Происхождение Левиафана. Биологические и интеллектуальные источники социальной власти

Потребность в другом человеке — не культурное приобретение и не слабость, которую воспитание способно исправить. Это нейрофизиологическая данность, такая же базовая, как потребность в пище или безопасности. Человек не может «не хотеть» социальных связей так же, как не может не хотеть дышать. Эту потребность можно подавить, убедив себя, что самодостаточность — это сила. Но цена такого убеждения — болезнь. Одинокие люди умирают раньше.

Симбиозы как стратегия выживания

Симбиоз в биологии и экологии — устойчивая форма совместного существования организмов разных видов, при которой они регулярно используют друг друга в качестве среды, а не взаимодействуют лишь эпизодически. В зависимости от характера взаимодействия различают мутуализм — взаимную выгоду, комменсализм — выгоду одного без ущерба для другого и паразитизм — выгоду за счёт другого.

Внешние расширения человека

Ричард Докинз57 предложил переосмыслить одну из самых привычных биологических границ — границу организма. В концепции расширенного фенотипа58 организм не заканчивается там, где заканчивается его тело. Гены управляют миром за пределами биологической клетки. Бобровая плотина является таким же продуктом бобровых генов, как и бобровые зубы. Паутина паука — его морфологический признак, только вынесенный наружу. С этой точки зрения вопрос «где кончается организм?» лишается однозначного ответа. Организм присутствует везде, где действуют его функциональные продолжения.

Если перенести эту логику в социальный и технический контекст, картина окажется неудобной для привычных представлений. Человек систематически опирается на внешние структуры — людей, институты, технику, вещи — как на функциональные продолжения самого себя, передавая им жизненно важные операции: защиту, ориентацию, координацию, память. Эти структуры давно перестали быть только инструментами и стали условием нормального существования.

Философы Энди Кларк59 и Дэвид Чалмерс60 сформулировали этот тезис следующим образом. Если пациент с болезнью Альцгеймера61 систематически использует записную книжку для хранения того, что здоровый человек хранит в голове, то записная книжка функционально неотличима от памяти. Следовательно, она является частью его познавательной системы.

Расширенный разум62 — серьёзная теоретическая позиция, обладающая развитой аргументацией и не менее развитой критикой. Для целей этой книги важно, что независимо от того, является ли записная книжка буквально частью когнитивной системы пациента, она функционирует как таковая в том смысле, что её потеря разрушает возможность действия так же, как её разрушило бы повреждение соответствующего участка памяти. Эта функциональная неотделимость и есть то, что нас здесь интересует. Поэтому искусственный интеллект не может безоговорочно рассматриваться как нечто чуждое нам. Нейросети виртуального мира — продолжение нейросетей нашего мозга, часть нашего тела. Но это тема другой книги.

Здесь важно остановиться на понятии симбиоза, потому что оно позволяет соединить биологическую и социальную логику без потери строгости. В экологии симбиоз — не «гармония» и не «взаимная выгода», а структурная взаимозависимость. Жизненные функции одного организма частично выносятся за пределы его собственного тела и обеспечиваются другим организмом или системой. Кишечная микрофлора не является органом в анатомическом смысле, но выполняет функции, без которых организм-хозяин не может нормально существовать. Разрыв симбиоза означает не дискомфорт, а угрозу выживанию. В этом смысле социальность, техника и институты являются для человека симбиотическими системами.

Если соединить два этих хода — симбиоз и расширенный фенотип, — возникает более общая схема. В биологическом симбиозе организм делегирует функции другому телу или системе. В расширенном фенотипе он проецирует себя во внешнюю среду, создавая устойчивые структуры, которые начинают работать как его продолжение. В социальной реальности оба процесса сходятся и переплетаются. Язык, деньги, право, цифровые системы — это устойчивые внешние контуры, в которых человеческие функции одновременно вынесены из тела, закреплены в институциональных формах и возвращаются к индивиду как необходимые условия его действия. Человек оказывается не субъектом, использующим инструменты, а узлом в системе взаимных проекций и симбиозов.

Примечательно, что эта схема воспроизводится на каждом уровне организации — от психики до цивилизации. Механизм остаётся одним и тем же, но на каждом уровне он порождает специфические формы зависимости и специфические точки уязвимости.

На уровне психики индивид никогда не является целостным и самодостаточным субъектом даже в самом интимном смысле. Значительная часть того, что мы называем «собой», размещена не внутри, а между нами: в устойчивых отношениях с другими людьми, в разделяемых нарративах, в объектах, несущих аффективную нагрузку. Психоаналитическая традиция давно фиксировала это, описывая, как другой человек становится частью внутренней структуры субъекта. Но речь идёт не только о привязанности. Когнитивная наука показывает, что даже базовые процессы — регуляция аффекта, поддержание самооценки, способность к связному мышлению — частично обеспечиваются внешними регуляторами: близкими людьми, ритуалами, средой. Потеря этих внешних опор действует не как утрата комфорта, а как структурное повреждение.

Если довести эту логику до предела, она бросает неожиданный свет на то, что философы называют «трудной проблемой сознания»63, — вопрос о том, почему и как вообще возникает субъективный опыт. Возможно, сознание — это не свойство изолированной личности, а линия соприкосновения Я и не-Я, интерфейс между личностью и другими.

На уровне малых групп и институтов та же схема воспроизводится в другом масштабе. Организации, государства, профессиональные сообщества систематически выносят свои функции в процедуры, нормы, архивы и роли, то есть в структуры, которые продолжают работать независимо от конкретных людей, их населяющих. Римское право пережило Рим. Университет как институт воспроизводит себя при смене поколений, не сохраняя ни одного из своих первоначальных элементов. Институт — расширенный фенотип коллектива, вынесенный в материальные и нормативные формы и возвращающийся к индивидам одновременно как внешнее принуждение и как условие возможности действия.

Разрушение внешних регуляторов на психологическом уровне ведёт к тому, что клиническая литература описывает как дезинтеграцию личности. Разрушение институциональных контуров на социальном уровне ведёт к тому, что историки описывают как коллапс координации. Общество внезапно обнаруживает, что не умеет делать элементарных вещей, которые прежде делались «сами собой». В обоих случаях выясняется одно и то же: то, что казалось внешним и вспомогательным, было несущим.

Конкретнее рассмотреть это позволяет то, что можно назвать картой выноса функций. Начать удобнее всего с памяти, потому что здесь сдвиг наиболее очевиден. Биологическая память ограничена и подвержена искажениям, поэтому, начиная с возникновения письма, она обрастает внешними слоями: архивами, базами данных, облачными системами. С определённого момента индивидуальная память перестаёт быть основной. Человек «помнит» не потому, что хранит информацию, а потому, что умеет её находить. Память превращается из внутреннего ресурса в способность ориентироваться во внешних хранилищах. Потеря доступа к социальной инфраструктуре фактически означает частичную когнитивную амнезию.

Аналогичный процесс происходит с ориентацией и знанием мира. Значительная часть ориентации делегирована системам навигации, алгоритмам поиска и рекомендательным системам. Человек всё меньше «знает» и всё больше «доверяет процедурам доступа к знанию». Схожая логика работает и в координации действий. В больших системах она вынесена в институты, протоколы и стандарты. Рынок, бюрократия, цифровые платформы — внешние координационные механизмы. Индивид не согласует действия с другими напрямую, а встраивается в уже работающую систему согласования. Монополия на легитимное насилие64, описанная Максом Вебером65, — классический пример выноса функции защиты. Индивид не защищает себя самостоятельно, а делегирует эту функцию государству и праву. Плата за это вполне очевидна: безопасность покупается ценой зависимости.

Все эти модули сцеплены. Потеря одного внешнего контура влечёт за собой деградацию других. Сбой в системах координации быстро бьёт по безопасности; потеря доступа к внешней памяти снижает способность к ориентации и принятию решений. Это и есть признак настоящего симбиоза, а не использования инструментов.

Из сказанного вытекает несколько следствий, которые обычно остаются незамеченными. Первое — иллюзия автономии. Человек воспринимает себя как центр действий, хотя фактически действует как узел в сети вынесенных функций. Автономия становится локальным эффектом хорошо работающей инфраструктуры, а не врождённой способностью. Второе — асимметрия контроля. В случае биологического расширенного фенотипа структура подчинена организму: бобровая плотина не имеет собственной логики воспроизводства. В случае организаций это не так. Институты и системы обладают собственной инерцией, воспроизводят себя независимо от намерений конкретных людей, а человек оказывается одновременно их создателем и зависимым элементом. Третье — уязвимость вследствие сложности. Чем больше функций вынесено наружу, тем выше общая эффективность, но тем сильнее возрастает системная хрупкость. Наконец, если продолжить линию Докинза до предела, эволюционное давление начинает действовать не только на организмы, но и на конфигурации внешних контуров. Выживают уже не отдельные люди, а связки «человек плюс инфраструктура».

Из этого вырастает формула, близкая к парадоксу. Человек исторически увеличивал свою мощность, вынося функции наружу. Но в результате он стал зависеть от этих вынесенных функций сильнее, чем когда-либо зависел от собственного тела. Это уже не теория симбиоза сама по себе, а строгая социально-техническая версия понятия отчуждения66 у Маркса и производства субъекта властью у Фуко67.

Симбиоз как стратегия

Главная стратегия, которую избирает психика в ответ на утрату симбиоза с матерью, проста: восстановить его. Найти во внешнем мире нечто, что будет выполнять ту же роль, которую выполняла мать: обеспечивать безопасность, насыщение и предсказуемость, снижать необходимость в усилиях.

Симбиоз с другим человеком — первая и самая очевидная форма этой стратегии. Британский психиатр Джон Боулби разработал теорию привязанности в 1950—1960-х годах, наблюдая за детьми, разлучёнными с матерями в годы Второй мировой войны. Его вывод противоречил господствовавшим представлениям. Потребность младенца в надёжной связи с заботящимся взрослым не является производной от потребности в пище. Она самостоятельна и базова. Младенец ищет прикосновение, взгляд, голос. Ищет присутствие — постоянное, откликающееся. Ищет подтверждение того, что его крик услышан.

Эксперименты Гарри Харлоу68 с детёнышами макак-резусов стали классической иллюстрацией того же принципа. Новорождённых обезьян разлучали с матерями и помещали в клетки, где находились два суррогата. Один был обтянут мягкой тканью, но молока не давал. Другой представлял собой голую проволочную конструкцию с прикреплённой бутылочкой. Детёныши прибегали к «проволочной матери» лишь для того, чтобы быстро поесть, а всё остальное время цеплялись за тканевую. Когда их пугали громким звуком или механической игрушкой, они немедленно бросались именно к ней.

Вывод был однозначен: контакт, прикосновение, ощущение защищённости — самостоятельная потребность, не производная от кормления. Младенец ищет того, кто восстановит утраченный симбиоз, а не только источник калорий.

Младенец стремится не к «доброте», а к системе, в которой ему есть к кому прислониться. Привязанность в этом смысле есть попытка воссоздать условия, при которых Другой обеспечивает всё необходимое автоматически, без необходимости просить и объяснять. Идеальная мать, с точки зрения младенческой психики, — та, которая предвосхищает потребности: знает, когда ребёнок голоден, прежде чем он заплачет; чувствует, что ему страшно, и появляется раньше, чем страх станет непереносимым. Именно так работала материнская утроба — предвосхищающе и безусловно.

Взрослые формы той же стратегии хорошо заметны. Зависимость в романтических отношениях, при которой человек паникует в отсутствие партнёра и растворяется в нём, есть отголосок стремления к симбиозу. Страх одиночества, мучающий людей сильнее материальных лишений, понятен в этом свете. Одиночество — возвращение к моменту рождения, когда симбиоз разорвался и мир впервые стал чужим. Патологические формы созависимости, при которых человек терпит насилие, лишь бы не остаться одному, — та же стратегия, доведённая до крайности. Плохой симбиоз предпочтительнее никакого.

Симбиоз с одним человеком содержит в себе неустранимое противоречие. Другой — тоже носитель воли, также стремящийся к контролю. Он уходит, меняется, предъявляет собственные требования. Чем теснее симбиоз, тем острее уязвимость: тот, от кого зависишь больше всего, причиняет наибольшую боль. Реальный человек никогда не станет системой, предвосхищающей все потребности, по той же причине, по которой невозможно вернуться в утробу.

Масса как реализация стратегии симбиоза

Отсюда возникает логика, толкающая человека за пределы отношений двоих. Если один Другой слишком хрупок и своеволен, чтобы стать надёжной опорой, то многие, быть может, смогут ею стать. Раствориться в тысячах безопаснее, чем в одном: тысячи не уйдут все сразу, аффект толпы не откажет в отклике, общее движение не предаст. Так индивидуальная стратегия симбиоза естественно перерастает в коллективную. Психологическая логика привязанности переходит в социальную логику массы. На этом стоит остановиться подробнее.

Элиас Канетти69 в книге «Масса и власть»70 рассматривал массу как особое психофизическое состояние. В нём исчезают границы между «я» и окружающими. Человек перестаёт быть отдельным телом и становится частью единого целого — подобно тому, как капля, падая в море, перестаёт быть каплей. В массе неопределённость снижается за счёт синхронизации ожиданий.

Центральный образ Канетти — страх прикосновения. В обычной жизни мы постоянно охраняем дистанцию между собой и другими. Чужое прикосновение воспринимается как вторжение, нарушение границы, угроза. Одежда, жилище, социальные конвенции, сама структура городского пространства с его квартирами и кабинетами — всё это барьеры против нежелательного контакта. В массе происходит переворот: то, что обычно пугает, становится желанным.

Канетти описывает это как «разрядку» — момент, когда масса достигает критической плотности и все различия между людьми перестают иметь значение. Богатый и бедный, начальник и подчинённый — в массе эти различия растворяются. Остаются общее движение, общий аффект. Индивид больше не противостоит миру как автономная единица — он становится частью потока.

Масса переживается изнутри как освобождение, а не как принуждение. В ней исчезает одиночество — фундаментальное одиночество отдельного существования, которое никакие личные привязанности не устраняют до конца. Исчезает ответственность: не нужно принимать решения, когда решение принимается само, как движение общего тела. Исчезает необходимость поддерживать собственные границы — выполнять ту постоянную работу по удержанию себя как целостной единицы, которая в обычной жизни требует непрерывного усилия.

Это переживание освобождения объясняет притягательность массовых событий — от религиозных праздников до политических митингов, от футбольных матчей до рок-концертов. Люди ищут массу не ради содержания события, а ради самого состояния растворения. Фанаты ценят момент, когда «я» расширяется до «мы».

С точки зрения логики симбиоза масса читается как его коллективная форма. Она воспроизводит ключевые параметры того исходного состояния, в котором граница между субъектом и средой ещё не проведена.

В массе снижена неопределённость, потому что направление задаётся коллективом. Не нужно выбирать, куда идти: масса сама несёт. Когда все вокруг кричат от восторга или негодования, вопрос «как я должен это воспринимать?» просто не возникает.

В массе уменьшена угроза — не благодаря рациональному расчёту вероятностей, а благодаря переживаемому ощущению защищённости, которое даёт численность. Хищник не может схватить всё стадо.

В массе снижена потребность в индивидуальном усилии, потому что действие совершается само. Человек внутри неё не движет, а движется; не решает, а участвует в уже принятом решении. Субъектность передаётся целому.

Наконец, в массе резко сокращён зазор между ожиданием и реальностью — тот самый зазор, который составляет фундаментальный источник фрустрации. В обычной жизни мир постоянно не совпадает с нашими ожиданиями. В массе ожидания синхронизированы: все ждут одного и того же. Когда же это происходит — гол забит, вождь появился на балконе, музыка началась, — совпадение переживается с особой интенсивностью, поскольку это переживание разделяют тысячи других.

Религиозные собрания — от христианских богослужений до исламского хаджа — организованы как контролируемое производство массового состояния. Паломничество в Мекку, во время которого миллионы людей совершают одни и те же действия в одном месте, — возможно, наиболее масштабный регулярный опыт массы в человеческой истории. Средневековые карнавалы, описанные Бахтиным71, — другой пример: санкционированное временное растворение социальных границ.

Современные массовые мероприятия — спортивные события, музыкальные фестивали, политические митинги — продолжают эту традицию. Технологии создали новые формы. «Виртуальная масса» зрителей, одновременно смотрящих трансляцию, или пользователей социальных сетей, участвующих в вирусном распространении контента, представляет собой одну из таких форм. Состояние растворения здесь менее интенсивно, физического контакта нет, но механизм остаётся тем же: синхронизация аффекта, ощущение участия в чём-то большем, временное освобождение от индивидуальной изоляции.

Масса — не аномалия и не историческое исключение. Это коллективная форма той же стратегии, которая в младенчестве реализуется в привязанности к матери. Там симбиоз ищут с одним Другим, здесь — с анонимным множеством. Механизм один: редукция границы между собой и средой, передача контроля внешней инстанции, возвращение к состоянию, предшествующему полной индивидуации.

Здесь и открывается пространство для политической манипуляции. Лидеры, способные производить и поддерживать массовое состояние, получают огромную власть — власть, основанную не на принуждении и не на рациональном убеждении, а на удовлетворении глубинной потребности в симбиозе. Тоталитарные режимы XX века были, среди прочего, грандиозными машинами по производству массы. Парады, митинги и ритуалы становились технологиями поддержания состояния, в котором индивид растворён в целом, а целое персонифицировано в вожде. Это, однако, лишь одна из нитей, из которых сплетаются тоталитарные режимы. Экономические катастрофы, распад государственных институтов, военные поражения, идеологические традиции — всё это необходимые условия, без которых психологическая готовность к растворению в массе не конвертируется в политическую форму.

Разновидности симбиоза. Анимизм, фетишизм, реификация

Симбиоз с вещами — менее очевидная, но не менее важная форма той же стратегии. Британский психоаналитик Дональд Винникотт72 в 1950-х годах описал феномен, который назвал «переходными объектами»73. Это плюшевые медведи, одеяла, игрушки, которые маленький ребёнок не выпускает из рук, с которыми засыпает, без которых отказывается выходить из дома. Родители воспринимают это как причуду. На деле это нечто гораздо более серьёзное.

Переходный объект — не просто игрушка. Это заместитель материнского присутствия, но заместитель особого рода. В отличие от реальной матери, которая может уйти или исчезнуть из поля зрения, переходный объект всегда рядом. Его можно взять, прижать к себе, отбросить и вернуть. Он всегда остаётся одинаковым, не меняет настроения, не сердится, не отказывает. Это первая вещь, которую ребёнок переживает как «мою» в абсолютном смысле.

Винникотт заметил, что ребёнок относится к переходному объекту парадоксально. Он одновременно знает, что это всего лишь кусок ткани или плюшевая игрушка, и при этом обращается с ним так, будто он живой: сердится на него, наказывает, жалеет, разговаривает с ним. Это не патология и не непонимание. Это способ выстроить с вещью отношения, структурно подобные отношениям с матерью, но лишённые главного источника тревоги — непредсказуемости Другого.

Взрослые формы того же механизма хорошо заметны в привязанности к имуществу. Речь идёт не о желании обладать вещами ради их пользы, а о той эмоциональной связи, которая возникает с определёнными предметами. Человек владеет десятью ручками, но одна из них — «его», та, которой он пишет годами и потеря которой переживается как утрата части себя.

Фетишизм вещей74 — ощущение, что некий предмет обладает особой силой, приносит удачу, защищает, — относится сюда же. Накопительство, при котором человек не может ничего выбросить, потому что каждая вещь кажется незаменимой, — та же стратегия, доведённая до патологии.

Суть в том, что вещи, в отличие от людей, поддаются полному контролю. Они не уходят, не предают, не меняются непредсказуемо. Мир вещей — это попытка построить маленький остров стабильности посреди хаоса социального и природного мира.

Анимизм75 — наделение природы и вещей человеческими свойствами, волей, намерениями и способностью откликаться — выглядит противоположностью фетишизации вещей, но в своей основе родственен ей. Для архаического сознания река — не просто поток воды, подчиняющийся законам гидродинамики. Она может рассердиться и затопить деревню. Может смилостивиться и дать хороший улов. С ней можно договориться: принести жертву, произнести заклинание, выполнить ритуал. Лес, гора, солнце, инструмент — всё наделяется способностью действовать, откликаться, вступать в отношения.

Это кажется нам наивным и давно преодолённым. Между тем мы ругаем компьютер, когда он «зависает», словно он делает это назло. Гладим машину, когда она заводится после долгих попыток, словно благодарим её за услугу. Говорим «море зовёт», «город поглощает», «история мстит», как будто за этими словами стоят субъекты с намерениями. Анимизм не исчез — он ушёл в метафоры, но его устройство осталось прежним.

Мир, наделённый волей и способностью откликаться, — это мир, с которым можно установить симбиотические отношения. С рекой, которая просто течёт по законам физики, не договоришься. С рекой, у которой есть дух и настроение, договориться можно. Мир становится менее чужим, более похожим на материнскую утробу: он требует от нас не борьбы со слепыми силами, а коммуникативных действий.

Здесь обнаруживается неожиданная связь, перебрасывающая мост от индивидуальной психологии к социальной теории.

Реификация76 — превращение отношений между людьми в свойства вещей — и фетишизация — наделение вещей социальными, почти сверхъестественными свойствами — представляют собой два феномена, которые Карл Маркс и Дьёрдь Лукач77 анализировали как специфику капиталистического общества. Маркс показывал, как деньги, являющиеся всего лишь знаком общественных отношений, начинают восприниматься как сила, способная «рождать» новые деньги. Лукач описывал, как при капитализме дружба, любовь и творчество принимают форму товарных отношений — калькулируемых, отчуждённых, овеществлённых.

Оба видели в этом патологию капитализма, которую коммунистическое общество должно и может преодолеть, вернув людям способность относиться к людям как к людям, а к вещам — как к вещам. Но взгляд сквозь призму предложенной здесь концепции даёт иную, гораздо менее оптимистичную картину.

Реификация и фетишизация — не исторические аномалии, порождённые капитализмом. Это психологические механизмы, укоренённые в самом способе, при помощи которого человеческая психика справляется с утратой симбиоза. Мы не просто живём в мире вещей и людей, нейтрально взаимодействуя и с теми, и с другими. Мы пытаемся выстроить с этим миром — с вещами, людьми, природой — симбиотические отношения, потому что однажды такие отношения у нас уже были. Они записаны в структуре мозга как базовая модель, и мы бессознательно стремимся воссоздать их.