Происхождение Левиафана. Биологические и интеллектуальные источники социальной власти

Первая ошибка предсказания

Напрашивается очевидное возражение. Новорождённый ничего сознательно не помнит17. Никто из нас не может вызвать в памяти момент рождения, реконструировать его как событие. Как же перинатальный шок, не сохранившийся в памяти, может влиять на всю последующую жизнь? Ответ даёт современная нейробиология, меняющая смысл самого понятия памяти.

Мозг плода активен задолго до рождения18. Примерно к 28-й неделе беременности фиксируются устойчивые реакции на звуки, в частности на голос матери. К 32-й неделе появляются реакции на свет. Если направить яркий источник света на живот беременной, плод отворачивается. Вкус амниотической жидкости меняется в зависимости от того, что ест мать, и плод реагирует на эти изменения — заглатывает жидкость активнее, если вкус «приятен». Следовательно, сенсорные системы уже работают, обрабатывают информацию и формируют предпочтения.

Нейронные связи выстраиваются с огромной скоростью. В пиковые периоды внутриутробного развития образуется примерно 250 тысяч нейронов в минуту19. Нейроны мигрируют в нужные области мозга, выпускают аксоны и дендриты, образуют синапсы. Конфигурация этих связей зависит от того, какие сигналы поступают извне. Мозг учится ещё в утробе, и все последующие нейросети будут надстройками над этой первичной сетью.

Новорождённые узнают голос матери и предпочитают его всем остальным голосам20. Если беременная женщина регулярно слушала определённую мелодию, младенец успокаивается, услышав её вновь. В первые дни жизни груднички лучше различают фонемы родного языка, чем фонемы чужих языков. Языковая среда воспринималась и обрабатывалась ещё до рождения. Обучение — то есть формирование нейронных паттернов на основе сенсорного опыта — происходит задолго до того, как ребёнок выходит в мир.

Современная теория предиктивного кодирования предлагает своеобразное объяснение работы психики. Мозг — не пассивный приёмник информации, который лишь регистрирует сигналы и реагирует на них. Мозг — машина прогнозирования, активная система, опережающая реальность.

Работает это так. Мозг постоянно строит внутренние модели мира — представления о том, каким он должен быть и что произойдёт в следующий момент. Когда поступает новый сигнал, мозг сравнивает его с предсказанием. Если сигнал совпадает с предсказанием, можно продолжать действовать. Если же он расходится с ним, возникает ошибка предсказания. Это сигнал тревоги и требование обновить модель мира или изменить поведение.

Вся активность мозга, согласно теории предиктивного кодирования, направлена на то, чтобы свести ошибки предсказания к минимуму. Мозг либо обновляет внутреннюю модель, чтобы она лучше соответствовала реальности, либо инициирует действие, изменяющее реальность в соответствии с моделью. Эти два процесса — две стороны одного и того же. Мы постоянно пытаемся либо понять мир, либо переделать его.

Первая предиктивная модель формируется на основе внутриутробного опыта. Она не формулируется словами, не существует в виде явного образа или воспоминания, но действует. Она записана в архитектуре нейронных связей и утверждает, что мир стабилен, температура постоянна, питание непрерывно, опасности нет, а усилия не требуются. Всё необходимое обеспечивается само собой.

Рождение — масштабное опровержение базовой модели21. Это ошибка предсказания такого калибра, что простым обновлением модели не обойтись, поскольку одновременно изменилось всё — температура, способ питания, характер среды, наличие контакта, степень защищённости. Слишком много параметров рухнуло в один момент. Модель оказалась полностью несовместимой с новой реальностью.

Обновление модели всегда происходит локально. Корректируется тот параметр, который дал ошибку, остальные остаются нетронутыми. Так предиктивная машина работает в норме — посредством точечной подстройки, а не полной перезаписи. Первая же модель бытия никогда не обновлялась, поскольку существовала до первой ошибки, то есть до рождения, и не прошла ни одного цикла коррекции. Первая модель не стирается и не вытесняется более точной. Она становится фундаментом, исходной точкой, относительно которой оценивается всё последующее. Мы не помним утробу сознательно и не можем её описать. Но наш мозг откалиброван относительно неё. Внутриутробная модель мира — нулевая точка, от которой отсчитывается всё остальное.

Удобная аналогия — операционная система компьютера. Прикладные программы не «видят» её кода и работают с ней посредством интерфейсов, не имея прямого доступа к этому коду. Тем не менее они полностью от неё зависят. Если операционная система задаёт определённые правила работы с памятью и файлами, все приложения вынуждены им следовать.

Каждая версия модели сохраняется до следующей значимой ошибки предсказания — до момента, когда реальность расходится с ожиданием настолько, что точечной коррекцией уже не обойтись. Тогда версия 1.1 становится версией 1.2. Но все эти версии — надстройки над одним и тем же фундаментом 1.0. Патчи меняют поведение системы, но не переписывают её ядро.

Психология накопила достаточно наблюдений, чтобы описать, как перинатальное ядро обрастает последующими обновлениями. Зигмунд Фрейд представил развитие ребёнка как последовательность стадий — оральной, анальной и фаллической23. В рамках предиктивной логики это деление приобретает неожиданное применение. Тело становится источником первых серьёзных ошибок предсказания. При отлучении от груди питание, которое всегда было тёплым и поступало немедленно, вдруг исчезает. Модель 1.0 даёт сбой, и система обновляется до версии 1.1. При приучении к горшку оказывается, что собственное тело не полностью находится в твоей власти, а общество предъявляет к нему требования. Запускается версия 1.2.

Эрик Эриксон24 добавил к этому общественное измерение. Первый день в детском саду, школа, подростковый кризис — каждый из этих переходов становится моментом, когда действующая версия модели перестаёт справляться с реальностью. Джон Боулби25 показал, что разлучение с матерью даже на короткое время для младенца — не обычное неудобство, а крушение базового предсказания. Система экстренно перезаписывает этот параметр. Каждая такая точка бифуркации26 в нашей жизни отмечает момент, когда мир перестаёт вести себя так, как предписывала ему модель.

Русская физиологическая школа нашла для этого механизма точное слово. Иван Сеченов27 доказывал, что мозг не ограничивается реакцией на раздражители. Он активно тормозит одни реакции, пропуская другие. Старые паттерны не исчезают — они подавляются. Пласт жизни не стирается, а уходит под следующий пласт.

Алексей Ухтомский28 пошёл дальше и ввёл понятие доминанты — устойчивого очага возбуждения, который притягивает к себе всю остальную нервную активность и переформатирует под себя поступающие стимулы. Разумеется, механизм, описанный Ухтомским, отличается от механизма теории предиктивного кодирования. Но функциональный результат в обоих случаях описан сходным образом. Господствующий паттерн не вытесняется новыми раздражителями, а ассимилирует их. Эти два описания можно считать взаимодополняющими. Одно задаёт вероятностную архитектуру ожиданий, другое объясняет устойчивость активационных приоритетов. В таком случае перинатальная конфигурация выступает кандидатом на роль первой и наиболее укоренённой доминанты. Она сформировалась раньше всех остальных, в период максимальной нейропластичности20, и любой последующий опыт встречает уже организованное поле.

Человек, переживший сильный стресс, начинает буквально видеть мир сквозь его призму — доминанта29 фильтрует реальность. Версия 1.1 не заменяет версию 1.0, а становится новой доминантой поверх старой, пока следующий стресс не запустит очередное обновление.

Вечный зазор между идеальной моделью и реальностью

Из сказанного следует вывод, который определяет наше понимание психики и, как станет ясно далее, социальной истории.

После рождения базовая модель, согласно которой мир безопасен, стабилен, насыщен и не требует усилий, уже никогда не совпадает с реальностью. Внешний мир отныне содержит неопределённость, нехватку и угрозу и всегда требует того или иного действия, хотя бы в форме сознательного бездействия. Питание не поступает само — его нужно добывать. Температура колеблется, защита не бывает абсолютной. Чтобы выжить, необходимо двигаться, искать, сопротивляться.

Пока существует внешний мир, он будет оставаться неопределённым и требующим усилий. Зазор между первичным неявным ожиданием — мир устроен так, что усилия излишни, — и актуальным опытом — мир устроен так, что без усилий не выжить, — неустраним. Вернуться в утробу невозможно. Невозможно и изменить базовую модель, записанную в архитектуре мозга в период максимальной нейропластичности30. Новые этажи жизни надстраиваются поверх фундамента. Никакой психотерапевт не способен добраться до нижних слоёв психики и распутать нейронные сети до первых узоров.

Любая модификация первичной модели порождает её новую версию. Эта версия становится господствующей и задаёт новые предсказания, но они действуют лишь до первой значимой ошибки. Поэтому перемены всегда становятся для нас источником стресса.

Зазор создаёт непрекращающееся напряжение. Это напряжение не патологическое, а неотъемлемое. Оно служит не признаком болезни или травмы, а условием существования. Напряжение представляет собой разницу между предсказанием и реальностью, между тем, «как должно быть», и тем, «как есть». Пока существует разница, сохраняется и напряжение. А разница существует всегда.

Без этого напряжения нет мотивации к действию. Полное совпадение модели и реальности — термодинамическое равновесие, которое для живого организма означает смерть. Организм, ожидания которого идеально совпадали бы с реальностью, не имел бы оснований действовать: нет рассогласования — нет сигнала к движению, поиску или изменению. Нулевая ошибка предсказания означает, по существу, нулевую мотивацию. С этой точки зрения постоянный зазор — не несчастье, от которого нужно избавиться, а структурное условие всякой деятельности живого существа. Работа возможна лишь там, где существует рассогласование.

Впрочем, напряжение не может бесконечно оставаться высоким. Оно требует разрядки. Организм, постоянно пребывающий в состоянии сильного напряжения, разрушается: нарушается работа надпочечников, повреждаются нейроны, страдает иммунная система. Поэтому избыточное напряжение должно сбрасываться.

Разрядка возможна только посредством действия, понимаемого широко. Это может быть физическое поведение, когнитивная перестройка или изменение интерпретации происходящего. Действием в данном случае становится всё, что снижает ошибку предсказания и делает мир хотя бы немного более похожим на то, каким он «должен быть» согласно базовой модели. Такое действие увеличивает предсказуемость мира и усиливает контроль над обстоятельствами.

Какова краткая формула фундаментальной динамики человеческого существования?

перинатальная утрата пассивного контроля (рождение) →

постоянное напряжение (зазор между моделью и реальностью) →

стремление к активному контролю (действие, направленное на

минимизацию зазора).

Это стремление к активному контролю над обстоятельствами существования мы называем в этой книге волей к власти31. Концептуально это понятие оправданно. Однако здесь мы вступаем на территорию, где у читателя неизбежно возникают негативные философские ассоциации. Поэтому понятие воли к власти требует осторожного истолкования.

Ответ на возможные возражения

Первое предсказуемое возражение звучит так: сводить религию и политические идеалы к биологии — значит обесценивать их моральное содержание. За образом Царства Божьего стоит реальная борьба с несправедливостью. За социалистической утопией — реальное страдание реальных людей. Объяснять всё это «тоской по плаценте» — значит не анализировать, а издеваться.

Возражение это кажется сильным, но держится на допущении, которое современная наука не поддерживает. Допущение таково: есть биология — и есть мораль, и это два разных «царства». Биологическое объяснение морального явления автоматически упраздняет его независимое этическое содержание. Но именно это разделение и есть ошибка. Это показал Роберт Сапольски на материале нескольких десятилетий нейробиологических, эндокринологических и приматологических исследований. Когда человек совершает моральный поступок — жертвует собой, защищает слабого, отказывается от выгоды ради принципа, — это одновременно и нейрохимия, и эволюционная история, и культурный контекст, и личная биография, и то, что сам человек называет свободным выбором. Всё это существует не вместо друг друга, а в одной неразрывной системе.

Редукция — это когда один уровень описания упраздняет другой. Здесь этого нет. Прослеживание связи между базовым переживанием и культурной формой его выражения — не редукция, а трассировка32. Испуганный человек не перестаёт быть испуганным оттого, что мы описали нейрохимию страха. Моральный идеал не перестаёт быть моральным оттого, что мы указали на его эмоциональный источник.

Рай и бесклассовое общество — не псевдонимы утробы и не сознательные метафоры, которые кто-то намеренно построил по её образцу. Это идеологические формы, в которые отлилось напряжение, неустранимое после рождения. Образы структурно совпадают с утробным состоянием не потому, что их авторы думали о плаценте, а потому, что напряжение, которое они пытались снять словом и образом, имеет именно такую форму: нет нужды, угрозы, усилия, всё необходимое дано.

Рассуждение о том, что религия есть метафора воспоминания о «жизни до жизни», предполагает особое понимание метафоры. Здесь и везде в книге метафора понимается в лакоффовском смысле33: не как риторический приём, а как бессознательная когнитивная структура, посредством которой организуется опыт34. Мы не выбираем метафоры, которыми думаем, — они встроены в архитектуру мышления раньше, чем мышление успевает себя осознать.

Второе возражение: если базовая модель неизменна, человек обречён — никакого нравственного прогресса нет и быть не может. Но это возражение путает уровни анализа. Утверждение о неизменности базовой нейронной конфигурации относится к индивидуальному организму. Утверждение о нравственном прогрессе — к коллективной исторической динамике. Это не противоречие: это разные масштабы описания одной и той же реальности. Отмена рабства — факт коллективной моральной эволюции, и он совершенно не противоречит тому, что мозг каждого отдельного человека, в том числе аболициониста35, был откалиброван в ходе перинатального перехода. Первое происходит на уровне институтов, норм и языка. Второе — на уровне нейронной архитектуры.

Третье возражение: если человек есть машина минимизации ошибки предсказания, откуда берётся самопожертвование — отказ от собственного контроля ради другого? Между тем вопрос поставлен в ложных координатах. Человек, для которого благополучие другого встроено в базовую модель мира, минимизирует ошибку именно тогда, когда жертвует собой. Для матери, бросающейся под машину ради ребёнка, это не отказ от логики предсказания — это её прямая реализация.

Здесь важно зафиксировать, что остаётся вопросом: почему и как именно чужое благополучие занимает в иерархии моделей место выше собственного выживания. Ответ — посредством истории конкретного человека, привязанности, всего того, что записывалось в архитектуру с первых дней жизни, — принципиально небыстрый. Он не снимает вопрос, а указывает направление. Модель, которая утверждает «ребёнок в безопасности», важнее модели, которая утверждает «я в безопасности». Иерархия моделей — не данность природы, а результат всей истории конкретного человека. Биология задаёт архитектуру: спасение рода важнее спасения индивида. Что именно в неё записано, определяет жизнь.

Наконец, самое глубокое возражение — об упразднении свободы воли. Оно предполагает, что существует только одно её понимание: воля как беспричинная первопричина, как способность действовать вне любой детерминации. «Чего хочу, то и делаю». Именно в этом духе понимается воля в традиции, к которой апеллируют и критики детерминизма, и персонажи Достоевского.

Но это понимание само по себе требует защиты — и не получает её. Воля, выпадающая из любой причинно-следственной цепи, есть не свобода, а произвол. Хуже того, она необъяснима даже для самого субъекта: если мой выбор ничем не обусловлен, то он в равной мере не обусловлен и мной самим.

Второе понимание принципиально иное: воля погружена в систему — психологическую, социальную, биологическую — и именно посредством неё действует, а не вопреки ей. Свобода здесь — не отсутствие детерминации, а способность действовать из глубины собственной иерархии моделей, а не под давлением внешнего стимула. Человек, заслонивший чужого ребёнка, свободен не потому, что вышел за пределы своей истории, а потому, что в критический момент действовал из самого глубокого её ядра.

Базовое стремление к контролю

Мозг как предиктивная машина

Принцип свободной энергии36, сформулированный Карлом Фристоном37, утверждает: вся активность мозга, от простейших рефлексов до сложнейших интеллектуальных операций, направлена на сокращение неопределённости. Мозг устроен так, чтобы предсказывать мир как можно точнее. Чем точнее предсказание, тем меньше расхождение между ожиданием и реальностью и тем выше шансы на выживание.

Когда предсказание не сбывается и возникает ошибка, система должна на неё отреагировать. Игнорировать её нельзя, ибо накопление ошибок означает, что внутренняя модель реальности всё дальше расходится с самой реальностью, а это ведёт к гибели. Но реагировать можно двумя способами.

Первый — обновить внутреннюю модель. Изменить ожидания так, чтобы они лучше соответствовали реальности. Если я ожидал тепла, вышел без куртки и замёрз, я обновляю модель: в это время года на улице холодно. В следующий раз предсказание будет точнее. Фристон называет это перцептивным выводом38. Это обучение как адаптация внутренних представлений к внешней реальности. Мир остаётся таким, какой он есть, а меняюсь я.

Второй способ — изменить реальность так, чтобы она соответствовала модели. Если я ожидал тепла, а на улице холодно, я могу надеть куртку или разжечь огонь. Ошибка предсказания не исчезает, но я сделал мир таким, каким ожидал его увидеть. Это активный вывод39 — изменение мира в соответствии с собственными ожиданиями.

Оба процесса — обучение и действие — решают одну задачу: свести ошибку предсказания к минимуму. Иными словами, принять мир и приспособиться к нему либо переделать мир под себя.

Эти два способа соответствуют двум стратегиям существования, которые можно назвать «дорогой Гегеля»40 и «дорогой Маркса»41. Гегелевская программа постижения разума в истории тяготеет к перцептивному полюсу, марксова программа переделки мира — к активному. Разумеется, ни тот, ни другой не сводится к одному из этих векторов: у Гегеля есть своя логика движения через противоречие, у Маркса — своя теория понимания как условия изменения. Но как контрастная пара двух жизненных стратегий — принять мир или переделать его под себя — эта пара имён работает.

Оба пути в равной мере являются стратегиями контроля. Решать проблему голода можно, отправившись на охоту, а можно, научившись обходиться меньшим. Справляться с тревогой можно, завоевав безопасное положение в мире, а можно с помощью медитативной практики, снижающей требовательность к миру. Европейская традиция, от Гомера до Ницше, часто принижала второй путь, описывая его как слабость, пассивность, отсутствие воли. Но это моральная предвзятость, а не нейрофизиологический факт. С точки зрения механизма минимизации ошибки предсказания оба пути равнозначны и в равной мере требуют работы. Аскет, годами вырабатывающий безразличие к внешнему, совершает не меньший труд воли, чем завоеватель, покоряющий соседние земли. Просто вектор его воли направлен внутрь, а не наружу.

Нейрохимия стремления к контролю

Механизм предсказания, сравнения и коррекции реализован в биохимии. Его материал — нейромедиаторы42, рецепторы, электрические импульсы. Четыре молекулы показывают, как нейрохимия и контроль над обстоятельствами существования связаны между собой.

Дофамин принято называть «гормоном удовольствия» или «молекулой счастья». Популярная психология рисует следующую схему: приятное действие, награда, выброс дофамина, ощущение удовольствия. Современные исследования эту схему разрушили. Дофамин — молекула предвосхищения, а не удовольствия. Его запускает не сама награда, а её ожидание.

Система включается ещё до получения поощрения и решает, стоит ли игра свеч. Когда мы предсказываем результат и контролируем ситуацию, возникают мотивация и энергия. Когда контроль утрачен и усилия ни к чему не ведут, система отказывает. Это переживается как апатия, неспособность испытывать удовольствие, а в крайних случаях — как депрессия.

Для нас интересно состояние выученной беспомощности43. В классическом эксперименте Мартина Селигмана44 собак помещали в клетку и подвергали ударам тока, от которых невозможно было спастись. После нескольких сессий животных переносили в другую клетку, где достаточно было перепрыгнуть барьер, чтобы избежать тока. Однако собаки не пытались сделать это: они ложились и пассивно терпели боль. Они уже усвоили, что их действия ни на что не влияют, и это понимание их парализовало. По существу, это дисфункция дофаминовой системы. Если связь между действием и результатом разрушена, мозг перестаёт мотивировать к действию.

Человеческая депрессия во многих случаях выстроена по той же схеме. Хроническая неспособность контролировать важные обстоятельства жизни — безработицу, унизительные отношения, нищету, социальную изоляцию — порождает выученную беспомощность. Это состояние реализуется как дисфункция дофаминовой системы и переживается как утрата смысла и способности радоваться, которые нейробиология соотносит не с одним нейромедиатором, а с комплексом нарушений, включающим дофаминовую и норадреналиновую системы, а при затяжном течении — и нейровоспаление, и изменения в гиппокампе.

Кортизол и норадреналин45 — гормоны стресса. Они выделяются, когда организм фиксирует угрозу или потерю контроля. Тело переходит в аварийный режим: сердце бьётся чаще, мышцы напрягаются, кровь насыщается глюкозой. Иммунная система временно подавляется. Долгосрочная защита от инфекций временно подавляется, потому что в данный момент она менее важна, чем немедленная реакция на угрозу. Пищеварение замедляется: в аварийном режиме оно уступает приоритет двигательным и сенсорным системам.

Острый стресс вызывает адаптивную реакцию. При встрече с хищником выброс кортизола и норадреналина даёт энергию для бегства или борьбы. Перед экзаменом тот же механизм мобилизует внимание студента. Работает механизм, отточенный миллионами лет эволюции.

Но хронически повышенный уровень кортизола — катастрофа для организма. Это признак того, что ошибка предсказания не устраняется, что система не может ни обновить модель — принять ситуацию, — ни изменить реальность — восстановить контроль. Длительный стресс буквально разрушает организм. Повреждаются нейроны гиппокампа — области мозга, отвечающей за память и обучение, истощается кора надпочечников, повышается риск сердечно-сосудистых заболеваний, подавляется иммунитет, нарушается сон, ускоряется старение. Стресс — нейрохимический маркер утраты контроля. Не тяжесть обстоятельств определяет его уровень, а степень власти над ними. Человек с трудной работой, но с автономией в принятии решений, испытывает меньше стресса, чем тот, у кого работа легче, зато контроля нет никакого. Контроль — нейрофизиологическая необходимость, а не роскошь.

Серотонин46 связан с ощущением статуса и положения в иерархии. У доминантных приматов его уровень в мозге значительно выше, чем у подчинённых. Если искусственно повысить уровень серотонина у низкоранговой особи, её поведение меняется. Она держится увереннее, проявляет инициативу. И другие особи начинают воспринимать её иначе и реагировать на неё как на более доминантную. Обратное тоже верно. Стоит доминантной особи утратить статус, как уровень серотонина у неё падает. Статус влияет на серотонин, но и серотонин влияет на поведение, которое определяет статус. Связь двунаправленная.