечу с братом, прикрывая Исею от солнца.

Стражник вернулся и махнул:

— За мной. Не отставать.

Они вошли в ворота. Впереди ждала темнота коридоров, холод камня и встреча с тем, кого они желали увидеть больше всего на свете.

_________________________________***____________________________________

Афири плохо помнила эту дорогу. Коридоры тянулись бесконечно — один сменялся другим, повороты вели в новые переходы, и вскоре она перестала понимать, где находится. Факелы плясали на стенах, тени метались, и каждый шаг отдавался эхом. Холод камня пробирал даже сквозь сандалии, поднимался выше, до колен. Где-то капала вода — равномерно, бесконечно, как отсчёт времени, оставшегося мужу. Хотелось поскорее выбраться к солнцу — пусть даже столь недружелюбному.

У дверей их поджидал Хоремб — друг семьи, начальник египетского воинства. Не было во всём дворце человека с более безупречной репутацией.

Он отворил дверь, их обдало затхлым запахом. Помещение было крошечным. Единственный луч света пробивался сквозь узкое окно под потолком. Ранфер сидел в углу, уронив голову на колени, и даже не откликнулся на грохот открывшейся двери.

— Ранфер… — голос Афири дрогнул.

Он вскинул голову. Медленно поднялся и обнял жену. Исея обхватила его за пояс, сыновья прижались к нему головами. Какое-то время они стояли, не в силах нарушить тишину.

Мужчина отстранился, посмотрел на Афири. Слёзы катились по щекам. Он погладил её и улыбнулся с болью.

Афири старалась не замечать, как он изменился. Исхудал, побледнел, оброс щетиной. Кожа обтянула скулы, глаза ввалились. Он насквозь пропах темницей.

Ранфер усадил жену и дочь на лавку — единственное подобие кровати. Сыновья встали рядом.

— Ранфер, что происходит?

— Я — изменник государства, — отозвался он. — Неужели ты ещё ничего не поняла?

— Мне не до шуток. Что ты такого натворил, раз тебе отвели самую дальнюю камеру?

— Перешёл дорогу не тем людям.

— Ты делал это всю жизнь, но боги миловали нас. Что изменилось?

— Союзников было больше. Сейчас все боятся мне помогать.

— И даже Хоремб?

Ранфер промолчал.

— Тебя разжалуют?

— Афири, — он усмехнулся. — Какие титулы? Меня казнят, как преступника.

— А твоя сестра не преступница?

— Она мне столько же сестра, сколько и тебе. У фараона есть привилегия — назначать виноватых по своему усмотрению. В его картине мира Нитокрис невиновна.

— Оставила тебя крайним и спряталась. Это она умеет делать лучше всех.

— Никуда она не пряталась. У неё хворь, — он погладил руку жены, где торчала язвочка. — Такая же. Она в ужасе ещё большем, чем я. Какой с неё спрос?

— А с тебя? — возмутилась Афири. — У тебя семья! То есть ты просто положишь голову под меч? Даже не будешь сопротивляться?

— Я уже сделал всё возможное, и этим только обозлил Мернептаха. Стоило держать язык за зубами, может, обошлось бы ссылкой в Нубию.

— Я пойду к фараону.

— И что ты ему скажешь? — Ранфер, усмехнувшись, покачал головой. — Что я невиновен? Вокруг него столько соглядатаев, что твой голос утонет. Его не переубедить.

Дверь позади них скрипнула. Хоремб стоял на пороге, изучая дверной косяк. Афири кивнула ему — ещё немного.

Ранфер повернулся к детям.

— Исея, береги маму. Будь умницей, — перевёл взгляд на сыновей. — А вы берегите сестру.

Нахтмин кивнул. Юба укрылся, не желая показывать слёзы отцу. Афири всхлипнула, уткнулась мужу в грудь. Они обнялись.

— Афири, пора, — сказал Хоремб.

Ранфер отстранился, поцеловал жену в лоб.

— Идите.

Она вцепилась в его руку, но он мягко высвободился и отступил. Дети уже вышли. Афири пятилась, не в силах оторваться от его лица — грязного, измождённого, но родного.

Всю дорогу Афири думала о том, что сказал Ранфер. Она понимала, что не сегодня-завтра мужа казнят, но её это словно не занимало. Известие о хвори Нитокрис будто отпечаталось внутри неё. «Боги существуют и наказывают людей за бесстыдство», — пронеслось у неё.

Хоремб шёл чуть впереди, расчищая дорогу.

Он вытащил Афири из раздумий:

— Не передумала?

— Нет.

— Я позову дочь. Она тебе поможет, — военачальник посмотрел на размазанную сурьму Афири.

_________________________________***____________________________________

Нейтида привела лицо женщины в подобающий внешний вид, перекинулась взглядом с Нахтмином и шмыгнула в зал.