Происхождение Левиафана. Биологические и интеллектуальные источники социальной власти

Статус в иерархии — это своего рода измерение степени социального контроля. Доминантная особь контролирует доступ к ресурсам: пище, партнёрам, безопасным местам. Она может прогнать, наказать, принудить других. Подчинённая особь избегает конфликтов и довольствуется остатками. Серотонин — биохимический маркер социального контроля. Он коррелирует с положением в иерархии, будучи встроенным в механизм, который это положение поддерживает или подрывает.

У людей картина сложнее. Мы не живём в стабильных иерархиях, как павианы; статус многомерен, а социальных контекстов множество. Но базовая связь сохраняется. Низкий социальный статус ассоциируется с более низким уровнем серотонина, повышенным риском депрессии и тревожных расстройств. Хронический опыт подчинённости и унижения — не просто неприятное переживание. Это нейрохимическая травма, которая меняет работу мозга.

Окситоцин47 — молекула привязанности и доверия. Он выделяется при прикосновениях, объятиях, кормлении грудью. Тем самым он создаёт ощущение близости и принадлежности. Если повысить его уровень с помощью назального спрея, люди становятся доверчивее и охотнее соглашаются. Окситоцин — особая стратегия контроля. Это не прямое воздействие на мир и не доминирование, а связь с тем, кто обеспечивает безопасность.

Вернёмся к симбиозу матери и ребёнка. Младенец слаб и полностью зависим. Напрямую контролировать мир он не может, но может установить связь с тем, кто этот мир контролирует. Привязанность — это первичная форма делегирования контроля. Мать обеспечивает ту безопасность, которая была утрачена в ходе перинатальной катастрофы, восстанавливая посредством связи ощущение предсказуемости. Окситоцин обеспечивает эту связь биохимически. Он побуждает младенца искать близости, а мать — откликаться.

Во взрослой жизни окситоцин выполняет ту же функцию. Романтическая любовь, дружба, чувство принадлежности к группе — формы симбиоза, попытки воссоздать посредством связи то ощущение безопасности, которое было связано с матерью. Всё это работа окситоцина, но действует он не в одиночку. Дофамин обеспечивает предвосхищение встречи, вазопрессин48 — долгосрочную парную привязанность, серотонин — устойчивость связи. Каждая форма близости — целый молекулярный ансамбль, и окситоцин в нём только первая скрипка.

Окситоцин — не универсальная молекула доброты. Он усиливает привязанность к своей группе, но усиливает и враждебность к чужим. К «своим» он делает нас внимательнее, но к «чужим» это не относится. Окситоцин возводит границу между «мы» и «они». Солидарность внутри группы легко сочетается с агрессией к чужакам.

Это имеет прямые следствия для понимания социальной истории. Молекула, связывающая мать и ребёнка, скрепляет боевое братство, делает солдата способным умереть за товарища. Она же питает ненависть к чужаку, угрожающему семье. Граница между «мы» и «они» — не культурный предрассудок, который можно преодолеть просвещением. Это нейрохимическая конструкция, встроенная в структуры психики. Культура, образование и институты способны существенно смещать и переопределять эти структуры, расширяя круг тех, кого мы воспринимаем как «своих». Но работа по расширению этого круга требует большего, чем правильные убеждения. Она требует систематических условий, которые постоянно переписывают границы, заданные нейрохимией по умолчанию. Тезис о том, что цивилизация обеспечивается постоянной работой, в то время как сама жизнь задана врождёнными свойствами, — один из важнейших в этой книге.

Самые страшные коллективные преступления в истории совершались людьми, способными на глубокую любовь и самопожертвование. Но всё это было обращено исключительно внутрь своей группы. Молекула, делающая нас способными любить, делает нас способными и убивать. Окситоцин не объясняет, почему в одних обстоятельствах дело оборачивается геноцидом, а в других — нет. Здесь в игру вступают идеология, политическая организация, дефицит ресурсов, пропаганда и целенаправленная дегуманизация. Но нейрохимия задаёт психологическую возможность: одни и те же люди, глубоко любящие своих, способны систематически уничтожать чужих — не вопреки своей человечности, а отчасти благодаря ей.

Все четыре молекулы — дофамин, кортизол, серотонин, окситоцин — работают вместе, образуя сложный комплекс взаимозависимостей. Они обеспечивают разные стороны стремления к контролю: дофамин мотивирует посредством предвосхищения, кортизол и норадреналин мобилизуют при угрозе, серотонин маркирует позицию в иерархии, окситоцин скрепляет связи с близкими.

Стремление к контролю — воля к власти — не одна эмоция и не единый импульс. Это согласованная работа множества систем, задача которой — сделать мир предсказуемым и соответствующим ожиданиям организма.

Медитативные практики, снижающие реактивность, измеримо меняют баланс тех же систем: опытные созерцатели демонстрируют иную конфигурацию кортизольного ответа, иные паттерны активности дофаминовой системы и иную плотность серотониновых рецепторов. Аскетическая работа над собой — не отказ от нейрохимии контроля, а её иная настройка. Тот, кто уменьшает зависимость от внешнего, перестраивает те же молекулярные контуры, посредством которых завоеватель расширяет зону своего воздействия на мир.

Базовые эмоциональные системы, обеспечивающие контроль

Нейробиолог Яак Панксепп49 посвятил жизнь изучению эмоций у животных и рассматривал их как врождённые нейронные системы, общие для всех млекопитающих и встроенные в глубинные структуры мозга. Эти системы не формируются в процессе обучения. С рождения они обеспечивают базовые формы взаимодействия с миром. Панксепп выделил семь таких систем — семь способов установления и поддержания контроля над обстоятельствами.

SEEKING — система поиска и исследования. Она запускает активное освоение среды, любопытство, тягу к новому. На ней держится поведение ребёнка, впервые трогающего предметы, и взрослого, создающего нечто небывалое. Нейрохимически она связана с дофамином и расширяет зону контроля, превращая неизвестное в известное и доступное.

FEAR — система страха, включающаяся при угрозе. Она реагирует на возможность утраты жизни, безопасности или ресурсов и мобилизует организм для избегания опасности. Страх защищает имеющийся контроль. Его патологические формы возникают, когда угроза постоянно ощущается без реальных оснований.

RAGE — система ярости, возникающая при фрустрации и блокировке действия. Когда цель недостижима из-за препятствия, включается агрессия, направленная на его устранение. Гнев выражает активное сопротивление утрате контроля и возможен там, где ещё остаётся шанс на борьбу.

CARE — система заботы, обеспечивающая родительское поведение и поведение, связанное с привязанностью. Благодаря ей благополучие другого включается в собственную зону ответственности. Забота расширяет контроль, размывая границу между собой и другим и превращая чужие потребности в собственные задачи.

PLAY — система игры, в которой навыки отрабатываются без реального риска. Игра — это тренировка контроля, гибкости и умения приспосабливаться к неожиданному, подготовка к будущим реальным ситуациям.

LUST — система сексуального влечения. Она связана не только с размножением, но и с динамикой выбора, инициативы и доминирования. Благодаря ей реализуется контроль над воспроизводством и продолжением рода.

PANIC/GRIEF — система паники и горя, реагирующая на утрату привязанности. Паника направлена на восстановление связи, а горе возникает, когда восстановление невозможно. Это реакция на разрушение опоры, обеспечивавшей безопасность и предсказуемость мира.

Все семь систем Панксеппа поддаются единому прочтению — как разные проявления стремления к контролю над обстоятельствами. SEEKING расширяет контроль, FEAR его защищает, RAGE борется за него, когда на пути встаёт препятствие, CARE распространяет его на других, PLAY его отрабатывает, LUST распространяет на воспроизводство, PANIC/GRIEF сигнализирует о его утрате вследствие разрушения привязанности.

Из этого не следует, что все эмоции «по существу» представляют собой одно и то же. Они различны по переживанию, нейронным субстратам и функциям. Но организованы они вокруг одного центрального принципа — соотношения между предсказаниями организма и реальностью, между стремлением контролировать мир и способностью это делать.

Два вектора стремления к контролю

Камень не сопротивляется нашей работе с ним, ибо не обладает волей, не скрывает намерений и не мстит. Зато он подчиняется физическим законам — гравитации, инерции, трению. Если эти законы известны, поведение камня предсказуемо. Его можно поднять, бросить, обработать, встроить в конструкцию.

Контроль над природой — вопрос знания и технологии. Чем глубже понимание физики, химии и биологии, тем точнее предсказание природных процессов. Чем совершеннее орудия — от каменного топора до ядерного реактора, — тем шире возможности переделывать природу под свои нужды. История человечества есть история роста такого контроля: приручение огня, одомашнивание растений, изобретение колеса, металлургия, пар, электричество, генная инженерия. Каждый шаг расширяет зону предсказуемости, делает мир немного послушнее человеческой воле.

Человек, конечно же, не камень и не вещь какого-либо рода. Он сам является носителем воли к власти и потому способен намеренно обмануть ожидания, скрыть мотивы, подчиниться внешне, но выжидать подходящего момента для реванша. Контроль над человеком — это способность влиять на чужие решения, принуждать к нужному поведению, заключать договоры и обеспечивать их выполнение.

Различение мира вещей и мира людей — не умозрительная конструкция. Мозг обрабатывает их по-разному, при помощи разных нейронных систем. Одни области специализируются на обработке физических характеристик объектов: веса, формы, траектории. Другие работают с людьми и их внутренними состояниями — намерениями, убеждениями, эмоциями. Повреждение первых нарушает способность обращаться с предметами, но сохраняет понимание людей. Повреждение вторых приводит к аутизму — расстройству, при котором человек прекрасно справляется с вещами, зато плохо понимает чужие намерения.

Здесь можно перейти к двум векторам воли к власти. Первый направлен на контроль над природой и обеспечивает стремление сделать физический мир предсказуемым и подвластным. Он реализуется посредством орудий, труда и знания законов природы. Человек, возделывающий поле, строящий дом или ставящий научный опыт, во всех этих случаях осуществляет один и тот же тип воздействия на среду. Второй вектор отвечает за контроль над другими людьми, за стремление сделать окружающих предсказуемыми и направить их действия в нужное русло. Он реализуется в личных отношениях, в деятельности институтов и в принуждении.

Оба вектора связаны. Контроль над природой требует кооперации: построить пирамиду или запустить космический корабль в одиночку не получится. Кооперация же немедленно порождает вопрос координации — как обеспечить согласованность действий, как распределить задачи и результаты. Это уже вопросы контроля над социумом. Верно и обратное. Тот, кто держит в руках ресурсы — землю, пищу, оружие, — имеет власть над теми, кто в них нуждается. Материальная база — не единственная опора социальной власти, но фундамент надёжный.

Социальность, таким образом, осуществляется одновременно как сотрудничество и как конфликт. Другие нужны, потому что в одиночку не выжить, потому что многие цели достижимы только сообща. Но с теми же другими приходится конкурировать, поскольку каждый стремится контролировать обстоятельства своей жизни, а в обстоятельства жизни одного человека почти всегда входит другой человек, также стремящийся к контролю. Родитель хочет послушания — ребёнок хочет автономии. Работодатель хочет максимальной отдачи за минимальную плату — работник хочет обратного. Правительство ищет порядка — граждане ищут свободы. На всех уровнях, от семьи до международных отношений, взаимодействие выстраивается как сплетение кооперации и конфликта, симбиоза и господства.

Краткое описание цивилизации

Каждое поколение получает в наследство накопленные результаты чужого труда и опыт в форме знания. Технологии и институты — застывший труд предков, который продолжает работать без повторения затраченных ими усилий. Цивилизация есть капитализированная власть над природой плюс наработанные принципы распределения коллективного капитала. Мы как вкладчики в общее дело получаем с этого капитала доход в соответствии с нормами своей цивилизации.

Знакомый с трудами Майкла Манна читатель обнаружит здесь описание коллективной и дистрибутивной власти. А вот понятие «капитал» берётся здесь в смысле Пьера Бурдьё50, а не Маркса или финансовой теории. Французский социолог расширил его далеко за пределы денег и собственности. Капитал у него — любой накопленный ресурс, дающий преимущество в конкурентной борьбе за положение в обществе и способный воспроизводить себя. Бурдьё различал несколько форм: экономический капитал — деньги и имущество, культурный — образование и вкус, социальный — связи и репутация, символический — авторитет. Все они обратимы друг в друга, хотя и не без потерь.

Главное свойство любого капитала — накапливаться и передаваться. Его наличие придаёт владельцу ускорение, при этом сам капитал на ходу меняет формы. Тот, кто уже обладает культурным капиталом, легче приобретает финансовый, а вошедший в нужные социальные сети получает доступ к ресурсам, закрытым для посторонних.

Когда в этой книге говорится о «капитализированной власти над природой», имеется в виду накопленный и передающийся из поколения в поколение контроль в виде орудий, технологий, институтов, знаний и моральных категорий. Цивилизация и есть этот капитал, работающий поверх усилий тех, кто его создал.

Нейрофизиология социальности

До сих пор мы рисовали теоретическую картину индивида, который пытается контролировать физический мир, движимый волей к власти. Но это лишь часть модели. Мы не рождены одиночками. Человеческий мозг изначально настроен на других людей. Коллективизм — не культурное приобретение, не надстройка над биологическим ядром.

Новорождённому несколько часов от роду. Он ещё не держит голову. Ему показывают карточки: круг, квадрат, хаотичный узор, схематичное лицо. Взгляд задерживается на лице дольше всего. Мозг новорождённого уже умеет выделять паттерны, характерные для человеческого лица. Навык этот не приобретён, а врождён.

Более того, новорождённый способен к примитивной имитации. Если взрослый, глядя на младенца, высовывает язык, младенец спустя некоторое время тоже высовывает язык. Мозг сопоставляет действие, увиденное у другого, с собственным телом и воспроизводит его. Следовательно, у мозга новорождённого уже есть некоторое представление о соответствии между чужим телом и своим.

Младенец различает голос матери. Он поворачивает голову к знакомому звуку, успокаивается, услышав его. На резкую интонацию реагирует беспокойством. Всё это происходит задолго до того, как сложатся языковые навыки и придёт понимание слов.

Открытие зеркальных нейронов в 1990-х годах итальянским нейрофизиологом Джакомо Риццолатти51 и его коллегами стало прорывом в понимании социального мозга. Зеркальные нейроны — это класс нейронов, которые активируются в двух случаях: когда я сам совершаю действие и когда наблюдаю, как это действие совершает другой.

Если взять чашку, в моторной коре активируются области, управляющие движением руки. Но стоит увидеть, как чашку берёт другой человек, и те же области активируются снова. Я не двигаюсь, моторный выход заблокирован, но мой мозг симулирует действие другого, проигрывает его внутри себя. Зеркальные нейроны — основа эмпатии и социального обучения. Я понимаю, что вы делаете, потому что мой мозг моделирует ваше действие изнутри, словно я сам его совершаю. Новому движению можно научиться, наблюдая за другим. Мозг уже репетирует его.

Конечно, первоначальный энтузиазм вокруг зеркальных нейронов поутих. Гипотеза о том, что они составляют нейронную основу эмпатии, была слишком красивой и потому стала популярной слишком быстро. Последующие исследования показали, что картина сложнее. Эмпатия требует нескольких параллельных систем, а зеркальные механизмы — лишь один из её компонентов.

Тем не менее кое-что твёрдо установлено. Мозг действительно связывает наблюдение за действием с его внутренней симуляцией. Эта связь реальна и участвует в имитации и базовом эмоциональном отклике на чужое состояние. Механизм существует. Он лишь не столь прямолинеен, как казалось в первые годы после открытия.

Другой человек — не объект вроде камня. Это агент52, существо с намерениями, чьи поступки нужно предсказывать, а значит, необходимо понимать его цели. Зеркальные механизмы — один из инструментов, которые мозг использует для этого. Симуляция чужого действия изнутри даёт первичную зацепку. Полная картина шире и включает системы, напрямую не связанные с моторной имитацией, но принцип внутреннего моделирования чужого действия остаётся ключевым.

Граница между собственным телом и внешним миром складывается очень рано, задолго до того, как ребёнок научится говорить. Слов «я» и «ты» он ещё не знает, но его мозг уже проводит это разграничение. Работает это следующим образом. Мозг получает два потока сигналов: от собственного тела — ощущения положения конечностей и состояния внутренних органов — и извне — от органов зрения, слуха и осязания. Когда я двигаю рукой, я посылаю команду мышцам и тут же получаю обратную связь от руки. Мозг сопоставляет команду с обратной связью. Если они совпадают, это моё действие. Если я вижу движущуюся руку, не посылая никакой команды, это чужое действие. Граница между Я и не-Я — это граница между тем, что я могу контролировать, и тем, что мне неподвластно.

Эта граница — базовая нейрофизиологическая настройка, без которой адаптивное поведение невозможно. Организм, неспособный отличить свои действия от внешних событий, не может эффективно действовать в мире.

Первый Другой, которого встречает младенец, — мать. Её лицо, голос, запах и прикосновения становятся первыми объектами, которые мозг учится распознавать как чужие и одновременно жизненно важные. Мать — первая модель Другого, прототип всех последующих отношений.

Джон Боулби и его последователи показали, что типы привязанности53, складывающиеся в первые годы жизни, обладают устойчивостью. Надёжная привязанность — мать откликается на потребности, а ребёнок уверен в её доступности — формирует базовое доверие к миру. Тревожная привязанность — мать ведёт себя непредсказуемо — порождает постоянную тревогу об отношениях и страх быть брошенным. С избегающей привязанностью дело обстоит иначе. Мать холодна и отстранена, поэтому ребёнок вырабатывает стратегию самодостаточности. Потребность в близости при этом не исчезает, но подавляется.

Эти паттерны воспроизводятся во взрослой жизни. Люди с надёжной привязанностью легче строят близкие отношения и не паникуют при временных разлуках. Люди с тревожной привязанностью постоянно ищут подтверждений любви и боятся быть брошенными. Те же, чья привязанность в детстве была избегающей, во взрослом возрасте, как правило, дистанцируются от партнёров и ценят независимость превыше близости.

Всё это не означает жёсткого детерминизма. Опыт взрослой жизни способен изменить сложившиеся схемы. Но первые отношения с матерью становятся шаблоном, сквозь который мозг интерпретирует все последующие социальные взаимодействия.

Социальное вырастает из индивидуального — по крайней мере, в том смысле, что без биологической готовности к привязанности, распознаванию намерений и переживанию отвержения как боли никакой социальной жизни не возникло бы вовсе. Мы будем проводить эту мысль настойчиво. Для рождения коллектива не нужен общественный договор как исходный акт: базовое тяготение людей друг к другу предшествует любым договорённостям и составляет их нейрофизиологическую почву. Конкретные формы социальной организации — институты, право, государство — не произвольны. Они воспроизводят в другом масштабе те же структуры, которые действуют внутри одной психики.

Здесь уместно вспомнить принцип фрактальности. Фрактал — это объект, чья структура повторяется при изменении масштаба: ветвь дерева устроена так же, как дерево целиком; береговая линия залива повторяет береговую линию континента. Применительно к социальной жизни это означает следующее. Механизмы, регулирующие отношения между двумя людьми, — иерархия и близость, доверие и страх отвержения, борьба за статус и потребность в принадлежности — воспроизводятся на уровне малой группы, затем на уровне института и государства. Меняется масштаб, меняются имена участников, усложняются процедуры. Логика остаётся той же. Государство не изобретает новых страстей — оно канализирует старые. Это не означает, что государство сводится к психологии индивида. Между нейроном и парламентом лежат слои истории, экологии и технологии, которые ещё предстоит рассмотреть. Но несущие балки конструкции остаются теми же.

Цивилизация в этом смысле является масштабным социальным интерфейсом, призванным компенсировать последствия перинатального стресса при помощи механизмов коллективного контроля.

Насколько глубоко и буквально социальность встроена в человеческий мозг, показывают нейробиологические исследования. В 2003 году группа учёных под руководством Наоми Айзенбергер54 из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе провела эксперимент, ставший классическим. Испытуемые играли в компьютерную игру, в которой трое игроков перебрасывали друг другу виртуальный мяч. Двое других «игроков» были программами. В какой-то момент программы переставали бросать мяч реальному участнику и перебрасывали его только между собой. Когда испытуемый выбывал из игры, у него активировались те же области мозга, что и при физической боли.

Таким образом, социальное отвержение — даже в такой тривиальной форме, как исключение из виртуальной игры с незнакомцами, — задействует те же нейронные цепи, которые участвуют в обработке физической боли: переднюю поясную кору и передний отдел островковой доли. Когда мы говорим «душа болит» или «мне больно от твоих слов», это не просто метафора — за этими словами стоит реальное нейронное перекрытие. Речь не идёт о тождестве. Последующие исследования уточнили, что перекрытие частичное, а субъективный характер двух видов боли различается. Но факт, что мозг отвечает на социальное отвержение теми же системами, которые регистрируют физическое повреждение, — уже красноречивая анатомия.

Показательны и данные о болеутоляющих. Исследование Де Уолла55 и его коллег показало, что люди, принимавшие парацетамол в течение нескольких недель, сообщали о меньшем числе переживаний социальной боли по сравнению с теми, кто принимал плацебо. Результат любопытный, хотя и не окончательный: последующие репликации дали противоречивые данные, и вопрос о том, снижают ли обезболивающие социальное страдание напрямую, остаётся открытым. Тем не менее сама попытка такого исследования симптоматична. Она исходит из гипотезы о единстве болевых систем, достаточно правдоподобной для того, чтобы её проверять. Впрочем, для этого вывода данные науки необязательны: каждый может вспомнить, насколько тяжела душевная боль.

Для столь общественного существа, как человек, исключение из группы исторически означало гибель. Одиночка в саванне плейстоцена не выживал. Один человек не проведёт загонную охоту на крупного зверя и не вырастит младенца, ибо потребности человеческого детёныша превосходят возможности одной матери. Одиночество убивало неизбежно и быстро.

Мозг встроил социальную потребность в систему боли. Отвержение и одиночество регистрируются им как сигнал угрозы того же типа, что и сигнал от повреждённой ткани или нехватки кислорода. Перетерпеть этот сигнал — значит игнорировать пожарную тревогу, убедив себя, что запах дыма не опасен.

Хроническое одиночество убивает — судя по всему, буквально. Метаанализы Холт-Лунстад56 и её коллег показывают, что социальная изоляция ассоциирована с повышенным риском преждевременной смерти. По силе связи этот эффект сопоставим с курением и заметно превосходит ожирение или отсутствие физической активности. Одинокие люди чаще болеют, медленнее выздоравливают, имеют более высокий уровень воспаления и более слабый иммунитет; у них выше риск сердечно-сосудистых заболеваний, деменции и депрессии. Это корреляционные данные: одиночество часто сопутствует депрессии, низкому достатку и плохому уходу за собой, поэтому распутать причины и следствия непросто. Но масштаб и воспроизводимость картины таковы, что игнорировать её невозможно.