Происхождение Левиафана. Биологические и интеллектуальные источники социальной власти

Вывод отсюда безрадостен для марксизма. Маркс и Лукач выступили с критикой того, что является не извращением человеческой природы капитализмом, а фундаментальным способом, при помощи которого психика организует отношения с миром. Критиковать реификацию и фетишизацию — всё равно что критиковать дыхание. Можно требовать дышать «правильно», но дыхание будет происходить по законам физиологии, а не по моральным предписаниям. Стремление к симбиозу с людьми, вещами, природой, абстракциями — прямое следствие катастрофы рождения и устройства предиктивного мозга, а не случайная черта психологии, исправимая сменой общественного строя.

Тепло холодных чудовищ

Здесь уместно остановиться и посмотреть, как тот же механизм работает не в психологии отдельного человека, а в коллективной жизни — в том, что социология называет большими социальными формами.

Фердинанд Тённис78 в 1887 году провёл различие, которое до сих пор остаётся одним из самых точных описаний человеческого опыта социальности. Gemeinschaft — община, общность — это тип связи, основанный на непосредственном, тёплом, личном контакте: семья, деревня, религиозная община, где все знают друг друга по имени, где отношения целостны и не сводятся к функции. Gesellschaft — общество, ассоциация — это тип связи, основанный на договоре, расчёте, функциональной роли: город, рынок, государство, где люди связаны не теплом, а пользой, не лицом, а контрактом.

Тённис не только описывал два типа социальной организации. Он фиксировал потерю. Модернизация — это движение от Gemeinschaft к Gesellschaft, от тепла к холоду, от лица к функции. И это движение переживается людьми не как нейтральное изменение, а как утрата чего-то жизненно важного.

Почему это происходит, теперь понятно. Gemeinschaft структурно ближе к симбиозу: в ней Другой предсказуем, отношения устойчивы, принадлежность безусловна. Gesellschaft — это мир, в котором каждый связан с каждым только посредством функции, где связь разрывается, как только исчезает её основание. Это холодный мир, мир высокой ошибки предсказания, в котором симбиоз структурно невозможен.

И вот здесь начинается самое интересное. Психика, лишённая живого симбиоза, не примиряется с его отсутствием. Она делает с холодными абстракциями то же самое, что архаическое сознание делало с рекой и лесом: наделяет их теплом, волей, лицом. Анимизирует их.

Нация — абстракция. Никто никогда не встречал нацию лично, не пожимал ей руку, не смотрел ей в глаза. Нация — это воображаемое сообщество, как точно сформулировал Бенедикт Андерсон79: миллионы людей, которые никогда не узнают друг друга, но переживают свою связь как реальную, тёплую, органическую. Поэтому Андерсон подчёркивал, что нация воображается не как холодная ассоциация по интересам, а как глубокое горизонтальное товарищество — почти как семья80. Нация анимирована: у неё есть характер, судьба, достоинство, которое можно оскорбить, честь, которую нужно защищать. С ней можно установить симбиотические отношения: служить ей, раствориться в ней, умереть за неё.

Государство — ещё более холодная абстракция: аппарат принуждения, бюрократическая машина, система процедур. Но психика неизбежно его реифицирует и фетишизирует. Государство начинает восприниматься как существо с волей, намерениями, способное проявлять заботу или враждебность. «Государство нас бросило», «Родина-мать зовёт», «Отечество в опасности» — это не просто риторика. Это анимистические формулы, в которых абстракция наделяется материнскими свойствами: она может защитить или предать, накормить или бросить голодать, принять в объятия или изгнать.

Флаг функционирует в психике своих носителей схожим образом с тем, что Винникотт описывал как переходный объект. Он не просто символ, а носитель аффекта, материальный якорь принадлежности к целому, которое иначе остаётся абстракцией. Это, конечно, аналогия, а не тождество механизмов: флаг встроен в систему коллективных идентичностей, формируемых политикой, образованием и историей, а острота реакции на его осквернение имеет несколько параллельных объяснений. Но то, что эти объяснения сходятся в одной точке — аффективная нагрузка объекта несоразмерна его материальной природе, — говорит о чём-то реальном в самом устройстве символической принадлежности.

Партия, церковь, корпорация, футбольный клуб — все эти институты проходят один и тот же путь в психике своих членов. Сначала возникает функциональная ассоциация, холодная Gesellschaft. Затем, если институт достаточно умело производит символы, ритуалы и нарративы, происходит анимация: у него появляются «душа», «дух», «миссия». Наконец возникает симбиоз: человек начинает переживать принадлежность к институту как часть собственной идентичности, а угрозу институту — как угрозу самому себе.

Тённис видел в движении от Gemeinschaft к Gesellschaft трагедию модерна и надеялся на возможность восстановления утраченной общности. Но сквозь призму предложенной здесь концепции его диагноз требует уточнения. Проблема не в том, что модерн разрушил тёплые общности и заменил их холодными ассоциациями. Проблема в том, что психика не умеет жить в холоде и неизбежно согревает любую доступную поверхность. Когда живой общины нет, её функцию берёт на себя нация. Когда нации недостаточно — партия, вождь, идеология. Анимизация не прекращается, она только меняет объекты.

Это бросает неожиданный свет на один из тревожных парадоксов современности. Модернизация создаёт общества с высокой функциональной эффективностью и низкой аффективной насыщенностью — тип Gesellschaft, описанный Тённисом. Психика, не находящая в таком обществе органических симбиотических форм, не примиряется с их отсутствием. Она ищет и находит горячие заменители: национализм, харизматических лидеров, тоталитарные движения. Это гипотеза, а не закон: связь между атомизацией и ростом популистских форм эмпирически неоднозначна и опосредована множеством факторов — экономическим неравенством, институциональным доверием, историческими традициями. Но сам механизм — психика анимирует доступные ей холодные структуры — достаточно универсален, чтобы рассматривать его как одну из несущих опор объяснения. Модерн не убивает потребность в симбиозе. Он только лишает её привычных объектов и тем самым делает её менее управляемой.

Организационный материализм

Подведём промежуточный итог. Человек рождается в ситуации утраты симбиоза с матерью, когда привычная реальность утробы оборачивается предсказательной ошибкой мозга. Рождение впервые ставит организм в ситуацию, в которой выживание требует действия или бездействия, а вся жизнь определяется базовым стремлением к контролю над обстоятельствами жизни.

Зазор между моделью и реальностью порождает непрекращающееся напряжение. Это напряжение — не патология, а норма, конститутивное свойство человеческого существования. Без него не было бы мотивации к действию. Напряжение требует разрядки, а разрядка возможна только посредством действия или бездействия, направленных на сокращение зазора, то есть на установление контроля или возникновение его ощущения. Это стремление мы назвали волей к власти.

«Власть» здесь — не политологическая категория. Это не обязательно власть над другими людьми, хотя и это тоже. Это способность определять условия собственного существования, делать мир более предсказуемым, безопасным, отвечающим потребностям. Младенец, который научился дотягиваться до погремушки, осуществляет волю к власти, расширяя зону контроля. Крестьянин, возделывающий своё поле, осуществляет волю к власти, ибо он преобразует дикую природу в источник предсказуемого пропитания. Учёный, разгадывающий загадку природы, осуществляет волю к власти, переводя непонятное в понятное, хаос — в порядок, непредсказуемое — в предсказуемое. Тиран, завоёвывающий соседние земли и подчиняющий их население, тоже осуществляет волю к власти, но это лишь одна из её форм, и далеко не самая распространённая в повседневной жизни большинства людей.

Особого внимания заслуживает пассивная форма той же воли. Аскет, отказывающийся от имущества, дзен-монах в медитации, стоик, культивирующий безразличие к внешним обстоятельствам, — все они осуществляют волю к власти, но направляют её по противоположному вектору. Не расширение зоны контроля над миром, а сужение зависимости от него. Зазор между ожиданием и реальностью можно закрыть, переделав реальность, но можно и упразднить само ожидание. Это не капитуляция перед миром, а радикальная стратегия его нейтрализации. Пассивный контроль — не отсутствие воли к власти, а её особая форма.

Все эти действия — от самых простых до самых сложных — имеют общую структуру: они направлены на то, чтобы сократить разрыв между тем, «как должно быть» согласно базовой модели, и тем, «как есть» согласно текущему опыту. Они стремятся сделать мир хотя бы немного более похожим на материнскую утробу — не буквально, конечно, а функционально: более безопасным, более предсказуемым, более отзывчивым на потребности.

Мы подробно описали стратегию симбиозов как наилучшую для установления контроля. Она невероятно расширяет возможности человека. Копьё увеличивает длину руки. Лошадь увеличивает скорость передвижения. Язык и медиа раздвигают пределы мира, расширяя нервную систему.

Коллектив, в который включается человек, является самым ярким примером расширения его индивидуальных качеств и увеличения его возможностей. Человек способен устанавливать симбиотические связи не только с вещами и животными, но и с Другими и коллективами. И это укоренено в его нейрофизиологии.

Мы постарались детально рассмотреть естественно-научные вопросы, чтобы не оставаться на уровне интуиций и метафор. Мозг был описан как предиктивная машина, находящаяся в постоянном режиме сравнения своей модели реальности с поступающей в него информацией о внешнем мире. Нейрохимические процессы обеспечивают обработку информации, система эмоций — реакции тела. Такова модель человека как атома социального мира. Он приходит в мир с волей к власти.

Рождение социального мира

Другой человек имеет собственные цели, и они могут совпадать с моими — тогда кооперация естественна и выгодна обоим. Но цели могут и не совпадать, и тогда мы становимся конкурентами в борьбе за ограниченный ресурс. Другой вообще может оказаться потенциальным агрессором. Разногласие неизбежно. В этом заключается фундаментальная амбивалентность социального существования. Другой одновременно является ресурсом и угрозой. Как люди решают проблему Другого? Как превращают потенциальную угрозу в ресурс? Как координируют действия множества воль, каждая из которых хочет своего? Проблему Другого люди решают с помощью институционализации неформальных связей и создания институтов.

Эпизоды взаимодействия превращаются в паттерн. Случайность становится регулярностью. Взаимодействие оформляется в отношение — устойчивую связь, которая сохраняется между конкретными встречами и определяет характер будущих взаимодействий. Появляется группа со своими правилами, ролями, общей памятью. Новичок, присоединяясь к ней, застаёт всё это уже готовым. Он не участвовал в выработке правил, но обязан им следовать, если хочет остаться в группе. Правило становится традицией, традиция — надындивидуальной реальностью, которая воспроизводится независимо от желаний и понимания отдельных людей. Это и есть институционализация — процесс, в ходе которого созданное людьми обретает независимое существование.

Социальный мир реален в своих последствиях. Институты определяют, что возможно, а что запрещено. Позиции дают власть или отнимают её. С социальным миром нужно считаться так же, как с физическим, хотя природа этой реальности качественно иная.

Одни институты позволяют координировать действия десятка людей — и только. Другие способны связать тысячи, затем миллионы, затем целые цивилизации. Разница между ними заключается в том, насколько масштабируемым оказывается предложенное решение и насколько далеко оно способно протянуть нить координации — в пространстве, во времени, поверх границ языка и крови.

Это различие — один из ключевых факторов, определяющих могущество обществ и их уязвимость. То, какие общества строят империи, а какие становятся их провинциями, зависит от множества переменных — экологических, демографических, технологических — и нередко от прихоти обстоятельств. Но масштабируемость координации занимает среди них особое место: она определяет, способно ли общество вообще реализовать свои ресурсы или они останутся нераскрытым потенциалом. Эту логику, опираясь на обширный сравнительно-исторический материал, систематически разработал Майкл Манн, ставший классиком исторической социологии.

Манн прочитал тысячи исторических книг, написал несколько томов, деконструировал понятие общества и реконструировал его заново — и в конечном счёте сделал обманчиво простой вывод: историю двигают организационные технологии. Не идеи сами по себе, не классовая борьба, не геополитика и не способ производства, а способы координации людей. Кто сумел организовать больше людей на большей территории с большей интенсивностью и на более долгий срок, тот и определяет облик эпохи.

Идеи или производственные отношения важны в той мере, в какой они воплощены в организационных формах. Идея равенства перед Богом стала исторической силой не в момент своего высказывания, а когда Церковь превратила её в иерархию, канон и дисциплину. Классовый интерес стал движущей силой революции не в момент осознания, а когда породил партию. Поэтому манновский ответ на вопрос «что движет историей?» точнее формулировать не как замену прежних объяснений, а как указание на тот уровень, где они обретают силу: не идея и не класс сами по себе, а способность организовать людей вокруг идеи или экономического интереса.

Эта модель движущих сил истории вполне материалистична, потому что в её центре не сознание, а инфраструктура. Дороги, по которым движутся армии и товары. Логистика снабжения, без которой ни одна империя не протянет дольше нескольких месяцев. Бухгалтерский учёт, позволяющий торговцу в Генуе отслеживать должников в Антверпене. Плотный строй римского легиона, превративший крестьян в непобедимую машину. Церковная иерархия, связавшая Ирландию с Сирией общей верой и общей организацией. Кредитные инструменты, позволившие венецианским банкирам финансировать крестовые походы. Всё это — конкретные способы заставить множество людей действовать согласованно.

Но за каждым таким успехом стоят десятки организационных экспериментов, не доживших до учебников истории: империи с разветвлённой бюрократией, рассыпавшиеся прежде, чем успели набрать инерцию; военные новшества, потерпевшие поражение не из-за худшей организации, а из-за особенностей рельефа или климата. Это не обесценивает примеры, но напоминает, что организационная мощь является необходимым, но не всегда достаточным условием. Перечисленные решения сработали в том числе потому, что встретили подходящие обстоятельства. Тезис «историю двигают организационные технологии» означает, что победило то, что организовало людей эффективнее.

Экономический материализм Маркса поместил двигатель истории в производство. Организационные технологии возникают во всех четырёх сетях власти манновской модели — идеологической, экономической, военной и политической. Церковь — такая же организационная технология, как рынок. Монастырский устав бенедиктинцев81 с его жёстким распорядком дня, разделением труда и письменной отчётностью был организационным шедевром задолго до того, как те же принципы применил промышленный капитализм. Монголы при Угэдэе82 создали систему почтовых станций — ямов83, связавшую пространство от Пекина до Будапешта быстрее любой торговой сети. Организационная мощь не привязана к одному источнику.

История вследствие этого приобретает кумулятивный характер, но без заранее заданной цели. Организационные изобретения накапливаются. Письменность, деньги, бюрократия, однажды появившись, не исчезают. Исчезло линейное письмо Б84, схлопнулась денежная экономика в постримской Европе, но однажды решённая задача решается повторно, и письменность и деньги возникают вновь. Каждое следующее поколение наследует организационный инструментарий предыдущего и надстраивает его.

Вектор этого накопления не предрешён. Никто не планировал возникновения капитализма из средневековых торговых республик. Никто не предвидел, что порох лишит рыцарскую кавалерию военного смысла. Инструменты множатся, но карта будущего не нарисована заранее.

Редкие моменты, когда социальная динамика резко ускоряется, Манн именует «эпизодами»85 — моментами, когда новая организационная технология резко увеличивает чью-либо способность контролировать людей и территории. Фламандские пехотинцы при Куртре86 в 1302 году, остановившие цвет французского рыцарства, продемонстрировали военную новинку — плотный строй дисциплинированной пехоты — и показали, что бюргерская общинная организация способна произвести военную силу, способную конкурировать с феодальной. Это был организационный прорыв, и его последствия вышли далеко за пределы одного сражения.

Наконец, Манн ввёл понятие интерстициального возникновения87 — появления нового в промежутках между существующими структурами. Новые организационные технологии рождаются не в центре доминирующих институтов, а на их периферии, в зонах, до которых эти институты не дотягиваются. Буржуазия возникла в порах феодального общества. Раннее христианство организовалось в городских кварталах ремесленников, к которым римская администрация не проявляла особого внимания. Интернет вырос из академических сетей, которые ни одна корпорация не считала коммерчески значимыми. Периферия — лаборатория организационных инноваций, потому что там давление существующих структур слабее.

Но, чтобы двигаться дальше, нужно задать вопрос, который кажется элементарным. В чём специфика организационной проблемы в чистом виде?

У индивида организационной проблемы нет. Она решена биологически. Мозг принимает решение, нервная система передаёт сигнал, мышцы исполняют. Одно тело, одна воля, один центр управления. Когда тянешься за чашкой кофе, не нужно убеждать свою руку в том, что это хорошая идея.

Но как только два человека решают действовать вместе — нести бревно, охотиться, обрабатывать поле, — немедленно возникает вопрос: как из двух воль сделать одно действие? У пары, несущей бревно, нет общего мозга, который решал бы, когда повернуть, когда опустить его. Нет общей нервной системы. Есть два отдельных тела, каждое со своими ощущениями, каждое способное в любой момент бросить бревно и уйти. И тем не менее они несут его.

Масштабируйте эту ситуацию до десяти тысяч человек, строящих пирамиду, или до миллиона человек, платящих налоги, — и организационная проблема откроется во всей своей грандиозности. Коллективу нужно создать искусственный аналог того, что у индивида дано природой. Нужен «мозг» — кто-то, чьи сигналы признаются обязательными для остальных. Нужна «нервная система» — каналы, по которым решение доходит до исполнителей. Нужны исполнители, готовые действовать в соответствии с полученным сигналом, а не в соответствии со своим частным расчётом. Нужен какой-либо эквивалент единой воли — способ нейтрализовать конфликт между частными интересами и требованиями коллективного действия. Каждая организационная технология в истории — это конкретный ответ на этот набор вопросов.

Причём масштабирование не только воспроизводит ту же проблему, умноженную на число участников. С ростом масштаба возникают качественно новые трудности. Кто следит за теми, кто следит? Как решение, принятое наверху, доходит до нижних звеньев цепи, не исказившись? Как удержать от злоупотреблений тех, кому делегированы полномочия? Организационная проблема империи — не та же задача, которая стоит перед охотничьим отрядом, только в миллион раз сложнее. Это качественно другая задача, порождённая самим фактом превышения определённого порога сложности.

Здесь обнаруживается неустранимое противоречие, которое Манн зафиксировал метафорой «социальной клетки»88 Потребности принадлежат индивиду, а не коллективу. Голод — мой, не наш. Страх — мой. Коллектив для индивида — средство удовлетворения этих потребностей, и только. Но, чтобы коллектив работал как средство, индивид должен подчиниться, отдать часть своей воли, принять чужие решения как свои. Средство требует жертвы от того, кому оно служит. Индивид входит в коллектив добровольно, чтобы стать сильнее, и обнаруживает себя в клетке, из которой не может выйти без потери того, что коллектив ему даёт. «Вход стоит рубль, выход — два», — гласит русская поговорка. Это не историческая случайность и не злой умысел правителей. Организационная проблема не решается без ограничения свободы тех, чью деятельность она организует.

Степень этого ограничения, впрочем, не задана заранее. Она сама является переменной, которую разные организационные технологии устанавливают по-разному. Каким должно быть это ограничение и каков его объём — вот один из главных вопросов, который история заново задаёт при каждом новом изобретении.

Организационная проблема фундаментальна, универсальна и неустранима. Она стоит перед любым коллективом — от семьи до империи. В разные эпохи она решается по-разному, но не снимается никогда. Разнообразие её решений — организационных технологий — и составляет, если верить Манну, подлинное содержание истории.

Основной закон социального мира

Из анализа воли к власти и механизмов социальной организации следует то, что можно назвать основным законом социального мира. Формулировка проста: индивид стремится получить от коллектива больше, чем отдать; коллектив стремится взять от индивида больше, чем отдать. Это не моральное суждение, а описание столкновения сил, действующих в любом обществе89.

Первая часть напрямую вытекает из логики воли к власти. Отдать меньше — значит сохранить контроль над своим временем, силами и ресурсами. Получить больше — значит расширить контроль, приобрести ресурсы, защиту, возможности. Каждый индивид, действуя рационально, будет стремиться минимизировать вклад и максимизировать отдачу. Вторая часть требует уточнения. «Коллектив» — не субъект в буквальном смысле, у него нет сознания и воли. Но за ним стоят реальные люди — те, кто контролирует распределение и занимает командные позиции в иерархии. Разница между взятым и отданным — это их власть, богатство, привилегии. К этому добавляется нечто более безличное: сама структура, воспроизводящая себя, требует ресурсов на содержание аппарата, армии, инфраструктуры. Институт, однажды возникнув, стремится максимизировать приток ресурсов при минимизации отдачи — безо всякого злого умысла, просто в силу структурной инерции.

Этот конфликт неустраним. Нельзя создать общество, в котором каждый получает ровно столько, сколько отдаёт: часть неизбежно уходит на координацию. Нельзя создать общество, в котором все позиции равны: координация требует иерархии. Конфликт можно смягчить посредством легитимации, перераспределения и участия, но устранить его нельзя. Почему государства собирают налоги и содержат армии? Почему элиты держатся за власть? Почему утопические проекты терпят крах? Почему революции, свергающие одну элиту, порождают другую? Всё это — проявления структурного конфликта, заложенного в природе социальной организации.

Это утверждение нуждается не только в теоретическом обосновании, но и в проверке на реальном материале человеческих коллективов. Такую проверку провёл один из самых неудобных мыслителей XX века, причём провёл её не в архивах и библиотеках, а живя внутри самого масштабного социального эксперимента в истории.

Александр Зиновьев90 был логиком по образованию. В социальный анализ он привнёс то, что логик привносит в любую область: безжалостное разделение между тем, каким общество должно быть согласно своим декларациям, и тем, каким оно неизбежно будет согласно своей механике. Советский строй оказался для него идеальным материалом — не потому, что был хуже других, а потому, что попытался рационально организовать решительно всё и тем самым обнажил механизмы, которые в других обществах скрыты стихией рынка, традицией или индивидуализмом. Когда всё регламентировано, всё видно.

Советская власть выслала его за сатирическую энциклопедию коммунальной жизни — «Зияющие высоты». Западная публика приняла его как антисоветского диссидента, а он тут же принялся с той же язвительностью препарировать западное общество. Либералы записали его в реакционеры, патриоты — в русофобы, марксисты — в ренегаты, антимарксисты — в скрытые коммунисты. Это симптоматично, хотя само по себе не доказывает правоты метода: можно быть одинаково неудобным для всех и при этом одинаково ошибаться. Показательнее другое: его предсказания о поведении советских институтов подтверждались наблюдениями других исследователей, работавших независимо и с иных позиций. Когда изучаешь не идеологии, а устройство коллективов, то, что обнаруживается, не нравится никому, потому что не щадит никого.